Гибель профессии

Мои муки заключались в вечных поисках наличных денег. И моя восьмилетняя дочка Людочка… Ах, я, кажется, совсем забыл о ней упомянуть. Да, в детском доме росла прелестная девочка, моя дочь от мимолетного брака с некоей Анютой (фамилия ее утрачена), которая в тот сезон работала в цирке, участвуя в пантомиме. «Гром и молния». Анюта уехала с цирком неизвестно куда, а девочку имела нахальство оставить у меня. Она меня бросила с ребенком на руках!

До сих пор денег не хватало мне одному, а теперь — нам обоим. Я готов был терпеть лишения, но подвергать им ребенка?! Словом, я сказал моей фактической жене — доценту: ты меня любишь? Хорошо. Значит, ты должна любить и мою дочь. Усынови ее по всем правилам, и ты докажешь свою любовь!

Вера Ивановна — так звали доцента — была, признаться, по уши влюблена в меня и согласилась с радостью. Все равно, сказала она, мы будем жить одной семьей, и твоя Людочка будет моей дочкой!

Словом, она оформила удочерение, после чего у меня вдруг пропала охота оформить наш брак или даже продолжать его явочным порядком. Я перестал ездить к Вере Ивановне в областной город и взял из детского дома свою малолетнюю дочку. Потом ее маме de jure я предъявил иск об алиментах в размере 25 процентов ее довольно изрядного оклада — четыреста рублей в месяц. Суд присудил мне сто рублей впредь до совершеннолетия дочки, то есть на десять долгих лет, причем в адрес ответчицы были сказаны судьей строгие слова: «Что же это, гражданка? Раз удочерение произведено, извольте нести материнскую заботу! Вы — полноправная мать! Почему же вы не даете добровольно деньги на содержание ребенка? Нехорошо!»

Отношения мои с Верой Ивановной были, в общем, нарушены.

Будучи не в силах переносить одиночество, я вновь женился, на этот раз на очень милой юной девушке Кате, медсестре. Положительно, мне присуще какое-то тяготение к медперсоналу!

Итак, я получал каждый месяц сто рублей от доцента и мог припеваючи жить с медсестрой. Но на этот раз в дело вмешалась общественность, и суд признал и свое решение об алиментах с доцента и самое удочерение недействительными, ввиду того что Вера Ивановна якобы действовала под влиянием обмана. Какая узость мысли! Это был удар из-за угла!..

На полях этого показания прокурор сделал пометку: «Привлечь за мошенничество». Туркину он предложил дать подробные объяснения, чем закончился задуманный им обман с изданием чужого романа. Туркин поблагодарил прокурора за то, что ему напомнили «об интересной странице его биографии» и написал:

«Я порешил не торопить своего редактора. Книга созреет (порукой был тонкий вкус покойного редактора „Мира божьего“)».

Пока же я подбирал те крохи, которые подбрасывала мне судьба. После того как из-за беззаконного решения суда мне перестали платить алименты, я перебивался ненапечатанными ругательными рецензиями и такими же фельетонами, черновики которых я показывал заинтересованным лицам и иногда срывал с них куш. Чаще я терпел неудачу. Трудно было нормально работать в таких условиях…

Вскоре я получил из областного отделения союза писателей приглашение приехать для беседы о моей повести.

Никаких дальнейших подробностей в письме не было, и я, несколько обеспокоенный, поехал в областной город.

Здесь меня ожидал разгром!

Как от публики, так и от меня устроители «обсуждения новой исторической повести начинающего автора» скрыли суть дела. Все было поначалу вполне благопристойно и ничто не предвещало катастрофы. Гуниядин подал мне холодную руку, а тот товарищ, который принимал меня здесь и который оказался поэтом Киреевым, довольно вежливо буркнул мне:

— А! Приехали! Садитесь.

Зазвонил колокольчик, все вошли, толкаясь в дверях, в комнату-зал, меня усадили в президиум и тут только я заметил Сурена, который почему-то даже не подошел поздороваться.

Председательствовал суровый поэт Киреев, который, как выяснилось, возглавлял не то секцию, не то комиссию по работе с молодыми. Он оглядел собрание и сразу же без всякого вступления предоставил слово Сурену Ивановичу.

Этот предатель подошел к столику, держа в руках мою рукопись и какую-то книгу в переплете. Увы! Я очень скоро узнал, что эта книга и есть номер журнала «Мир божий» с повестью о Степане Разине!

С видом шестидесятника прошлого века, не ведающего зла в своем сердце, этот проклятый Сурен читал под общий хохот отрывки из моей рукописи, а затем — соответствующие отрывки из «Мира божьего», и мне хотелось вместе с Демоном восклицать: «Проклятый мир! Презренный мир!»

Самое неприятное заключалось в том, что я не мог уйти: в комнате была чудовищная теснота. Только потом я узнал, что Сурен обегал своих знакомых и зазывал их: «Приходите! Будет зрелище достойное богов!»

И все шли и шли. Даже когда уже мое распятие на кресте кончилось, и я, плетясь в хвосте оглядывающейся на меня публики, протискивался к выходу, в вестибюле здания я увидел новую толпу, стремящуюся наверх.

— У нас пригласительные билеты! — шумели люди. — Мы тоже хотим послушать!

— Говорят, он написал гениальное произведение! — вздыхала какая-то литературная дама в пенсне.

Толпа, напиравшая сверху, и толпа, сдерживаемая внизу двумя-тремя служителями, стиснули меня, и я вырвался на улицу едва живой[1].

Беда не приходит одна. Дома меня уже поджидал следователь и я узнал, что мне инкриминируется взятка, полученная в здании почты от завмага крупнейшего в Н. продуктового магазина. Я расскажу вам, гражданин прокурор, и эту страницу моей жизни, тем более, что вам уже не придётся вернуться к ней.

Завмаг Кистунов продавал кетовую икру, значащуюся товаром второго сорта, за первый сорт. Разницу, которая составляла около пятисот рублей, он, по моим сведениям, присвоил. Но лжива человеческая натура! Я имел все психологические основания предполагать и даже быть уверенным в том, что Кистунов разницу в ценах клал в карман, и именно в свой карман, а не в государственный. Однако Кистунов настолько напорченный человек, он до такой степени действует извращенно, что вместо естественного пути: рука — касса — свой карман, он, оказывается, официально и с самого начала, еще на базе, признал икру первосортной и переоценил ее, причем все, решительно все деньги поступили в кассу магазина! Можно ли больше подводить человека, чем сделал Кистунов со мною?!

А я, еще не потеряв тогда веры в людей, написал о Кистунове фельетон под заголовком «Завмаг-фокусник» и, зайдя в магазин, показал рукопись как бы невзначай самому Кистунову. Тут же мы сговорились на двухстах рублях, которые Кистунов принесет мне после закрытия магазина за то, конечно, чтобы я не печатал фельетона. Местом свидания я назначил почтамт.

Он, действительно, принес, но тотчас ко мне подошел милиционер, переодетый в штатское, и отобрал деньги, причем номера купюр были заранее известны.

Я уже начал забывать эту историю, как вдруг меня вызвали в суд и осудили.

Просидел я недолго. Я попросил одного любезного вора, отбывавшего наказание в одной со мною камере, похлопотать за меня перед той неведомой мне организацией, которая собиралась взять его на поруки:

— Что им стоит заодно выручить и меня? Скажи, что я исправлюсь. Теперь ведь это модно!

Этот железный довод сокрушил все препятствия и вскоре я вышел на свободу, так и не узнав названия облагодетельствовавшей нас обоих организации.

В этот момент меня волновало совсем другое, а именно: сомнение в порядочности женщины вообще и той женщины в частности, которая была, но не числилась моей женой до ареста и суда.

С сильно бьющимся сердцем я переступил порог комнаты Клавы. В комнате было неуютно. Когда я открыл дверь, Клава одетая лежала на кровати и ревела. Увидев меня, она ахнула и как завороженная продолжала лежать, пяля на меня глаза. Я молча подошел к шкафу, распахнул его и с чувством негодования убедился в худших своих предположениях.

— Где мой новый двухбортный костюм? — спросил я вне себя.

И что же! Она же возмутилась и, вскочив с постели, набросилась на меня с упреками:

— Пока ты по тюрьмам сидел, я полторы смены работала! А на тебя не настачишься! Разносолы требуешь! Икру тебе носила!

Сказав железным голосам: «Все между нами кончено!» — я стремительно удалился.

На улице я успокоился и пришел к выводу, что все к лучшему. Я давно уже разочаровался в этой мещанке. Было превосходно, что она сама дала мне такой серьезный повод для расставания. Передо мной стояли проблемы, которые я должен решить без помех!

Прежде всего мне надо было подумать о новых путях к богатству.

Тернисты и непроходимы тропинки бедствий! А я уже терпел бедствие: очень скоро скромные ресурсы мои подошли к концу, у меня только и оставалось, что располагающая внешность и единственный костюм, который, надо сказать, начал меня беспокоить, оказавшись гораздо менее выносливым, чем его хозяин. Приближающаяся старость украсила меня, эффектно посеребрив мои кудри, а на брюках одряхление проявилось менее эстетично…

Я задался целью выяснить для самого себя источники и пределы личного обогащения, возможного в наши дни. Должно же быть нечто вроде тех «запасных выходов», которые во время пожаров спасают людей в театрах. Вот я сейчас горю и сгораю от лихорадочного желания сжимать в руках аккуратные банковские пачки сторублевок, толстые, благословенные пачки. Неужели я должен погибнуть на этом валящем огне без всякой надежды? Нет! Этому не бывать.

Стиснув пылающую голову руками, я думал. Я думал день, я думал два. Я думал над простым и таким необычайно сложным вопросом: как разбогатеть?!

Спекуляцию я отверг: у меня не было оборотного капитала. Откуда я достану картины староиспанских мастеров, настоящие кружева «шантильи» и бархат, тканный золотой нитью из настоящего золота?! А между тем, казалось мне, именно эти и им подобные изысканные предметы и являются настоящим спекулятивным товаром. Великолепный спрос на них существует главным образом среди группки людей, решительно не знающих куда им девать то самое, чего так мне не хватает. Но дело в том, что этих людей с большими деньгами, во-первых, мало, а во-вторых, даже и эту группку наша общественность (куда от нее денешься?!) сумела заметить и разоблачить на страницах газет. Положительно, человеку моих взглядов и способностей стало на Земле так тяжело дышать, как будто я попал на Луну!..

Да, мне не хватало денег, и я умирал от желания их иметь в избытке. В моем положении требовалась скорая помощь, а не медлительная терапия. Но, кстати, о терапии: существует, клянусь, существует такой способ лечения, который должен меня спасти, хотя лечить будут не меня, а я сам буду лечить! Стоп! Выход найден! Есть способ обогащаться в наши дни! Есть!

Прокурор, надеюсь, уже понял мой план. Я решил немедленно начать прием больных. Конечно, я не врач, но разве не существует большой контингент больных, которые предпочитают лечиться не у врача, а у знахаря? И разве не процветают иной раз те врачи, которые переняли знахарские приемы?

Прежде всего, требуется внушительная внешность. Этого у меня в избытке. Некоторое знание латинских терминов — и это у меня есть: со времен гимназии у меня застряло в голове несколько латинских слов. Две-три бутыли с окрашенными безвредными жидкостями и некоторое количество аптекарских пузырьков — и на это у меня хватит денег. Но дальше начинался мрак. Где та квартира, которая должна внушить доверие пациенту, где та солидная женщина с высокой грудью и в дорогой шали, молча и величаво открывающая двери? Наконец, где тот аппарат рекламы, который, безотказно действуя, будет доставлять к моим дверям толпы жаждущих исцеления?

Гениальная затея рушилась из-за пустяков. Я с горечью вспоминал блестящие успехи знаменитого дяди Власа, сельского целителя, безграмотного бородатого старика, к которому съезжались издалека ради того, чтобы получить пузырек некипяченой воды. Большие деньги нажил дядя Влас, пока в дело не вмешалась официальная медицина. Тогда он заявил:

— Я никого не обманываю! Моя целительная травка «кузя» очень даже помогает от многих недугов. Желаете убедиться? Дайте какого угодно пациента по вашему выбору и полгода срока.

И что же? Глубокомысленные районные здравотдельцы решили испробовать силу «народной медицины». Где-то разыскали молодого человека, донельзя ожиревшего. Он весил 120 килограммов, ел за троих и задыхался от жира. Никакие средства официальной медицины здесь не действовали.

Когда дяде Власу привели толстого, как протопоп, юношу, врачеватель охнул, потом поскреб в бороденке и велел оставить его наедине с пациентом. Все вышли, а пациент уставил в дядю Власа безразличный взор.

— Вот что, — внушительно сказал дядя Влас, — слухай сюда. Помрешь ты, миленок, не позже чем через полгода. Всего тебе и жизни, что осень да полземы. Чуешь?

Юноша изменился в лице. Багровый цвет почти полностью исчез и уступил место серому с примесью синьки.

— А… а что у меня? — спросил он охрипшим голосом.

— Рак живота у тебя, потому и толстеешь, — авторитетно пояснил лекарь. — Помрешь, ничем помочь не могу. Иди!

Шатаясь от горя, пациент удалился, а ожидавшим в другой комнате здравотдельцам дядя Влас твердо обещал, что не позже чем через полгода юноша станет тонким, как тростинка. Как и почему — это уж его, лекаря, дело.

Время шло, а толстый юноша, потеряв всякий аппетит и впав в отчаяние, худел, худел… Еще задолго до истечения оговоренного полугодичного срока здравотдельцы ощупали и оглядели пациента и, пожимая плечами, сказали:

— По-видимому, в том лекарстве, которое дает дядя Влас, и в самом деле содержится ценное начало!

И выдали знахарю бумагу в том, что он «лечит больных народными травами, иногда с благоприятными результатами».

Этот и многие другие случаи я припомнил, огорченный и расстроенный глупейшей помехой, оказавшейся на моем пути. Именно в таком несвойственном мне упадочном состоянии я шел по главной улице большого города, рассеянно поглядывая по сторонам. Где найти квартиру, где найти чуть затемненные окна, мягкие ковры, тяжелые дорогие драпри на дверях?

Я остановился у киоска и купил несколько сегодняшних газет. Надо быть в курсе событий. А вдруг я вычитаю что-нибудь полезное и для себя? Я развернул одну из столичных газет и стал просматривать отдел новостей искусства. Потом мне бросился в глаза фельетон под заголовком «Лже-целители». Это был яростный удар по знахарям и знахарству! Нет сомнений, что теперь дяде Власу не сдобровать. Нет видно, и эта отрасль человеческой деятельности для меня закрыта!

Я отошел от киоска в тяжелом настроении. И вдруг кто-то меня окликнул по имени:

— Женя! Дорогой!

И я немедленно попал в объятия толстенького маленького человечка, благоухающего дорогими духами. Я его тоже узнал: это был мой товарищ по гимназии, дамский угодник и шаркун Димка Корицын!

— Как всегда, отлично одет, вид джентльмена! — болтал Корицын, ведя меня об руку. — Наверное, благоденствуешь? Помнишь, еще в гимназии ты устроил рулетку и каким-то образом ловко мошенничал, молодец!

— Ничего подобного, — обидчиво сказал я, — там не было никакого мошенничества, просто шарик был чуть тяжелее, чем нужно, и падал ближе к центру рулетки.

— Ну, а мы ставили на периферию! — хохотнул мой друг. — Словом, молодчага! А теперь что ты делаешь? Да что мы на ходу, давай зайдем в ресторан!

В ресторане мы сели в дальний угол, как заговорщики, точно предчувствуя, что судьба нас свяжет одной веревочкой.

Выпив и закусив холодной осетриной, мы в ожидании супа разговорились.

— Видишь ли, — хвастливо болтал Корицын, — мне здорово повезло. Собственная «Волга», даже не одна, а две: вторая на имя тещи. Ей 85 лет, но разве спортом увлекаются только молодые?! — Он опять хохотнул.

— Постой, — сказал я, чуть ошеломленный феерическим успехом Димки. — А где ты работаешь?

— Ты типичный идеалист, — прыснул Димка. — «Где работаешь?» Пусть турки работают. Я не работаю, а зарабатываю!

— Но где же? Как?

— Помогаю реализовать государственную продукцию, — неопределенно ответил Димка, вдруг прикусив язык. Но я его знал еще с детства! У него всегда не хватало выдержки! Не только в рулетку, где действовали, так сказать, законы физические, но и в девятку, где психология была на первом месте, а подмена колоды — уже на втором, он всегда был мною побиваем. Хорошо, применим и сейчас выдержку и психологию!

— А как у тебя с милицией и прокуратурой? — заботливым тоном спросил я Корицына и сразу увидел, что попал в яблочко.

— При чем тут прокурор? — запальчиво воскликнул он, перестав на минуту пережевывать жареного барашка. — Я лишь нахожу покупателя на покрышки, а сколько он за них платит директору магазина, какое мне дело?!

— Я вижу, тебе не избежать процесса и тюрьмы… если ты сейчас же не договоришься со мною!

Я поднялся и подозвал официанта.

Конечно, я был далек от того, чтобы угрожать, но бедный Димка понял меня именно в этом убийственном для себя смысле. Он поспешно сказал:

— За обед плачу я. И не торопись, в чем дело! Садись, ну, садись же.

Последние слова он сказал умоляющим тоном. Я приказал подлетевшему официанту:

— Шампанского и фруктов!

— Совершенно верно! — оживился Димка и, когда официант помчался исполнять наш заказ, мой друг недвусмысленно предложил работать вместе с ним. При этом он волей-неволей объяснил мне всю немудреную кухню. Директор магазина автомобилей и автомобильных деталей продавал свой дефицитный товар только через группу маклеров и, конечно, по спекулятивной цене. Разница шла в карманы директора, продавцов и контролеров магазина, а также маклеров: не за прекрасные же глаза директора они будут стараться! Доходы распределялись строго сообразно должности и роли. Львиную долю брал директор, поменьше — продавцы и контролеры и совсем уже немногое доставалось маклерам. Однако и этого немногого было вполне достаточно для того, чтобы закуривать десятирублевками, если только, конечно, не курить в день больше одной пачки.

— Будешь продавать мотоциклы! — решительно сказал Димка, сделав рукой широкий жест доброго миллионера. — Молодой человек, работавший у нас на этом участке, взял с клиента не сто пятьдесят куртажа, положенного по договоренности с директором, а двести рублей. Директор наш — человек принципиальный, он не допускает превышения таксы и выгнал этого парня. Место свободно.

— А сколько на мою долю пойдет из этих ста пятидесяти рублей? — деловито осведомился я перед тем, как дать окончательное согласие.

Димка поморщился:

— Не жлобься, ты имеешь дело с порядочными людьми!

— Но все-таки? — настаивал я.

— Из ста пятидесяти тебе придется двадцать.

— Как?! — возмутился я. — Это составляет что-то около восьмой части! Да это грабеж!

— Надо уважать решение коллектива, — внушительно сказал Димка.

В общем, я в конце концов, немного поломавшись, дал свое согласие и Димка обрадовался, что нависшая над ним опасность разоблачения исчезла.

— Значит, заметано! — воскликнул он. — Сегодня же я познакомлю тебя с директором. Высокого благородства человек!

В тот же вечер были арестованы и директор, высокого благородства человек, и продавцы, и контролеры магазина, и мой Димка. Бедняга, вероятно, сел в тюрьму с горьким убеждением, что его предал я. Какая ошибка!

Итак, счастье снова улыбнулось мне. Но, может быть, меня спасут шляпы? Да! Именно шляпы помогут мне найти ту узкую, но верную тропинку к богатству, которая все время уходит из-под моих ног.

Говоря о шляпах, как меня, конечно, понял прокурор, я имел в виду дамские бархатные головные уборы. Почему бархатные? В этом и заключается мое открытие.

Никто еще не пытался доказать, что чем тяжелее дамская шляпа, тем она желаннее для элегантной дамы. Дамский головной убор — не драгунская кираса с литыми гербами, общим весом в полпуда. Не будет преувеличением сказать, что легкость шляпы — ее достоинство.

Нет, не родилась еще дама, которая стала бы жаловаться на малый вес покупаемой шляпки. Значит, можно быть смелее!

Если сэкономить на одной шляпке несколько сантиметров дорогого материала, это даст в итоге грандиозные цифры дохода! К тому же я имел в виду еще одну рационализацию, а именно: какую-то часть выработанных в ателье шляп не показывать в итогах дня и продавать, так сказать, на собственный риск и страх. Мы будем перевыполнять план, но в пользу двух-трех лиц, стоящих у кормила, а не в пользу выдуманного схоластиками «юридического лица», в данном случае — артели.

Почему именно артели? Да потому, что пора комбинаций в государственных фабриках и заводах миновала. Иссякли госкомбинации и перевелись госкомбинаторы. Конечно, отдельные случаи жульничества остались, но разве я толкую о вульгарной краже или грубом мошенничестве?! И то и другое чуждо моей утонченной душе.