Русские сказания

Солнце в зареве ложится, еле видное сквозь пыль, улетают вереницей кураи через ковыль, буря клочьями солому гонит вдаль и травы рвет, остановится у дома, прах поземкою метет. Может, в небе есть и тучи, в буром свете не видать! Люди, кони — как в кипучей толчее, бредут, скользят, исчезают в темном море,  в желтом мареве плывут, и Азовские просторы будто больше не живут! Осень цепкою рукою жизнь сорвала, разнесла, а земля, как дно морское, где когда-то жизнь была… Утром — снег везде покровом лег на травы и дома, вся земля белеет в новом. Здравствуй, Матушка-Зима!

Весна и осень в Приазовье связаны с муссоном, дующим осенью с Кавказа, весной — с Севера. Обычно понизу дует обратный ветер, доходящий до бури. Таким образом, сезоны резко отмечены. После весеннего ветра наступает тепло, а после осеннего — холода. Весной снег сходит около двадцатых чисел марта, и тогда дует ветер столь сильный, что летящие стаи диких гусей прибивает почти к земле. Они столь выбиваются из сил, что мужики, выходя в поле, ставят копну соломы и в ней прячутся, палками сбивая летящих мимо гусей. Иногда такая охота приносит до двух десятков гусей в день. Их обычно кладут на ледник до Пасхи. Осенью муссон столь силен, а по дорогам столько пыли, что солнца не видно, небо становится с желтью, а порывы ветра срывают солому с крыш, и беда тому, кто плохо укрепил стога: разлетится солома по ветру, ни стебелька на месте не останется. Потому кладка скирд у нас считалась большим искусством и поручалась она особенно искусным мужикам. Некоторые даже веревками увязывали солому перед муссоном, чтоб не лишаться топлива, но иногда и это не помогало. Несомненно, что такие ветры производят воздушную эрозию почвы, но вся черноземная земля летит с ветром на Кубань либо с Кубани, так что обычно, переносясь с места на место, она все же оставалась в том же краю, у берегов Азовского моря. Дни муссона, обычно продолжавшегося не меньше десяти дней, а иногда и три недели, начинались во мгле и кончались так же, причем ночью ветер лишь чуть уменьшался, чтоб как бы набраться сил для завтрашнего дня. Только лишь развиднится, как снова дует неугомонный ветер, воет в трубах, шумит на крыше, стучит в окна. Выходить надо было, закутав голову башлыком и замотав лицо, причем глаза особенно страдали. Лошади шли по дороге, таща за собой воз пшеницы, понурив голову к земле. Детей на улицу не выпускали. Все, кто мог, сидели по домам и ждали конца ветра. Вся географическая полоса, от Миллерово до Тамани и Новороссийска, была полосой муссона. В Новороссийске он был либо норд-остом, либо зюйд-вестом, смотря по сезону — весна или осень. Перелетные птицы особенно страдали от него, но, несмотря ни на что, продолжали все равно лететь той же дорогой. Мы нарочно говорим об этом ветре, потому что он имеет значение в образовании местного фольклора. Задонские мужики называли ветер Дмухайло, то есть Дутель, если можно так перевести по-русски, образуя весьма неудачный неологизм от слова «дуть». В основе это все тот же древний Стриб, коему дети пели песенки в мае — июне, призывая ветер на ветряки. Однако обычай этот все реже и реже исполнялся. В конце концов он, вероятно, сам отпал бы, если бы не революция, разом прикончившая всю прошлую богатую и веселую жизнь.

ХРИСТОВ СЕВ

Задонские земли на Руси хороши весной. Везде цветут цветы, растет и расцветает все, появляются голубые дали, и солнце, вставая утром, начинает припекать к полудню так, что поневоле скинешь пиджак. 22 марта по новому стилю снег тает, и потом сразу же начинают цвести вишневые и черешневые деревья. После двух-трех дней болота в полях и на дорогах начинают просыхать тропинки, зеленеет земля. Через неделю, когда вишни в цвету, начинается пахота. После — сев. И вот довелось мне слышать от старой бабки, рассказывавшей внучатам: «Когда видят Христа, пашущего землю на озимку, не видят, как Он сеет. А приходит Он до зари, и только-только начинает светлеть небо, Он уже кончил сев. Поскородивши землю, уходит Он к Божьей Матери. Та открывает ворота и спрашивает: «Ну, что, Сыне, посеял?» — «Посеял, Мама!» — «А что из того уродится?» — «А летом увидим». Он, как добрый хозяин, не хочет хвалиться заранее. Только позже, Апостолам Петру и Павлу, когда они приходят к Сыну Божию: «Благослови, Христе, наш праздник справлять!», Христос, благословив, и говорит им: «А пойдите, посмотрите мои всходы». Они берут длинные клюки и уходят, потом вертаются в Рай и говорят: «Слава Тебе, Христе Боже наш! Всходы великие, православные! Много нового народу народилось!» А в небесных полях Христовых, и правда, пшеница встает, а та каждая былинка — дитя малое, христианское. Растут они на небе и на земле, в каждой хате. Родители их кормят, доглядают, а Христос на небе тоже доглядает, Ангелов им приставляет, а сколько Ангелов, столько и детей. Ходит каждый день Христос на Свое поле и смотрит, чтоб урожай христианский ничем не попортило. Растут детки, на стебельках качаются, смеются, радуются Сыну Божию. Вот, когда дитя малое неведомо отчего засмеется и мать на него радуется, это Христу улыбается оно. Иной раз ходит в поле и Царица Небесная с Сыном. Оба они смотрят на урожай христианский, радуются ему, детей ласкают. И смеются на земле младенцы, ибо чувствуют ласку Божью. Так и цветут они, и дождиком Божьим поливает их, а когда болеет какое из них и мать над ним плачет, Богу молится, может, оттого и болеет да сохнет, что Христос, выдергивая из христианского поля сорную траву, крепко повредил ему. А может, Сын Божий видит, что злодей из младенца будет, да раньше, чем тот злодеем стал, и к Себе прибирает. Так душа его чистая нагрешить еще не успела, и Ангел при ней, а потому идет в Рай, к Господу. И собирает урожай христианский Сын Божий вместе с нами. Мы косим хлеб, а Бог косит Свое поле. На земле же младенцев в церкву несут, первое Причастие им дают, и тогда они остаются уже на земле только, а Бог снова Свое поле пашет».

В этой легенде выражена забота Божья о будущем человеке. Христос здесь — Добрый Хозяин христианства. Он за каждым младенцем ухаживает.

ЗАРНИЦЫ, ПАДАЮЩИЕ ЗВЕЗДЫ

Когда поздним вечером после жаркого дня начинают полыхать зарницы и чертить огненными линиями небо падающие звезды, юрьевские мужики говорили, крестясь: «А то ж Матерь Божья Христову Ризу встряхивает! Запылилась за день. По всей земле Русской ходил Он. Вот Матерь Божья ее чинит, чистит, чтоб было в чем завтра в путь выйти, а с нее звезды и сыплются, где оторвалось, там и падает. А Дева Мария снова пришьет, на котором месте звезды нет. А там, где золотые нитки падают, видишь, звездочка упала, а за ней — нитка, там Богородица тоже новую нашьет. Вышивать Она Мастерица! Сына любит Своего, Спаса нашего». Старики всегда говорили при виде зарницы: «Христос Ризу надевает!» В других случаях: «Матерь Божья Рай метет, золотую пыль выметает, в Раю Земля золотая». Часто говорили: «Звезда упала, добрый человек помер, в Рай идет!» Вера в Рай и олицетворение падающей звезды с душой праведника сближает наш фольклор с ведическим представлением о «душах праведников, сияющих как Солнце». Вероятно, это верование было одним из основных Великой Скуфии, куда оно пришло, конечно, из ведических степей. Если были забыты «Риг-Веда» и другие Веды, то все же кусочки прежнего мировоззрения остались и сохранились в течение веков. Однако верование в падающие звезды, как встряхиваемую Богородицей Ризу Христову, уже позднейшее, христианское. Связь же легенды о «сияющих Солнцами душах праведников» с «идущими в Рай душами праведных усопших», по верованию юрьевских крестьян, несомненна. Она, эта связь, уводит традицию дальше, чем Великая Скуфь, а именно в ведизм. Мы об этом сказали достаточно в книге «Языческий фольклор на Руси». Не отрицая превосходства христианской идеи, мы в то же время настаиваем, что если и говорим о язычестве, то только с точки зрения исторической, не затрагивая при этом стороны религиозной. Христианское содержание многих наших обрядов и верований наслоилось на языческие обряды, сквозь которые проглядывает ведизм. В других случаях ведическое содержание, перекрытое христианским, снова возникает как языческое, а затем еще раз — как христианское. Догадка наша, что революция, сорвав христианский покров с верований и обрядов, должна была, в некотором отношении, обнажить первичное их содержание, оправдывается описанием поминовения убитых летчиков в «Русской Идее», где говорится, что летчики собрались перед свежими могилами друзей и поставили на них три стакана водки, которую затем вылили на могилы! Этот обряд, допущенный все-таки советской властью, был несомненно языческим, а не христианским. Об этом говорит и статья. Однако если режим еще продлится, то может исчезнуть и языческое содержание обрядов.

СВЯТАЯ МЕЛАНИЯ

31 декабря, день Святой Мелании-Римлянки, почитался нашими южными крестьянами как день угощения, доброго отношения к страннику, бедному, а потому в этот день, мясопустный, готовили вареники с творогом в сметане, топленом масле и раздавали их у церкви желающим. Так и стояли хозяйки у притвора с закутанными в рушники горшками, а в них — пирожки, вареники. Выходящий из церкви бедняк получал сколько хотел, и иной раз даже с горшком. Даже Новогодние Колядки, которые пели утром рано 1 января дети, бросая зерно перед иконами, содержали слова о Святой Мелании и Василии Великом:

Меланка ходила, Василька просила: «Василька, мой батька, пусти меня в хатку!»

Дальше рассказывается, как Меланка, засучив рукава, месила тесто, раскатывала его, лепила вареники с творогом, да чтоб каждому, самому бедному, хватило. Потому-то детям показывали в морозном утре женскую фигуру, шедшую с горшками к беднякам: «А вон Святая Меланка идет, бедным пирожки несет!» Дети, конечно, верили, что это и есть именно Святая Мелания. Вероятно, в основе этого верования лежит языческое воспоминание о Щедром Дне Лады, в честь которой, богини лета, раздавали неимущим разное съестное, особенно творог, сметану, масло, яйца, хлебы и, вероятно, лепешки-«оладки», как на то указывает самое их имя. Раздача таких блюд и продуктов была глубоко укоренившимся обычаем, и христианство, борясь с язычеством, придавало ему форму христианскую. То, что этот обычай древнейший, можно видеть именно из того, что раздавались главным образом продукты скотоводческого хозяйства: масло, сыр, творог, сметана, молоко. Тесто пришло позже, когда хозяйство стало смешанным, скотоводческо-земледельческим. Но «сыр-творог» прежде всего говорит о Сурии-Солнце, а затем о «створожении», творении Исварогом мира. «Взял Свар землю, та она была полна воды, а он ее сдавил, выжал воду, створожил, и стала земля сухой, а на ней и люди стали жить», — говорил дед-Канунник в Антоновке. Существует и сказка, в которой Ваня-дурачок, поспорив с чертом, что «выжмет из камней воду», взял два камня, а между ними положил творогу да и сдавил. Вода потекла, и черт был посрамлен. Здесь при внимательном анализе видно влияние христианства на канву легенды: проповедники христианства называли языческих богов «бесями». Если посмотреть на легенду с этой точки зрения, то и выйдет, что Ваня-дурачок делал это перед Сваром, употребляя его же сварожий способ, ибо Свар дал сыр-творог людям, а, выдавливая «из камней воду», Ваня делал то же, что и Свар, творящий мир. Святая же Мелания пришла позже, как носительница действенного добра, и таким образом заменила собой Ладу-богиню, раздававшую молочные продукты бедным. В Юрьевке старые люди говорили, что «в старовину люди в тый день собирались до хаты, пели песни, а затем выходил Дед, подпоясанный соломенным жгутом, ставил сноп с гореща (чердак), где он хранился, а затем Баба приносила горшок с творогом, и кто-либо из младших поочередно отжимал его между двух камней». Таким образом, мы видим, что сказка про Ваню-дурачка имеет иное, ритуальное содержание. Появление Деда и Бабы и отжимание сыра-творога служило напоминанием о Сотворении мира, каковой был создан Сваром и Бабой (Землей). Венье, или жгут соломы, которым был подпоясан Дед, служит доказательством идентичности Деда с Дедом-Снопом, то есть это была примитивная икона Исварога.

КАЛИКИ ПЕРЕХОЖИЕ

Калика наших былин — не одно и то же, что калека, т. е. покалеченный человек. Калика перехожий — это старик, иногда еще в полной силе и здравии. Одни из них давали обет идти в Святые Места и, прося «ради Христа», дорогой кормились подаянием. Другие просто нищенствовали. Третьи были вынуждены, будучи выброшенными за какой-нибудь безнравственный поступок из крестьянского общества, скитаться. Некоторые не имели права оставаться на месте более трех-четырех дней, обычно это были выпущенные из тюрем за тяжкие проступки, и на них особенно положиться нельзя было. Были и старики, просто не способные уже работать и «шедшие в кусочки», то есть за ломтями хлеба. Были, наконец, и просто лентяи, бродяги по призванию. Все они ходили с сумой через плечо, куда складывали полученное. Одни из них были скромными богобоязненными людьми, другие — просто бездельники, нахально пристававшие к людям: «А живого мясца не будет?» Однако полагалось всем им подать милостыню, раз она «ради Христа». Люди наши давали охотно, не разбираясь даже кому, раз просит человек. Однажды я сказал: «Да ведь он пропьет!» А моя собственная мать мне ответила: «Ну и что ж, пусть пропьет на здоровье! Если уж у человека больше никакой радости в жизни не осталось!» Бродяги ее настолько хорошо знали, что прямо, входя в село, спрашивали у мужиков: «А где здесь матушка живет? Говорят, добрейшая душа». И прямо валили к дому. Отец часто ворчал: «Всяких проходимцев кормишь!» На что мать неизменно отвечала: «Ты ведь иерей? Должен дать, раз просят ради Христа!» Отец, махнув рукой, уходил в сад. Мать же начинала раздавать все, что могла найти. Доходило до того, что сама просила у других: «Нет ли белья завалящего? У нас все вышло на странников». Наконец, и сами люди стали приносить нам все нужное, что можно было дать. Так, мать облюбовала один из пустых сараев для своего «склада» и уже выдавала оттуда. Бродяги, или, как их называли в наших краях, босяки, шли небольшими группами, по пяти-шести человек. Они, конечно, друг другу передавали, что их хорошо принимают, и являлись на Пасху, получали по куску кулича, по стакану вина, по десятку крашенок и одну небольшую пасху из творога, которая так и называлась: «для босяков». К этому давали им кусок сала, сахару, если была ветчина — ветчины, чаю. Мать добавляла еще по гривеннику на человека: «Выпейте! Только уж, ради Воскресшего Христа, не безобразничайте!» — «Да что Вы, матушка! Да мы человечество (человечность) понимаем и сами!» И действительно, выпивая, эти люди не только сами удерживались, но и других останавливали. Как они любили и уважали маму! «Ведь подумать! — говорил один из них мне, мальчику. — Какая Ваша мамаша! Чисто святая женщина! Мало таких». Но это, конечно, неправда, потому что от матери и крестьяне научились не гнать этих людей, многие из которых были глубоко несчастны, что потеряли образ Божий. Босяки свято чтили нашу деревню. Никогда за всю мою сознательную жизнь они не натворили в ней бед, а в соседних деревнях иногда и петуха пускали («красный петух» — огонь, пожар). Еще больше уважали мать другие нищие, не бродяги, а разные «Божьи люди». «Уж если босяка последнего, матушка, не гонишь, так от нас тебе и подавно святое уважение!» — говорили они. Странники «по Святым Местам» пользовались большой любовью населения. Этих просили помолиться, свечку у Святых Антония и Феодосия поставить, и те на обратном пути обязательно заходили сказать: «На Покрова как раз сподобил Господь, и твою свечку как раз зажгли в Киевской лавре!» Крестьяне радовались, крестились, а бабы утирали слезы. Иногда соседи даже ссорились из-за «Божьих людей»: «Что ж к нам не пустили-то? Мы что ж, не люди, что ли? Или подать не можем?» В другой раз собирались человек по двадцати в хате «странника послушать». Сидит он в обтрепанном подряснике, скуфейка на голове, и говорит: «Как зашел я в Белый Скит, а там два монашка всего, один иеромонах, и говорит отец Пахомий: «Нету у меня ничего, кроме подрясника! Бери уж… В одном останусь!» А люди, вздыхая, крестились: «Вишь ты, святой человек какой!» Перед ним чашка чаю, хлеб, сахар, мед, а странник все рассказывает и рассказывает. Чай давно застыл, хлеб зачерствел, а он все говорит..

СТЕПНЫЕ РАССКАЗЫ

Изобиловала антоновская жизнь рассказами, легендами, но не все удалось удержать в памяти. Очень многое забылось. Вспоминаются лишь отдельные истории, да и то много приходится по нескольку раз передумывать, чтоб связать вместе. Говорили о кузнеце, продавшем душу черту. Звали его Матвей. Черт дал ему возможность обогатиться, показав клад в Царевом Кургане, только надо было обязательно в полночь рыть. Рыл всю ночь Матвей, добрался до царской усыпальницы, полной злата, серебра и драгоценных камней, да как только кузнец за них взялся, а царь как встанет во весь рост, страшный такой, да как крикнет: «Ты чего мой царский покой нарушаешь?» И земля как просыплется, как засыплет вход, так и навеки его похоронила с царем! Всю ночь тот бился внутри Кургана, да куда же такую силу земли одолеть! Там и погиб. А Курган стоит на дороге из Ростова-на-Дон у в Таганрог. Есть и станция его имени. Другая станция, Конские Раздоры, известна была тем, что в старые времена там косяки одичавших без ухода казачьих коней бегали и часто дрались так, что не дай бог, жеребцы дикие. Подступу к ним не было. Да, говорят, сначала Стенька Разин туда явился, жеребца выбрал, сумел им завладеть, а потом и Емелька Пугачев тоже сумел. Остальные, даром что казаки донские, не могли! И добавляли: «Придет туда еще один, так он всю Россию закабалит на 39 лет! Ужас будет творить на земле, храмы разорит, людей толпами убивать будет, а потом сдохнет! Когда ему станут руки крестом складывать на груди, они сами разойдутся и будут как чертовы грабли!» В этой легенде, особенно часто повторявшейся, узнал я позже предвидение большевизма. Говорили о Богородице, которая «ходит в Провода» по степи, на цветы любуется, ковыли нежными руками ласкает. И там, где ступила, трава Богородка растет сразу же за ней. К этой траве большое уважение проявляли, топтать ее не смели, ни зря вырывать либо повреждать чем-либо, ни загрязнять ее. Если кому нужно было по нужде, то смотрит наперед место, чтоб на огородку не попало. А про ковыли седые говорили так: «Был тут в стары веки Царь могучий. Остался он вдовцом на старости лет, при седой бороде, и ни одна молодая царевна за него идти не хотела, а была одна красавица в соседнем Царстве, за Кубанью, так та стала смеяться: «Да посмотри, Царь, какая борода у тебя белая! Ты мне в деды годишься! А впрочем, может, и выйду за тебя, коли трава поседеет!» Царь был добрый, набожный, в своих богов крепко верил, добро делал. И помиловал его Бог. В одну ночь весь перед в степи поседел! Тогда Царевна, что была за Кубанью, сказала: «Ну, раз так, придется выйти за старого дурака!» Выйти-то вышла, да Бог ее за нечестивые слова и наказал: родила она сына, а муж возьми да помри. А тут война. Напали злые соседи! Так Царица, как была, только сына родивши, в седло должна была садиться да идти врага отражать! Научилась она. Вечером лежит в телеге и плачет: «За что такое наказание?» А сын-то, младенец малый, и говорит: «А над моим отцом смеялась, так вот тебе и наказание от Бога!» Рассердилась она и давай младенца бить, говоря: «Еще сиську не умеешь в рот взять, а на мать такие слова дерзостные говоришь!» Младенец от того битья помер, а в ночи налетели враги и Царицу в куски разрубили».

Говорили, что в степи много красных тюльпанов по весне, фиалок и маков от большой крови, там пролитой. Где кровь упала, там фиалка синяя-пресиняя, а где нет, там — белая. Где крови не было, тюльпаны белые, желтые, а где была — красные, розовые, алые. И на степных ворон указывали, кружащихся в воздухе: «Видишь, все летают, все мертвого поля ищут! Чтоб людям очи клевать!» И добавляли: «А мертвое поле здесь еще будет не раз! Будут кучами люди навалены! Лилась тут кровь и еще прольется реками! Такое место…»

Там, действительно, была и Гражданская война, и Советско-германская. Много было в тех степях трупов…

МАТРЕНА БЛАЖЕННАЯ

В 1912 году на Юге России свирепствовала холера, унесшая в могилу тысячи людей. Разразилась она как раз летом, в Петровку, когда в поле работа, и когда люди вынуждены больше питаться сырыми огурцами, луком, помидорами, и когда некогда варить. Петренко, продававший огурцы с воза и ездивший по деревням, заболел первым. Нами была описана его смерть в журнале «Жар-Птица». В области встречалась иногда на дорогах не то Матрена, не то Мария Блаженная. Была то женщина юродивая, но, безусловно, верующая, да на этой вере и свихнулась. Ходила она в одной длинной конопляной рубашке, с длинной палкой, на конце которой был крестик. Рубашка ее была заношенной так, что казалась темно-серой и по краям обтрепалась, волосы висели у Матрены космами, и она их никогда не стригла, отбрасывая по временам назад. Даже платка не носила. Кормили ее добрые люди, и спала она где-либо в соломе, воткнув перед собой свой посох с крестом, а на расспросы отвечала загадочными фразами. В конце концов к ней привыкли и отчасти ее боялись. Иной раз мальчишки ее обижали, а Блаженная сядет на землю и горько плачет. Тогда вмешивались взрослые, давали подзатыльника ребятишкам и оставляли Блаженную в покое. Ходила она даже без узелка какого-либо. Ничего у нее не было, а если ей подавали копеечку, то она ее кидала наземь, точно та ее обожгла. Принимала лишь съестное, да и то — хлеба кусок, кружку воды, иной раз крутое яичко, но ни мяса, ни рыбы не ела. Пироги с творогом или рисом, яйцами брала, брала вареники или ела галушки, но не ела мясного. В праздники она шла к церкви, становилась на ступеньки притвора, но в самую церковь не входила. Иной раз сердобольная баба какая даст ей чистую рубаху, а ее рубаху постирает, так и то со слезами, с уговорами, с криком! Начальство смотрело на нее сквозь пальцы, а духовные лица о ней не говорили, тогда как образованные люди смотрели на нее с некоторым мистическим страхом. В холеру встретил ее Петренко. Матрена ему сказала, что «метила дворы в соседней деревне»: где крестик мелком поставит, там и холера будет. Подвез ее Петренко до деревни, а потом видит, она ему крестиком воз пометила! Приехал домой, а жена его в тягостях была, ребенка ждала. Он во двор въехал, а уж его и рвать начало, а утром и помер. Хоронили людей по десятку сразу, в гроб известку сыпали, но ничего не помогало. Лишь осенью холера прекратилась. Много народу унесла она, и, как ни странно, именно тех, у кого были дворы Матреной помечены! То ли прозорливость ей дал Бог, то ли сама она заразу разносила, неизвестно, ибо после она исчезла. Однако перед Первой мировой войной она снова появилась и решительно все дома пометила! Многих на войне убили, другие в революцию погибли. Блаженная оказалась права. Мне она помнится одинокой, с крестом идущей по степной дороге. Я при встрече с ней испытывал неприятное чувство.

СПАСОВО ЯБЛОКО

Южный климат теплый, а весна быстро становится похожей на лето, и в июне уже столь жарко, что люди в одной рубашке ходят, да и то хочется ее скинуть, а на голове даже соломенная шляпа кажется тяжелой и жаркой. Быстро зреют ягоды: земляника, клубника, крыжовник, смородина, вишни, а после — яблоки, груши. Есть и ранние сорта. Однако в деревне считалось неприличным для женщин есть яблоки раньше Спасова дня. Так и говорили: «Ева, моя Евочка, не ешь до Спасова дня яблочка!» Также запрещалось и детям есть яблоки. На Спаса несли яблоки, груши, виноград в церковь, святили их, и лишь отведав освященных плодов, можно было снимать их с дерева и есть. Так, понемногу, яблоку был придан смысл библейского плода познания Добра и Зла. Крестьяне видели в яблоках до Спаса соблазн и считали грехом, если кто-либо из них ел яблоки до Спаса. В этом грехе даже каялись на исповеди. Особенно строго следили за этим старики, восстававшие, если молодежь нарушала христианский обычай. Яблоко стало символом неповиновения Божьему запрету. К неисполнявшим обычай интеллигентам, если крестьяне видели, они относились с понятным пренебрежением, а потому и нам в семье было строго запрещено, особенно перед людьми, есть яблоки до Спаса. Да нас, по правде, к этому и не тянуло. Яблоки нам казались какими-то «не такими, как надо», раз уж на них был наложен запрет. Такими, «как надо», они становились после Спасова дня. Наконец, в это время сады были полны прекрасных абрикосов, персиков, ранних слив, одна из которых, называвшаяся терновкой, была очень вкусна, а затем и других ягод, как черная смородина, созревшая после красной, кислая красная и черная вишня, шелковица, или тутина, а главное — великолепные, трескавшиеся от прикосновения ножа арбузы, одни из них желтые, другие красные в середине, с великолепным «волком» — сердцевиной, а также дыни всяких сортов. Некоторые были в виде турецкой чалмы, другие были желтыми, серыми, похожими на фрукты с какаового дерева; дубовки, которые были незрелыми на стебле и которые должны были вылеживаться в доме до ноября, а то и до декабря, после чего они становились съедобными. Обилие всяких овощей и фруктов позволяло легко переносить соблазн яблок, висевших на ветках. Пользовались ими лишь свиньи, коровы и куры. Они особенно любили подбирать «желтяки», упавшие до времени и немного потемневшие. Эти скороспелы начинали сильно пахнуть спиртом и, вероятно, были чуточку пьяноваты, потому что куры, поклевав «желтяков», начинали слоняться по двору, как сонные.

На Спасов день, как говорим, вся деревня пахла яблоками. Несли их в церковь узлами и корзинами. На базарах продавали яблоки и виноград возами. Стоили они дешево. Виноград продавали прямо с корзинками, за четвертак.

СТЕПНОЙ МРЕЙ

В траве дорожной струйки дегтя,  копытом сломаны стебли, и над курганами вдали парит орел, вбирая когти. Недвижны тучи в синем небе, и сколько хватит зоркий взгляд — снопы веселые стоят, и дальше — снова море хлеба. А там, где день плывет лазурный, у края катятся волной, бегут в предел страны безбурной стада Апостольских овнов, и Петр, и Павел над степями идут, беседуя, вдали, за христианскими овнами у края мреющей земли.

СТЕПНАЯ СКАЗКА

Синей волей вечно болен сын курящихся степей, дальним звоном колоколен, летом вольных голубей! На волну травы высокой туча тенью полегла. В удалении далеком чуть звенят колокола. Праздник вольный воскресенья звоном стелется в траве. Промелькнули тучи тенью в годунах, на торжестве. Еруслан сразился с черной и стозевною Потьмой, скачет по небу проворно, прах вздымая голубой. По-за ним летят Татары, мчат буланых лошадей, а тюльпанами отару гонит вдаль пастух Фаддей. В тучах встал грозой Хазарин Еруслану поперек, миг и — он уже повален! Скачет Всадник на Восток! Мчится — храбрый — без препону за курганы, в ковыли, где воскресному трезвону отвечает зов земли… Еруслан мелькает шлемом средь тюльпанов, вдалеке, то — блеснет бронею древней, а то — скачет налегке. Богатырь, твоя дорога далека и нелегка!

ЗАРЯ-ЗАРНИЦА

Блестела Зарница, Красная Девица, ходила легко по молоко, да назад шла — в Небе пролила! Заря-Зарыня, Млада Кострыня, а как Заря шла, как в Небе цвела, да прошла и стала, да Росою пала! Заря-Зарыня, Млада Кострыня, Юница Болярыня, пролей Млеко парено! Наставляла Заря день новый, проливала Заря Росы новой, выходили на заре коровы, а на свежую траву, а и буде много Молока степного! Заря-Зарница разбудила птицу, а и та птица хвалит Суряницу! Встало Суро-Солнце, Райское Оконце, от Зари да до Зари в Небе, Ясное, — горит!

СПОЖИНЫ

Выходила во поле Спожина, а как та Спожина шла, первого Снопа брала, на руках его несла, а и тот Сноп венью подпоясан, а под ним тулуп, а выходит Сноп-Дуб, Дуб кудряв да ясен! Человече, отгадай, Снопа-Дуба почитай,  похваляй его добром, не то — грянет гром! Выходила во поле Спожина, на ней — красен сарафан, а щербец ей в руки дан, потому как Снопа брали, его, Деда, величали, по дороге несли, а за ним веником мели, пели песни тароваты, а несли его до хаты, под Богами ставили, Отца-Бога славили! Дай-Боже, дай справить урожай, убрать до зимы, а Ты, Боже, не греми,  в небесах сияй! На Спожины шли, Снопа-Деда несли! Снопе, Дуб, Отец, на Тебе венец из венья, ячменя, из высока жита,  росами умыта!

СТЕРНИ — СЖАТЫЕ ПОЛЯ

Стерня — стерние, древнее слово, обозначающее то же, что и евангельское «тернии и волчцы». По жатве в поле остаются одни колючие стебли с отростками перекати-поля и с колосками, не захваченными косой. Южные наши крестьяне никогда этих колосков не собирали. То были остатки для бедных, вдов и сирот. Шли они по всем полям с мешками и собирали, собирали. Помнится, некоторые ехали возами в поле, а назад возвращались с десятками мешков, полных одних колосьев. Молотили они эту жатву цепами или просто руками, веяли и собирали свой хлеб, «яко птицы небесные, что не сеют, не жнут, но сыты бывают». Мужики давали и без того мешок зерна вдовице, но сбор со стерни был особым, неписаным правом вдов и сирот. Никто не проходил полей конными граблями, уже имевшимися у многих, чтобы подобрать уроненное. Люди стыдились жадничать! Потребовались годы страшной власти Советов, чтобы ввести сбор «остатков»! При царях это была божья воля: что в поле осталось, то вдове досталось! Советы, конечно, не считались ни с вдовами, ни с сиротами, которых сами же без устали фабриковали. Но в добрые старые времена стерни были оставляемы «для Бога». С иной десятины до пятнадцати мешков колосьев собирали старухи, что составляло приблизительно половину зерна. Цепы, которыми молотили вдовы свой урожай, состояли из двух палок, связанных ремнем посредине. Так молотили в старые времена, и естественно, что этим способом, как наиболее доступным, пользовались старухи или подростки. Катки требовали конной упряжки, а лошади в эти дни были перегружены работой, и достать коня почти не было никакой возможности.

Так, на Руси никто не голодал зимой, и, если собранного хлеба не хватало, никто никогда не отказывал вдове в мешке зерна или муки. Для этого ей надо было обратиться к соседу. Если же случалось, что кто-либо пожадничал и отказал, так об этом знала вся деревня, и тогда такому человеку житья не было. Вообще же люди отличались сердечностью по отношению друг к другу и в помощи не отказывали. Иной раз видно было, что телега бог знает из какой глуши, дали приехала и что баба на ней никому неведомая, но и той все старались пособить, поднять мешок, подать. Если же на такой телеге был мужик, тогда — другое дело. Лентяя гнали вон, срамили и стыдили, что таким делом занимается, «вдовий хлеб ест!» Подростков до двенадцати-тринадцати лет терпели, но не старше, ибо уже мальчуган в пятнадцать лет сам должен был себе на хлеб зарабатывать, а не шастать по стерням. И в работе тоже сиротам не отказывали, айв семье принимали: «Пускай Божий кусок хлеба ест!» В Антовке этот вдовий урожай и обмолот назывался Христова молотьба. Видимо, при этом подразумевалось событие, описанное в Евангелии, когда Христос в субботу шел полями и, разминая колосья руками, ел зерно. Как мы уже сказали, многие вдовы просто разминали колосья руками и таким образом отделяли зерно от мякины. В древние же времена мякина называлась полова. После сбора колосьев на поля пускают коров, которые подбирают растущую здесь и там траву, а затем стерни перепахивают под озимь и иногда оставляют под пар. Религиозное отношение к стерне видно хотя бы из легенды: «Шел Иван на стерню, а там Богородица ходит, колоски для бедных собирает! Поклонился Ей Иван, а Она и говорит: «Спасибо тебе, Иване, не пожадничал и бедным оставил!» Кончая сбор снопов, крестьянин крестился, говоря: «Остальное Богу, нашему Отцу! Христу Господу и Его Святой Богородице!» И не глядел назад, хотя бы там еще снопов пять лежало, которые лишь связать и подобрать».

В Юрьевке вдовий урожай назывался Княжиной. Вероятно, в древние времена давали десятину от снопов Князю. Всякий десятый сноп шел в уплату Княжины. Однако сам Сноп, образ Бога-Отца, тоже иногда назывался Князем.

ОСЕННЯЯ ЭЛЕГИЯ

Прошли два Спаса по дороге, Успенье вышло на пути, и встал медвяный и двуногий осенний месяц в высоте. Таинственный дымок над далью, рыжеет поле, вдалеке Царица-Осень машет шалью над камышами, на реке. Роса белее ранним утром, бледнее солнце в синеве, и Стриб, вздыхая, шепчет Сутру по умирающей траве. Трепещут тощие листочки на пышной вишне, у плетня цикория еще цветочки желтеют, но все меньше — дня! Стоит с Пречистым Омофором Святая Дева в небесах, и Осень входит. Скоро, скоро падет последний в поле прах. Сбродила в бочке Суряница, шипит, пузырясь, в жбан течет, и отлетает в Ирий птица, и Осень тихая идет. Прощай, веселое цветенье, зеленый мир, любовь полей! Над нами Осень встала тенью, за нею — Сивый и Борей!

ОСЕННЕЕ ПРИНОШЕНИЕ

Был в Антоновке обычай: к осени, когда все обмолотились, нести «на средокрестную дорогу Богородице угощение». Обычно то была яшная кутья с медом, гречневая с молоком или свежий творог, завернутый в мятный лист. Носили чаще всего женщины, особенно бездетные, просившие сына или дочь у Царицы Небесной. Иногда ставили пироги в поле или свежий каравай хлеба. То было, конечно, древнее воспоминание о жертве славянским божествам, и, вероятно, Ладе с Ладой, как божествам семейной любви и чад с домочадцами. На вопрос, не ждет ли женщина сына, отвечали: «Еще на средо-крестную дорогу не ходила!» Или: «Еще пирогов Заступнице не ставила!» Конечно, эти жертвы считались нехристианскими, и духовенство на них смотрело неодобрительно. Однако мой отец как во многих случаях, так и в этом народным обычаям не мешал, говоря: «Лучше старины не трогать». Православие того времени тем и было сильно, что оно придавало древним обычаям христианское содержание, но не уничтожало их. Так было до самой Первой мировой войны. В период революции «отменили» и этот обычай, а самих антоновцев в большинстве загнали на Дальний Север. Однако мне помнится один случай. Была у нас на деревне добродетельная женщина. Сама она, как и ее муж, была набожна, они всегда в церковь ходили, молились, но не давал им Бог детей. И вот однажды она пришла к матери, и стали они о чем-то вполголоса говорить. Мать соглашалась, а затем обе они вышли в огород, где стоял стог житной соломы, и женщина из него надергала чистых, длинных соломинок, которые завернула в чистую «хустку» (салфетка, небольшая скатерка), и, попрощавшись с матерью, ушла. Я долго допытывался у мамы, в чем дело, пока та не сказала: «А ты над бедной темной женщиной смеяться не будешь?» Я пообещал, и тогда мама рассказала: «Старые люди говорят, что надо испечь каравай из новой муки, положить его на житную солому на ночь, помолиться Царице Небесной, а затем отнести его на средокрестную дорогу (перекресток двух дорог), положить с краю и сказать: «Матерь Божья, пошли мне сына!» и, повторивши трижды, уходить, не оборачиваясь». Причем она сказала, что и сама не видит в этом ничего смешного или предосудительного: «Вере все доступно, и если с верой молиться, то и Бог услышит». В Юрьевке я слышал, что и там женщины ходили на средокрестную дорогу, но что там было принято просить у кого-либо крестильную свечу, горевшую при крещении ребенка у купели, и положить ее на каравай. И в первом, и во втором случае это, конечно, была жертва Ладе, имя которой забылось и которую теперь называли Царицей Небесной. Отец говорил, что хотя православная церковь об этом ничего и не говорит, но лучше служить молебен о даровании чад. Однако он прямо против этого обычая не восставал. Тем более что знал о вере крестьян в то, что «Богоматерь ходит в полях, смотрит урожай».

ФОЛЬКЛОРНЫЕ ПОГОВОРКИ

Трудно, конечно, теперь вспомнить все, однако многое еще живо в памяти и потому может быть воспроизведено и запечатлено. Так, начиная с предзимнего времени, со дня Св. Юрия, можно обозначить некоторые поговорки, относящиеся к христианскому фольклору: «Юрий студит, а Никола гудит!»; «На Зимнего Николу (Миколу) не ходи без кожуха николи!»; «С Покрова Дед Мороз дышит, а Никола слышит»; «Пришел Свят-Филипп, под сапогом скрип!» Во всех этих поговорках обозначение времени. Так, с Покрова уже холодает изрядно даже на Юге России, а на Св. Юрия (конец ноября) холод становится постоянным. Шестое декабря, день Св. Николая Чудотворца, так чтимого на Руси, являлся началом зимы. Филипповский Пост (Свят Филипп) уже был снежным и морозным. «Ноябрь идет с бадьей грибов и соленых огурцов в воспоминанье сирот и вдов» — наши стихи, относящиеся к тому же олицетворению месяца, что и в народной поэзии: «Идет ноябрь — под полозом шкрябь!»; «Прижег Мороз до слез!»; «Дед Мороз зиму принес». Здесь Дед Мороз — некое слабое воспоминание Деда-Снопа, Сварога: «Подошел Мороз к избе, видит — Дед на Снопе, а ушел Дед, погас и свет!» (Старая Русса). В этой поговорке явное языческое содержание, ибо «Дед сидит на Снопе», а Сноп — как бы икона Исварога. Уход Деда — уменьшение дня, удлинение ночи, вплоть до Рождества, когда «возсия мирови свет разума». В этом случае, несмотря на христианское содержание тропаря Рождества, в нем можно видеть и возвращение Дня, Света и Солнца. «Много снега, много хлеба» — поговорка, относящаяся к климатическому признаку; снег хранит озимь до весны, и чем толще слой снега, тем лучше она сохраняется. «Риздво без снигу та холодне, год голодний» («Рождество без снега да холодное — год голодный»), — говорит другая поговорка, очевидно, указывая на гибель озимей. Филипповка изображается в виде старухи, идущей куда глаза глядят: «Родные дети, Кирик с Улитой, прогнали!» В других случаях «Нов-Год Отцу, Стару-Году, перечит, а меня, мать, прибил и из дому выгнал!» — часто рассказывали легенду в Юрьевке, говоря этим, что час Филипповки прошел и что Новый Год ведет к Лету. Святая Мелания-Римлянка изображается в этих рассказах как добродетельная Дочь Святого Василия Великого, приготовляющая вареники для всех бедных, творожные лепешки, блины. В этот день, как известно, церковь требует молочной пищи, запрещая мясо (Мясопуст). Вызвано это было тем, что в последний день декабря праздновали в народе Щедрый Вечер (Ладо-День) с обильными мясными приношениями бедным. Вводя Мясопуст, церковь прерывала языческую традицию щедрого приношения бедным, но в верованиях народных Святая Мелания вареники с творогом варит для раздачи бедным. Таким образом, та же традиция сохраняется уже в виде молочных приношений.

ОСЕННИЙ НАПЕВ

Взбродила в бочке Суряница, кружевной пеною шумя, всплыла соломинок семья, пузырится настой, струится. Царица-Осень на пороге, идут тугие времена, Октябрь рыжеет у окна задумчивый, степенный, строгий. Рябины красные мониста среди желтеющей листвы, шумливой осени кусты и переливы гармониста — все об одной глухой тревоге, о прежней радости и дне, о золотеющей стерне у пыльной, бархатной дороги. Гуляет ветер за токами, шумит последнею листвой, проходит старый домовой у темной клуни будяками. В последний раз ведут русалки на речке лунный хоровод, и — тусклый блеск осенних вод шумит как коло зимней прялки. Ну что ж, выпьем первый крепкий взбродившей Суряницы ковш! Напиток Осени хорош! Он пахнет вешнею сурепкой!

СКАЗ СТАРУХИ ПРО ТОТ СВЕТ

В Юрьевке, на вечерних посиделках, иной раз и до утра, и тогда они назывались по-южнорусски досветками, т. е. сидением до света, до утра, бывало, старики и старухи, кому охота была, про старовину рассказывали. Однажды старуха Марья Гулиха рассказывала: «А мы тех братьев помянем, с кем росли сами, по траве бегали зеленой, снежками кидалися, с кем в поле трудились, жита венили, а с кем прощалися до Яра Красного. А мы тех сестер помянем, с кем росли вместе, кукол нянчили, вместе играли, карагоды водили, а с кем старились, распрощались до Яра Ясного. А мы отцов, братьев помянем, кого слушались, с кем в поле работали, овнов стерегли, жита венили, а с кем прощались до Яра Цветущего.

А мы Дедов помянем, что нам жизнь дали, а на нас радуются в Ирию Красном. А мы Чуров, Пращуров помянемо, что родителями Прадам были, а их обрадуемо песнью веселой, а к нашему Колу призовем. Идите, Чуры, Пращуры, идите, Прады, Прабы наши, идите до Кола садитесь, а с нами брашна отведайте. А первый рог наш бражки пьяной Земле-Бабе, чтоб лучше родила, чтоб жита плодила, ячменя, пшеницы, всякой пашницы. А тый рог лиймо до Земь, да пье она до пьяна, а и нам-бо урожай несе. А другой рог Праду нашему, Снопу, Дубу Христу-Богу…»

Здесь, как и во многих других случаях, образ Снопа-Дуба-Прада тот же, что и у ведийцев: «стрела, летящая ввысь, а за ней кони, запряженные в телегу». Стрела — молитва, а кони — слова и телега — обряд. Если старуха и говорит: «Сноп-Дуб-Христос-Бог», так только для лучшего понимания выражения: «Сноп-Дуб», ибо эти слова значили образ Бога-Отца, идущий еще из времен языческих. Последнее значение — древнейшее, и чтоб таковое не забылось, старуха прибавила: «Христос-Бог». Все же содержание ее сказа — Тот Свет, воспоминание о родичах, давно ушедших и слившихся с Богом. Связь живых, однако, с мертвыми не прерывается, хотя они и ушли в Ирий Красный. Они оттуда могут приходить, чтоб сесть за стол с живыми и выпить чару бражки. Но так как славяне считались Дажьбовыми Внуками, в этих словах старухи есть попытка сделать Христа Прадом русских, Отцом христиан, что явно противоречит христианскому воззрению на Христа, являющегося Сыном Божьим. Бог-Отец, Бог Саваоф — Первое Лицо Троицы, и просьбы такого рода должны идти к Нему, как следует из молитвы Господней. Сын Божий тоже внимает молитве, но Он не Отец, а Бог-Отец, является и Его Отцом. Из этого видно, что Марья Гулиха прикрывала языческое содержание своего сказа христианским для лучшего понимания. Из ее же слов видно, что мертвые приходят к живым из Ирия по их зову, садятся за брашна и пьют с ними бражку. Таким образом, Тот Свет является продолжением Этого Света и между нами нет непреодолимой грани.

Сказ Марьи Гулихи был пересказом Овсеннего празднества, Зворожин, праздновавшегося стариками в Юрьевке.

Характерно, что все слушали в этот вечер внимательно и как бы религиозно. Однако попытка Гулихи сделать Христа-Бога Прадедом Вселенной не удавалась, ибо Христос, в понимании крестьян, был Богочеловеком и в Человеческом естестве был младшим, а не старшим. Таким образом, русских нельзя было назвать Христовыми Внуками. Здесь мы говорим не о догматах христианской религии, а лишь о зрительных образах.

С другой стороны, христианское представление Того Света не совпадает с пересказанным ею языческим Тем Светом.

Видно, что поскольку православная церковь заменяла языческое содержание обрядов славянских, постольку и снизу, из народа, шла та же тенденция, только в обратном направлении. Ко времени Первой мировой войны эта тенденция уже была столь слабой, что не могла больше переменить значения основных христианских понятий.

КРЕСТНЫЕ ХОДЫ ПО ПОЛЯМ

На юге солнце греет рано, становится жарко, и в мае уже земля иной раз так высыхает, что яровица начинает желтеть. В такие дни нужно дождя, и обычно, когда подходила последняя минута, за которой уже было прямое бедствие, народ собирался к батюшке и просил пойти крестным ходом по полям. Наутро, по зову колокола, все собирались к церкви и выходили с крестами, хоругвями и иконами в поля. Священник с псаломщиком в сопровождении хора пели молебен о даровании дождя. Все время повторялись слова: «Даждь Дождь земли жаждущей, Спасе!» А крестьяне бормотали про себя: «Дажьбо земли жаждущей, Спасе!» Так, под христианской оболочкой молитвы продолжала жить еще языческая традиция. Недаром, говоря о Спасе, крестьяне добавляли: «Дажьбо наш!» Известно, что в древности Дажьбо был Даятелем Благ, а сами славяне древнего времени именовали себя «Дажьбовы Внуки». «Дажь-Спасе!», «Дай-бо!», «Дай Бог!» — постоянные слова, особенно при выпивке, говорили о том же. В крестьянском мышлении Бог был Отцом Дающим, а слова молитвы Господней: «Хлеб наш насущный даждь нам днесь!» крестьяне произносили так, что слово «Даждь» выходило торжественно и как бы было написано с большой буквы. «Даждь» или «Дождь» — одно и то же и, в сущности, это имена Божества Дающего. В христианстве эти понятия несколько изменились, и Спас стал Даятелем Дождя. Под именем Спас крестьяне понимали Христа в августе, связанного с праздником Благословения плодов, пшеницы, вина и елея. Это был как бы Христос Каны Галилейской, а не Голгофы. «Спас Летний, Даждь дает!» — поговорка в Белоруссии, подтверждающая наши слова. «Дай, Спасе, Даждю!» — молитва в Юрьевке, где в таком случае говорили слово «Даждю» с ударением на «а», свидетельствующая о том же. В мышлении крестьянском все эти моления были связаны с изобилием плодов земных. Для слова «дождь» было другое выражение: «дощь». Крестный ход шел полями, и везде священник кропил колосья святой водой, и все пели за хором: «Даждь дождь земли жаждущей, Спасе!» Обойдя все поля, возвращались уже к вечеру в деревню, уверенные, что Бог даст Дождя. Обычно через день-два после этого бывала гроза и шел дождь. Чрезмерное нагревание земли солнцем вызывало усиленное испарение воды, а затем и выпадение осадков. Спас был не только Спасителем душ, но и Спасителем хлеба. Крестьяне понимали, что Он услышал моления и спас хлеб. Вместе с тем, выходя в поле, крестьяне видели, что засуха еще не так велика и что обильные утренние росы достаточно поддерживают злаки. Говорилось в таких случаях: «Хоть Спас и не дал Дощу, та послал Росу кращу» («Хоть Спас и не дал дождя, но послал росу обильную»). Самым большим беспокойством для крестьян было именно жаркое, безводное время. Тем не менее урожаи всегда были хорошими.

ДЕНЬ БРАТЬЕВ МАККАВЕЕВ

Праздник Св. братьев Маккавеев был, собственно, лишь церковным, но, несмотря на это, крестьяне на юге России его считали важным. Они понимали слово Маккавей как Маковей, то есть день провеивания Мака. К этому времени, действительно, мак на огородах созревал, и его выдергивали, сушили головки на разостланных полотнищах на солнце, а затем, срезая верхушки, высыпали мак, который еще раз просушивали. В День Братьев Маккавеев считалось необходимым приготовлять шулики — род тонких, сладких коржей на меду, похожих на еврейскую мацу, которые поливались маковым молоком. Этот день церковь считала постным, и потому еда полагалась без масла, сметаны или мяса. Однако великолепный борщ со свежими помидорами, молодой картошкой, корнями и жареной рыбой с лихвой вознаграждал за «постное воздержание». На третье подавали шулики, то есть вышеупомянутые коржи с маковым молоком. Последнее приготовляли, растирая зерна с небольшим количеством воды, чтоб не сухо было тереть, а затем приливали меду, и после, когда все зерна были растерты, — воды. Получалась молокообразная жижица, весьма недурная на вкус. К этому же дню приготовляли маковики, род запеченного на железных листах макового теста с медом, становившегося похожим на карамель, а также делали пироги с маком и сахаром. Тертый мак в этот день был основой питания: делались бублики на маке, хлебцы с медом и маком, булки, в которые тоже было положено много тертого мака.

Своеобразие пищи этого дня было подчеркнуто еще тем, что, кто шел в церковь (обычно старухи или женщины), все несли три маковки в платочке, а после службы священник кропил святой водой принесенный мак, и, таким образом, это был День Благословения мака, как на Спаса — День Благословения яблок, груш, винограда, пшеницы, вина и елея. Принесенные из церкви после службы маковки ставились в образа, рядом с колосками, а в Юрьевке их связывали наподобие небольшого снопа и ставили на икону. Таким образом. Сноп, икона Бога-Отца, обнаруживает языческое содержание, несмотря на первоначальное, казалось бы, библейское содержание. Также и в Ильин день в Юрьевке ставили Сноп в иконы, а рядом кий, вырезанный из вишневого дерева. Старые люди объясняли, что кий этот ставится для постоянного напоминания людям, что Бог-Отец награждает трудящегося человека, но Он же его и наказывает, как Отец. В день Св. братьев Маккавеев в Антоновке старухи шли в церковь с пучками базилика, мяты, иссопа, любистока, или каиупера. В церкви стоял аромат от этих трав, а в Юрьевке ароматными травами украшали аналои. На Маккавеев — конец лета, и в эти дни на огородах уже собирали первую картошку, корешки петрушки, пастернака и сельдерея.

ОВСЕНИ

Октябрь принес коровам сена, сложил в углу, навоз подмел, на козлы взгромоздил полено, за топором в сарай пошел, а на конюшне ржали кони и на дворе гласил петух, что день короче, что потонет в снегах деревня и что, глух, сидит Борей, Прадед столетний,  на берегу реки, как сыч. и вспоминает шорох летний, веселый гомон, звон и клич. Великомученик Ноябрь пришел, взглянул на избы грустно, погнал по темной речке рябь, на огород пошел капустный: все вымерло, трава лежит, побитая дождем, буреет, и в чернобылье Стриб кружит, зовет к себе кнутом Борея. Синеет небо над селом, и дым, взвиваясь, лынет в поле. Декабрь въезжает — Костолом — за ним — Святитель наш Микола. Ноябрь покрасил вохрой сани подъехавшему Декабрю, а у того — деньга в кармане, дает всем встречным по рублю! Потом желает щей с капустой, картошки, воблы с огурцом и наливает браги густо, макает в жбан свое лицо. Напился, просит снова перцу и густо трет кусок во щи, смеется с радостью на сердце, что будут с маком калачи: «Все подавай!» И все приели Декабрь с подручным Ноябрем, и после — рядом в сани сели и вдаль умчалися вдвоем. Пришла отменная Зима, глядит на мир веселым оком, она, дородная, сама от снега стала краснощекой! Вот, удаль русская! Снега! Полет коней и санок тройкой, зелено-красная дуга погремушек на постромке! А за горой лежит река, село и церковь ледяная, над ней — Апостол, сам Лука благословляет мир снегами. Согбенно входит Старый Год, становится за ветряками, и Рождество уже идет тропой, проложенной веками. Младенец — радостный Христос из яслей тянет ручки к миру, Иосиф с Ним кутью принес, Мария-Дева рвет порфиру, чтоб Сына Божья спеленать, волы подходят к яслям тесно, а перед ними — Божья Мать, Царица радости Небесной.

ХОЖДЕНИЕ БОГОРОДИЦЫ ВО АД

Г. Макеев в «Родных Перезвонах» (Брюссель, 1953 г.) затронул старинную тему о хождении Богородицы во Ад. Эта тема была не только воспета в песнях слепцов у церкви, где они часто пели «про человека, по имени Лазаря», но также и в книжках для народа, издания Сытина. Одну из таких книжек нам пришлось читать в детстве, и она оставила в нас глубокое впечатление. Говорилось там о том, как Богородица сидит на золотом троне в Раю и слушает пение Ангелов. И вдруг слышит Она безутешные вопли грешников, кипящих в самой преисподней Ада. Они молят Ее, Царицу Небесную, вызволить их, несчастных осужденных на вечные муки. И Богородица не может вынести их воплей, Она сходит во Ад, где все бесы бегут перед Ней, и все наполняется Небесным Светом. Грешники кричат, молят. Архангел Гавриил стремится к Деве Марии, говоря: «Приказ от Самого Бога-Отца, чтоб Ты, Мать Божья, оставила это проклятое место!» Та отвечает, что не послушается Она приказа и что не может Ее сердце выдержать мучений грешников. Тогда к Ней является Сам Христос и говорит: «Мате Моя, пойдем отсюда, Бог-Отец приказал!» Но Божья Мать не хочет подчиниться, говоря: «Ты, Сын Мой, Сын Божий, пойди и скажи Отцу, что Я прошу если не прощения им всем, так хоть облегчения! И покуда Я здесь, бесы не смеют их мучить, а как уйду, они снова возопят ко Мне, зная, что Я не могу отринуть их молений». Христос уходит к Отцу и снова возвращается со строгим приказом Бога-Отца. Богоматерь снова отказывается. Наконец, когда Христос приказывает Ей в третий раз, Она идет, но направляется прямо к Отцу, падает перед Ним на колени и молит Его за несчастных грешников. «Жено, чего просишь?» — вопрошает Отец. «Там хулители Духа Святого, там убийцы нераскаянные, там злодеи, душегубы! Не могу, Отче Наш, слышать Я воплей их! Если им нет Твоего прощения, так хоть облегчение им дай!» — Стоит Она на коленях перед Ним и плачет. Смилостивился Отец и сказал: «Ну, раз Ты за них просишь, даю им облегчение на Рождество и на Пасху. В эти Дни не будут им мучения». Богородица еще раз взмолилась к Богу-Отцу, чтоб Тот дал Ей право самой передать грешникам Радостную Весть. И, получив разрешение, Она снова сходит во Ад и возвещает несчастным Божье решение. Господь же присылает Ей Ангела вдогонку, чтоб сказать, что и в День Рождения Богоматери они тоже, в третий раз в году, избавлены от мук. Мы знаем, как был набожен наш народ и как он любил Царицу Небесную. Книжка эта была во многих крестьянских домах, и всегда ее читали со слезами умиления.

Макеев несколько иначе передал легенду, но и мы тоже не можем ручаться, что передали ее дословно. Тридцать лет с лишним, как мы ее слышали в последний раз, на фронте великой войны. Тогда ее пересказывали солдаты.

ПЕСНЯ ПРО ЛАЗАРЯ

На ярмарках и около ограды храмов на юге России, как пережиток старины, можно было часто встретить кобзарей, домрачей, гусельщиков, лирников и т. д. Обычно то были либо слепцы, либо притворявшиеся слепцами нищие. Бандуристы ли, кобзари и гусельщики, несомненно, являлись продолжателями еще киевской традиции, может, даже времен языческих. Домрачи — несколько позднейшего периода, а лирники — совсем поздние. Лира их называлась по-местному релей и была похожа на скрипку-альт, с клавишами, а вместо смычка вертелось колесо с натянутыми на нем конскими волосками, которые надо было также натирать канифолью, как и скрипичный смычок. Звук они давали тягучий, немного похожий на жужжание пчелы.

Гнусавыми голосами пели слепцы про Лазаря, Брата Марии и Марфы, которого воскресил Христос на четвертый день после смерти. Песни про Лазаря передавались с вариациями, от одного до другого певца. Нам довелось однажды слышать такого релыцика на ярмарке в Нехвороше Полтавской губернии. Он пел про «человека, по имени Лазаря, которому Бог дал велику милость, служити людям образом Христова Воскресения. Да и на третий день, як на Пасху, Лазаря Бог воскресил, чтоб люди знали, что и Он так же воскреснет:

О, як був соби Лазарь та Бога дуже любив, тай тый Лазарь мав дви сестри, одна була Марфа, а друга Мария…

Дальше идет пересказ Евангельского повествования о Лазаре, его воскрешении. Некоторые из слепцов украшали свое повествование такими словами:

Та вмер Лазарь тый, та вже не буде ни пити, ни исти, та не буде на зелене поле глядити,  а ни квитку бачити!

Другие больше развивали тему благочестия Лазаря, которого Христос любил за его доброту и ласку. Смысл этого пения был не только заработок, ибо за него давали гроши, а религиозное настроение и, может, вдохновение самого певца. Упоминание о «зеленом поле» явно языческого происхождения, ибо, по древнему верованию, «Родичи в могилках просыпаются, когда мир зеленеет». Упоминание этого останавливается лишь на невозможности зрения «зеленого поля». Так христианская традиция понемногу вытеснила языческую. По последней, «родичи зеленое поле видели, ибо просыпались к Зеленым Святкам (Троица). Здесь же говорилось, что такое созерцание «зеленого поля» кончено, и лишь Христос возвращает жизнь Лазарю!

ПЕСНЯ ПРО МАРИЮ ЕГИПЕТСКУЮ

Кроме песни про Лазаря слепцы еще певали «про Марию Египетскую»:

Та була Свята Мария Йегипетська, та жила в пустини вона, та ила криды з медом, та манну, що Бог давав…

Таким образом, здесь повествовалось о Преподобной Марии Египетской как о святой, служившей примером воздержания как в отношении пищи, так и в смысле «селибата», то есть воздержания сексуального. Певцы описывали ее красоту, какие у нее были «ручки та ножки, тай походка пави, а йде, як лебидь крылом махае, а стане, як тополь в поли, гарна, тай гибка». Говорилось о ее грации и красоте, привлекательности, стройности, гибкости, но

а лишне мала серце вона, тай думку христианьску!

То есть наилучшее, что она имела, — это духовную красоту, прекрасное сердце и «христианскую думку», т. е. христианский образ мыслей. Южный крестьянин видел в тополе образ стройности и грации, а потому сравнивал святую с тополем. Когда же та двигалась, она была прекрасна, как пава, то есть павлин, или лебедь, машущий крылом. Всем этим подчеркивалась ее физическая красота, но красота духовная была выше и значительней. Доброе сердце и христианские мысли, таким образом, считались лучшим украшением святой.

Песня про Марию Египетскую рассказывала, как приходил к ней бес в виде прекрасного юноши, чтоб распалить ее тело и заставить согрешить, но святая видела, что это — дьявол и гнала его крестом. Тогда бес навел на ее убежище настоящего юношу, которого заставил влюбиться в нее. Но святая сказала: «Люблю одного Бога, Христа нашего, а ради Него ни с кем не согрешу!» И юноша ушел. Тогда бес навел на нее разбойников, которые схватили ее и хотели ее сделать своей наложницей, но тут — «громи були велики и дуби тряслись». Мы уже говорили, что Гром и Дуб — символы Перуна. Таким образом, сквозь христианское мировоззрение и здесь проглядывает языческое, но оно скрыто христианским содержанием повести о Марии Египетской.

Песни про святых, подвижников, мучеников и героев были содержанием этого народного репертуара певцов. Пели они иногда и про Святого Владимира, князя русского, который русов крестил в веру православную. Тут описывались языческие пиршества князя и его распущенность, а затем святость по святом Крещении, ибо «смыло оно грехи его, а липше снига обилило».

ПЕТРОПАВЛОВСКИЕ ДНИ

После Троицы сено сложили, а там и Петровка началась, пошло сухоядение: ботвинья, огурцы, лук зеленый, таранька, на Волге ее воблой зовут, вишня, клубника, земляника, малина — раздолье. Вечером, за самоваром, в саду, чай с вишнями пить одно наслаждение, а тут и Пахомыч из малинника придет, свежего меду-самотеку принесет: «С акации, батюшка, цветистый медок-то!» Пригласят и его за стол, что годами в саду стоит, в землю накрепко вкопан, серый от времени, и скатерка на нем, вышитая розами, и возле поддонника, медного блюда под самоваром, чтоб скатерти не сжечь, целая «артиллерия» разложена: сушки ванильные, баранки северные, миндальное масло в вазочке, розовое варенье, клубничное, земляничное, крыжовниковое, вишневое, и кругом еще тарелочки с печеньем на кокосовом масле, без яиц, все постное, мятные пряники, изюмная пастила, лимонный джем, крендельки из тертого мака, халва, имбирное вареньице, хлеб серый, житный, пшеничный, булки франзоли, со станции привезенные, большие бублики, тминные хлебцы, кардамонные пряники с вареньем, миндальные «хрустики», сахар-сырец, песок, рафинад, конопляная сметана, из целого фунта зерен стертая с сахаром, апельсинный сок в бутылке, лимонный, клюквенный, морошковый вологодский; рыбка: лини, жаренные на горчичном масле, корочка хрустит, шамайка, лучок зеленый с молодой петрушкой и укропом, мелко нарубленный: ешь, душа, чего хочешь! И белый как лунь Пахомыч, вооружившись ножом, неловко намазывает миндальное масло, кладет на него ложку меду, несет ко рту, а мед каплет на бороду и так в ней остается, блестящими опалинками, сверкает. Кругом качаются ветки вишен. Отец встает, пригибает ветку и, смеясь, предлагает: «Берите в чай, очень вкусно!» Ну, конечно, мы, молодежь, не зеваем, раз, раз полстакана вишен, полстакана чаю, а сахару уж — как войдет, а иной раз и кусков десять.

«Фу ты! — отмахивается от осы Пахомыч. — Чего тебе надо?» Оса же прямо к нему в бороду садится, медвяные капельки пьет. Дед не видит, а оса и сама делом занята, некогда ей. Сидим мы, пьем чай, благодушествуем, смеемся. Другие — кто в поле на работе, а кто в огороде занят. На земле порядок, в поле — урожай, в саду полно спелых вишен, абрикосов, уже желтеющих, а яблоки начинают краснеть, наливаться. Скороспелка уже начнет вот-вот с дерева падать. Ее сушат на чердаке, под железной крышей дома, где такой жар, что за сутки она сухая. Это к Рождеству для взвара, а другая часть — на пастилу, на варенье. Яблочное варенье, если хорошо сделано, зимой — благодать. От него пахнет летом! И, конечно, мама — первая рукодельница во всем этом. Ей некогда вздохнуть. С раннего утра она раньше зари встает и — за работу. Дети дома, а старшие братья в городе где-то, развлекаются. Мы же, домашние, живем, как полагается летом на Дону: бегаем босиком, купаемся, катаемся на лодке, ловим рыбу, гуляем, забираемся иной раз так далеко, что часами бредем усталые к родным тополям, акациям и липам, видным издали, сквозь ветки которых то мелькнет зеленая крыша, то белые стены или блеснет окно. Там, на пороге, стоит озабоченная мать: «И где вас носит? — встречает она недовольным тоном. — Сейчас чай пить, а вас нет!» И вот такая жизнь была. Крестьянские ребятишки, конечно, кто старше десяти, — в поле, загорелые, только по вечерам и видим. Гордятся они, что им тоже работать надо! А кто помоложе, те в деревне «цыплят стерегут» и с нами бегают. Набегаемся, устанем — и к нам, в сад, а там в малиннике засядем, сестра в дом сходит и принесет всего, что можно придумать. Сидим и едим за троих. Потом расходимся, уговорившись на завтра, что делать.

Потом, к Петру и Павлу, приезжают братья. Папа — именинник. Надо дома быть. Но пока до праздника еще неделя, постничаем. По правде сказать, если миндального масла положить да изжарить на нем рыбу, или на оливковом, горчичном, или попробовать его с гречневой кашей, так и никакого масла не надо! А миндального в России было сколько угодно. На Кавказе делали, в Крыму, из-за границы привозили. Оливки, грибы, помидоры ранние, перец, синие (баклажаны), рисовая каша с перцем, с зеленым горошком, прелесть! Молодая картошка с укропом, петрушкой, огурцы, слава Богу, на Руси никто не голодал! Может, на севере, где природа скудная, а у нас на юге — ни разу не помню, чтоб неурожай был. И во дворе сколько хочешь живности: кур, цыплят, уток, гусей, голубей, индеек, а уж яиц, масла, сметаны, сала, мяса разного — вдоволь. Но Петровка — Петровка, и уважали мы ее из-за папы, строго держали, дети и взрослые, и ничего с нами не сталось, а к Разговенам Летним так и хотелось яичко съесть, или кусок мяса, что и сказать нельзя. Тем не менее, особенно последние дни Петровки, крепились. Соблазн был полный! Яиц горы, масла тоже, творога на льду, все — к празднику. За два дня до него — кутерьма в доме, как на Пасхе! Пекли сладкие хлебы с ванилью, на масле, сметане, яйцах, готовили мясо, запекали окорок в печи, «после хлеба», завернув его в ячное тесто, толстым слоем, чтоб мясо огнем не тронуло, чтоб не подожгло. Жарили куриц, индейку, несли на лед, жарили цыплят, а из потрохов, особенно из печенок и почек, делали фарш для пирогов. Надо было напечь достаточно, потому что хор из церкви с поздравлениями приходил, пел на дому. Всех оделяли. Запекалась буженина с чесноком, целый свежий окорок, и тоже в ячном тесте сначала, а потом остужалась, и снова запекали ее, чтоб «корочку позолотить»! В это же самое время Маруся весь творог растирает с сахаром, ванилью, какао, обильно подливая в него рому, лимонной настойки, добавляя меду, стаканчик коньяку, а когда стерла все в одну массу, положила в форму, отнесла на лед. Это — сладкое угощение. Землянику посыпают сахаром, а когда сок пустила, прибавляют белого вина и тоже — на лед. Там, под соломенной крышей нашего ледника, такой чудный запах! И заходить нельзя, чтоб не напустить ос. И уже Маруся индейку свежей петрушкой, укропом набивает, чтоб день на льду полежала, запах бы приняла. Бараний бок давно готов, завернут в салфетку, завязан шпагатом, положен тоже на лед, под чистую солому. Готовят тертый сыр со сметаной, растирают зеленый лук с маслом, петрушкой, укропом. Зеленое масло предназначено для пирогов. А уже и тесто из квашни показывается. К нему озабоченно подходит мама, смотрит, пробует, говорит: «Как будто мало соли положено! Не знаю, и тесто всходит труднее, чем надо…» Но нам доподлинно известно, что все это неправда и что пироги будут на славу! Для них ведь и на станцию Корней ездил, чтоб привезти свежего гусака, печенки, почек, говядины для бульона. Все уже сварено, сейчас будут на машинке рубить. Бульон, как был, горячий, Маруся мигом относит на ледник, сначала оставляет сбоку, а когда остынет, и прямо на лед. На льду же лежат огурцы, три дня тому назад посоленные, на вишневом листу, смородинном, с тмином, зернами базилика, тимьяна, петрушки, укропа, муската, калганного корня, стоят в банке, дожидаются. Там уже и баклажаны в томате, и едкий перец с начинкой, и томаты с молодой морковкой, петрушечным корнем, сельдереем, укропом — все для закуски. Давно сварен винный уксус с ложкой меда, лавровым листом, гвоздичкой, можжевеловой ягодой, луком, петрушкой, укропом для селедок, и сейчас их этим соусом заливают, прикрывая лимонными кружками. Баклажанная икра, жгучая на вкус, на горчичном масле, сложена и отнесена на лед. Всякая всячина: цыплята в сухариках, шампиньоны в сметане, а главное — положены на лед бутылки белого вина, поставлены графины разных водок, дюжинами бутылки пива, квасу — всего не учесть!

Волнение родных передавалось и нам. Мы ждали праздника Петра и Павла, как Пасхи. И правда, день начинался блестяще. Папа шел к заутрене, мы тоже все чинно следовали за ним, потом слушали обедню, а затем мама с Марусей уходили, чтоб успеть все приготовить. И вот в этот день чаю не было, а прямо садились за обеденный стол. Когда отец возвращался из церкви, за ним шел толпой хор, становился в зале, где отец служил молебен, потом, после него, певчие хватали громко тропарь празднику и «Многая лета», да так, что кот Васька не знал куда удрать! Мотался под ногами певчих — и смех и грех! — наконец, найдя дверь, шмыгал вон.

После пения старшие получали приглашение к столу, а младшие — кульки сластей и сейчас же уходили делиться. Старшие чинно занимали места вокруг большого стола, человек 15–20, получая по рюмке лимонной водки, по куску пирога и по тарелке бульона. Затем подавали для них бараний бок с начинкой, каждому по большому куску, картошки в петрушке, еще по куску пирога, по второй рюмке водки, по стакану вина, и обычно после этого, съев еще по куску сладкого пирога и выпив снова стакан вина, уходили. Тогда садились за стол мы. Приносили разогретую в печи индейку, подогретый «после хлеба» окорок, буженину, цыплят, все остальное, числом многое, и с нами обыкновенно оставался псаломщик, регент и церковный староста, как уважаемые люди. За обедом, длившимся долго, гости съедали втрое больше нашего, а выпивали и того больше. К часу они уходили, а мы ложились отдыхать, так как мама вставала в этот день ни свет ни заря. Так же отдыхала и Маруся, трудящаяся без устали за два дня до того.

Чай, ужин обходились, по возможности, без разогревания блюд, и подавали пироги холодными. Я не понимал тогда, зачем их надо разогревать вообще, раз на дворе жарко. Того же мнения были и братья, но отец любил, чтоб шампиньоны все же были подогреты. Остатки пиршества были еще дня три в употреблении, а мама с Марусей, пользуясь этим, отдыхали.

День Апостолов Петра и Павла остался в моей памяти как важнейший после остальных праздников, и сейчас, вспоминая папу, я его праздную особенно светло.

Дети после обеда долго не отдыхали, а поскорее бежали на реку либо купаться, либо кататься на лодке. Братья иногда были с нами, а иногда уезжали покататься верхом либо навестить друзей с Донского хутора.

С этого же праздника, полного летнего зноя, трезвона, песен и музыки, шел перелом лета, начиналась страда, косовица, жатва, обмолот. Мужики, совсем валившиеся с ног от усталости, тащили бремя труда, вставая до зари и ложась на ночь только, когда больше ничего не видно кругом. Везде слышен был мягкий стук каменных катков. Кое-где гудела машина. Весь день, с утра до ночи, шли по пыльной дороге возы снопов, ехали другие порожняком на поле. Черные от пыли и загара, шли рядом с ними мужики, парни. Все они работали не глядя. В саду шелестела пыльная листва. Сирень со стороны улицы стояла серо-зеленой стеной. Собаки прятались в углы, куда не достигало солнце. В небе, полном знойных лучей, вдруг появилась, вращаясь, белая туча, а за ней стайка в три-четыре, потом грозным валом встала сизая, нахмуренная громада, с белыми боками, с темно-синей чертой, здесь и там, и грохнул первый удар грома. Крупные капли упали на дорогу, вздымая дымки, и тотчас же забарабанил по крыше дождь, точно сухим горохом. Еще минута, и хлынули хляби, полились потоки, земля, не принимая дождя, сопротивлялась им, но уже через несколько минут стала размокать, расходиться, превращаясь в болото. Дождь все шел и шел. Гром гремел. Молния, блестя, пробегала по всему небу. По дорогам, с мешками на голове, бежали с поля мужики; бабы, задирая подолы широких юбок, тоже бежали в этом наряде домой. Торопливо, гремя втулками, проехали возы снопов, с которых текла вода. Все попряталось, кроме собак, весело бегавших под теплым дождем. К вечеру сильно посвежело, но дождь не унимался. Три дня еще потом шел он, с перерывами, и уже без молний и грома. На дворе стало столь свежо, что отец приказал протопить печи в доме.

Еще через день крестьяне уже стали побаиваться, как бы не проросло зерно, но тут, на счастье, выглянуло солнце, и снова стало жарко. В день-два не только все высохло, но стало еще суше, чем прежде. Мужики возили снопы, торопясь обмолотиться раньше, нежели снова «Илья не загремит». Когда через неделю молотьба была кончена, действительно, опять началась гроза, длившаяся еще неделю. Листва в саду поправилась, цветы ожили, а трава, начавшая было желтеть, выпрямилась и отошла. Буйные заросли дикого цикория, перея у перелаза, где ветки яблонь склонялись к самому плетню, дразня нас, стали еще больше. Крапива здесь и там поднималась в зеленых сережках. Папа, проходя по саду, заметил непорядок, велел коров на другой день в стадо не гнать и сам отвел их к перелазу. Через день все было съедено, перей вытоптан, крапива исчезла.

Снова наступила жара, но уже чувствовалось, что лето уходит, да и георгины расцвели, астры засинели, а в саду запахло скороспелым, крепким яблочным духом. Приближался Спас. Грустный шелест тополей стал говорить об осени. Еще солнце жгло, в полдень прохлаждались квасом со льда, но по утрам роса была все холодней и холодней.

«Лето кончается! — озабоченно говорила мать. — Скоро осень. Угля надо на зиму. В огородах картошку пора собирать. Еще две-три недели, а там и в школу уедете. Будет грустно без вас».

Призрак осени встал над деревней. Небо темнело, а вода в реке, темная, рябилась, и камыши грустно шелестели. Ласточки целыми стаями учили молодежь, летая с ней над рекой, и видно было, как неумело еще летали последыши, недавно родившиеся. Скворцы, воробьи садились на деревья, стрекотали немолчно, точно советуясь перед осенним перелетом. «Воробьи хоть и остаются, — говорил Пахомыч, — да и те стайкой собираются. Скворцов отряжают в теплый край. Слышь, советы подают!»

Скоро, скоро и наш отлет! Еще радуемся, бегаем в саду, на реке, но и у нас нет-нет и защемит детское сердце. Расставаться с родными так не хочется, и в город совсем не тянет.

«Лето в стопах, а солнце к Рождеству! — говорил Корней, орудуя возле лошадей. — Пройдет Спас, кончен попас!»

И вдруг, глядя на все, почувствовал я, что ведь всего этого может и не быть! Мне так странно стало, что мигом побежал к матери, обнял ее и сказал: «Мамочка, мы вас так любим!» Та счастливо улыбнулась, приласкала меня и сказала: «И мы тебя любим!» Целый день я вертелся возле нее, ни на минуту не покидая, так что в конце концов она сказала: «Иди побегай где-либо, погуляй! У меня дела много».

Озабоченно ходил я в саду, осматривая каждый угол, каждое дерево, куст, травину, точно прощался.

Когда ехал потом в школу, вдруг, глядя в окно вагона, подумал: «А что, если этого всего не будет и жить буду где-то, не дома?» И мне стало страшно. Предчувствовал я тогда, что все уйдет и что больше никогда не повторится, и так мне стал мил всякий пустяк домашний, всякий сучок дерева в отцовском саду, так отчаянно полюбил я всю Россию, что решил, что Россия — это отец, мать, дом родной, сад, поля, деревня, город, куда еду, вагон, люди, все это — Россия. Как же быть-то без всего этого? И решил снова в душе, что жить без России нельзя!

Так и теперь тоже думаю. И ничто мне моей земли Русской заменить не сможет!

РОЛЬ ПЕВЦОВ-РЕЛЬЩИКОВ

Конечно, самое существование этих певцов восходит к давней-предавней истории нашей, и служило оно как бы музыкальной летописью, а песни и повести — хранилищем народного эпоса. В древние времена книг было мало, а то и совсем не было. Тогда вот такие певцы-музыканты, распевая песни про давнишнее, воскрешали в памяти народной события жизни народа и заставляли задумываться над ними. Содержание этих песен было иной раз не только религиозным, но и почти ведическим, как, например, нам пришлось слышать несколько раз: «Земле наша, ты добра еси. Ты добра, а широка, раскинулася от края до края, от Суря до Суря (иногда вместо этих слов другие: «от Зуря до Зуря»), а носишь ты на себе стада наши, хлеба наши, дома и дворы, а просим тебе, храни нас всегда, а не покидай нас, а коли умремо, так пойдемо до тебе, земле наша, до сырой домовины нашей, а будемо в тебе, как в матери, что нас породила, а вскормила.

Велики края твои, а не видно концов их. Дай урожай нам, защити нас от глада, дай хлеба, а коли Бог даст дождя, дай нам траву, а коли даст Он Зури (Сури), дай жита-пшеницы, всякой пашницы». Здесь Зурь, Сурь или Солнце — одно и то же, и ведет свое происхождение это слово от ведического слова Сурия — Солнце. Сурожина — то же, что Зворожина. В переводе на наш современный язык это будет «Сурия-Рожь». «Рожь», или «Рог» (по-немецки рожь — «рог») — это то же, что «риг» в слове «Риг-Веда». В чешском языке «Вье-да» — наука, а по-древнеславянски «Вьеда» — знание. «Веда» или «Вьеда» — одно и то же.

В другом случае нам пришлось слышать «Песню про Воду Великую»: «Та была Вода и Павода (Мертвая Вода), а и кто Воды пил, жив был, а кто Паводы — мертвым падал. А коли враги-Зури распяли его на куски, Павода докупы (вместе) собирала, а Вода Живо давала. А что убито врагами-Зури было, то на ноги с поля вставало, а Вода Велика ему Живодала!» Ясно, что содержание этой песни совершенно языческое, ибо Жива-Живо, или Живо-дало, — принцип жизни, существования, Яви, и в этих словах надо видеть описание великой битвы предков с «врагами-Зури». Враги эти были врагами Солнца, а следовательно, Сынами Потьмы. Вода Великая Живодала тем, кто был другом Зури-Солнца, и оживляла их. Живодати — давать Живу.