Война глазами подростка

Меган Хорхенсен

Война глазами подростка

Мой папа родился в июле 1928 года, а через восемь десятков лет он впервые – во время неторопливого ужина на даче под Ригой – рассказал о войне, о жизни подростка в оккупации.

Почему не рассказывал раньше? Не знаю. Вряд ли что-то скрывал или не хотел вспоминать. Скорее всего, не было подходящего случая, да и встречаемся мы редко – раз в году. Да и обстановка нужна для рассказа, да и повод подходящий.

В тот день по телевизору показали передачу о том, как кто-то ухаживает в Белоруссии за могилами немецких солдат, а старики-ветераны протестуют, требуют сравнять могилы с землей. Разгорелся спор, мы – «молодежь», так сказать, утверждали, что позорно с мертвыми воевать, что солдаты не виноваты, что мёртвых надо уважать, а папа резко говорил об фашизме… Мы возражали ему, что восхваление нацизма и цветы на могилах убитых солдат – разные вещи, он настаивал на том, что оккупантам нельзя оставлять ни пяди земли и так далее. Обычный застольный дачный спор без правых и виноватых.

И как-то потихоньку, без наводящих вопросов, папа стал рассказывать о тех временах. Не по порядку, не с первого военного дня до последнего, а разбросанно, урывками, эпизодами. Постепенно он и сам стал пытаться соблюдать хронологию. Немного я подправил ее, перенося на бумагу – не меняя смысла, конечно.

Папа помнил фамилии и имена тех, о которых рассказывал, помнил иногда номера батарей, названия частей, даже даты. Иногда замолкал и предупреждал, что не помнит точно, когда случилось то-то и то-то, а иногда не помнил деталей – ведь десятки лет прошли с тех лет и тех событий, до того момента, как он поделился воспоминаниями, а я решил воспоминания записать.

Конечно, наверняка папа что-то путает, что-то забыл упомянуть, что-то не так сохранилось в памяти. И я не помню ни одной упомянутой им фамилии – хотя папа помнил их спустя семьдесят лет!

В тот дачный день рассказ мы слушали долго, с обеда до позднего вечера, но слушали с колоссальным интересом, задавали вопросы по ходу, иногда шутили и посмеивались, иногда печалились, но уже в тот вечер понимали, что все сказанное надо сохранить – не важно, что ценность рассказа для официальной истории войны, наверно, близка к нулю. И не важно, что в нем есть лакуны и ошибки. А вот детали быта, детали той далекой от нас жизни, которую не показывают в кино и о которой нечасто пишут в книгах, вот это интересно почитать любому, кто пытается смотреть дальше собственного носа.

Поэтому и записал, поэтому и публикую. Папа наброски читал, отдельные моменты поправил, уточнил. Пару эпизодов попросил вычеркнуть, но его удалось убедить, что "прилизанной правды" и так хватает, на надо ничего из памяти стирать.

Замечу напоследок, что иногда (редко) добавляю комментарии от себя. Иногда уточняя очевидные даты, которые папа не упоминал (например, день прихода оккупантов), иногда поясняю ситуацию, подробности которой папа не знал (например, почему над городом была точка рандеву бомбардировщиков). Но мои комментарии сведены к минимуму. Они приводятся курсивом.

Ниже начинаются папины воспоминания о войне и жизни в оккупации в городе Константиновка, что на Донбассе:

Начало войны

Мой дед – отец моего папы, был призван из запаса еще в 1940 или в начале 1941 года. Папа так и не узнал, когда его отец стал танкистом. Возможно, при прохождении срочной службы ещё в двадцатые годы, а возможно, когда был призван из запаса.

В принципе, мы согласились с тем, что вряд ли в период после гражданской войны он служил в танковых войсках – слишком было мало танков. Но когда его призвали перед войной, то на побывку в середине июня сорок первого года наш дед пришел домой уже танкистом, это папа помнит точно.

В те времена служили долго – лет пять, кажется. А в конце тридцатых и начале сороковых стали забирать в армию уже отслуживших, готовясь к большой войне. Призванный из запаса дед служил на Западной Украине, в той части страны, которая была отрезана Советским Союзом у Польши в сентябре 1939 года (законно или нет, мы не об этом говорим сейчас). Придя на побывку, рассказывал про тамошнюю нищету, про всеобщую веру в бога, про покорность и страх, но и про то, как поляки ненавидят русских, считая их оккупантами, про то, как на стенах городов по ночам появляются лозунги, призывающие поляков бороться против советско-германской оккупации, про совместные действия немецких и советских войск, которые уведомляли друг друга о передвижениях и действиях зарождавшегося сопротивления. Моему папе – мальчику было неприятно слушать повествования своего папы-танкиста о том, что «наши» воюют плечом к плечу с немцами – все же с раннего детства до двенадцати лет детей учили тому, что немецкие фашисты, это враги рабочего класса и всего советского народа, а тут, оказывается, наша доблестная Красная Армия с ними вместе орудует. Как так может быть, папа мой понять не мог, сколько ему дед не пояснял мудрую политику советского государства.

Но пробыл дед в отпуске недолго, несколько дней. Вернулся в свою часть на Западной Украине, и увиделась с ним семья в последний раз уже когда война была в разгаре, а дед (к тому времени снова пехотинец), проходил случайно через родную Константиновку, отступая.

(Об отступлении и последней встрече с семьёй немного ниже, дабы не нарушать хронологию).

**

Объявление о начале войны прозвучало по радио в середине воскресного дня. Погода стояла жаркая, солнце пекло очень сильно, тринадцатилетний папа в компании приятелей слонялся по улицам, так как и в футбол играть лень было на такой жаре. И на рыбалку почему-то не пошли, и читать не хотелось.

Кстати, Константиновка, хотя и называлась городом (да городом и была, конечно), но, скорее, представляла из себя большую деревню. По воспоминаниям папы, каменных или кирпичных домов почти не было, разве что, в так называемой Немецкой слободе, где действительно жили немцы – потомки древних колонистов.

Может быть, наверняка даже, кирпичными были и заводы, но их папа не запомнил – расположена индустриальная зона была где-то ближе к окраинам, а папин дом, где жила вся их семья – отец с матерью, двое детей – сам папа и сестра его Нина, и их бабушка с дедушкой, стоял чуть ли ни в самом центре города.

Дом был большим, в шесть огромных по папиным представлениям комнат, с чердаком, подвалом, чуланами, погребом во дворе, садом, сараем, свинарником и курятником – хотя власти и ограничивали живность, но одного или пару поросят, да несколько кур и гусей держать дозволялось.

Ворота выходили на одну из центральных улиц, которая не была асфальтирована или замощена, в дождь грязь была непролазная, а в сухую погоду от каждой проехавшей подводы или машины пыль поднималась столбом.

Но дом считался одним из лучших, если не лучшим, в частном секторе. Почему и откуда такой отличный дом у семьи был, папа даже не помнит – отец его был рабочим на заводе, мама в больнице медсестрой работала, а если бы до революции разбогатели или сразу после нее, во время НЭПа, то дом обязательно конфисковали бы. Одним словом, наверно, деды как-то ухитрились построиться. Кстати, вся семья пила очень мало, в отличие от почти всех остальных, у нас в семье традиционно не пьют, может быть, этим и объясняется постройка добротного дома.

(Рассказ про дом – не лирическое отступление, так как его центральное расположение, величина и добротность сыграли важную роль во время оккупации, но об этом тоже ниже).

**

Перед полуднем по радио предупредили об ожидающемся важном сообщении (точное время папа не запомнил, но то, что объявление о начале войны было сделано именно в полдень по московскому времени, общеизвестно, а Константиновка жила именно по московскому времени).

Через несколько минут люди собрались у репродуктора на центральной площади города, совсем недалеко от папиного дома. Людей пришло очень много, тем более, что день был выходной, все вышли погулять в центр, поболтать, попить пива и поесть мороженого.

Папа не помнит, что говорили перед объявлением и какого именно объявления ждали. Но когда торжественный голос произнес слова о начале войны, папа – подросток, представляющий войну по красивым фильмам и считающий, будто война – не более, чем интересное приключение, очень обрадовался, стал веселиться и прыгать от радости, за что и получил тут же от какого-то мужчины подзатыльник.

Прибежал в расстройстве домой, пожаловался маме, которая слушала радио, не отходя от плиты, и та в сердцах сказала: – "мало дали!", после чего заплакала. Папа впервые понял, что веселого в начинающеся войне будет мало…

**

Следующие недели или даже месяцы папа запомнил плохо – сплошная суматоха и неразбериха. Куда-то бегали, что-то прятали, по улицам проходили войска и беженцы, жители сушили сухари, копали укрытия и тайники, ночевали в погребах, опасаясь бомбежек. Но воспоминаний о боях, бомбардировках, стрельбе не сохранилось. То ли за город не было боев, и никто его не бомбил, то ли мама заставила сидеть в погребе в это время.

Осенью, скорее всего в сентябре, вдруг пришел дед. Заскочил на несколько часов, отпросившись у командира. Его часть отходила пешком через город, остановилась на отдых, и добрый командир отпустил бойца к семье. Вообще-то, уже за одно это командиру стоило бы памятник поставить при жизни – ведь за дезертирство подчинёного красноармейца командира расстреляли бы, дознавшись, что именно он бойца отпустил к жене и детям, при виде которых любой расслабиться может и потерять всякое желание воевать. И отпустил в те дни, когда бежали многие.

Но командир оказался замечательным человеком, дед пришел домой и провел с семьёй несколько часов, уйдя уже когда стемнело – папа запомнил, что ночевать дед не оставался, – увольнительную дали на несколько часов.

Удивило домодчадцев то, что отец неожиданно служил в пехоте. За обедом выпил самогону, хотя в семье, как сказано выше, пили очень мало. И мой папа запомнил сокрушенный рассказ своего отца о том, как тот стал пехотинцем: буквально за день до начала войны все танки полка (насколько понимаю, если это был танковый полк, то речь о пятидесяти с лишним танков) были выведены из боксов (танковых гаражей), расположенных в нескольких часах хода от границы. После этого они своим ходом дошли до самой пограничной реки (видимо, Буг?). Еще в боксах было приказано все снаряды из танков убрать и оставить их на складе, а горючего залить только на те полсотни километров, которые отделяли предыдущее расположение полка от границы. Таким образом, к границе машины подошли безоружные и без горючего.

На границе остановились, укрытые от немецкой (точнее, польской) стороны только прибрежными кустами, холмиками и плетнями. Простояли день или два. Ели только сухой паек, а кухня не подошла. Красноармейцам было обещано, что к понедельнику двадцать третьего июня подвезут горячую еду, а на двадцать второе, хотя и был выходной, намечено было начать строить то ли землянки, то ли шалаши для размещения солдат.

Дед горячился, бил кулаком по столу, рассказывая, что все это сделано было, конечно же, вредителями, потому же, кто ж это за день до начала войны все горючее из танков сливает, все снаряды вынимает, из укрытий те танки выводит и пододвигает к самой границе, чтобы даже средняя артиллерия легко их накрыла первыми же залпами. А папа запомнил, как командиры и политруки, по словам деда, обещали, что простоят красноармейцы в чистом поле от силы две недели, поэтому и танкам было приказано провести техническое обслуживание, и бойцам определены какие-то нормативы на две недели, а что будет дальше, никто не знал…

Поэтому и горючим машины не заправили, чтобы можно было разобрать двигатель…

Дед был уверен, что все это вранье было, и весь двухнедельный план подготовки, учебы, техобслуживания был придуман, дабы не вызывать вопросы у бойцов – почему это технику разоружили и к границе подвели на расстрел? Дед не сомневался в том, что наверху где-то остались недобитые ранее шпионы, которые всю эту катавасию и затеяли.

Сегодня легко найти другие объяснения всем этим странным маневрам, которые должны были завершиться новым этапом не позднее 6 июля 1941 года (кстати такого эпизода, как рассказанный дедом, у Виктора Суворова нет, хотя нечто похожее встречается). Как бы то ни было, танки стояли безоружные, без топлива, собирались проходить ТО (техническое обслуживание) прямо на границе и были расстреляны первыми же залпами немецкой артиллерии.

С того дня мой дед остался без танка, стал пехотинцем и отступал на юг Украины, на Донбасс, где случайно прошел через родной город. Каким образом его часть не попала в окружение, папа никогда не узнал. Позже дед пропал без вести в сорок третьем году в проигранном Красной Армией сражении под Харьковом.

**

Осенью сорок первого года люди стали запасать еду на зиму. Кроме продуктов, выращиваемых на огородах и в садах, все горожане отправлялись за зерном в близлежащие деревни. Чем дальше от города, тем зерно было дешевле, но и добираться было гораздо опасней из-за мародёров и бандитов, особенно на обратном пути.

Папины дед (мой прадед, конечно), бабушка (моя прабабушка), сестра и сам папа – все ходили в деревню по очереди или вместе. К вылазкам часто присоединялись соседи. Те, кто работал на заводах или в военных учреждениях, конечно, не могли уходить надолго, если вообще могли, поэтому основная тяжесть по добыче припасов на зиму лежала именно на детях и стариках.

Но однажды в деревню за хлебом отправилась папина мама (моя бабушка). Почему именно она, и как ей позволили отлучиться из больницы, где она работала санитаркой, папа никогда не интересовался. Мама предупредила, что уходит на несколько дней. Кажется, она хотелся договориться с какими-то знакомыми о возможной эвакуации семьи в деревню, если в городе станет совсем невмоготу.

Однако она не вернулась и через неделю, а вместо нее кто-то принес записку, где мама сообщала, что ее остановили патрульные, которые, прочитав в документах, что она работает в больнице, немедленно направили ее в местный госпиталь, а там ее объявили мобилизованной и запретили покидать работу под угрозой расстрела. Одновременно немцы в очередной раз прорвали фронт, госпиталь стал отходить куда-то в глубь страны, и мама еле-еле успела передать послание со знакомым, которому позволили вернуться в город, что добраться до своих не может. О человеке, с которым записка дошла до семьи, папа тоже не помнит, но все ему, конечно, были очень благодарны. Он даже какие-то свёртки принёс, очевидно, переданные мамой. Честным человеком оказался.

В принципе, как упомянул выше, не запомнились папе какие-то особые подробности тех месяцев. Видимо, общая обстановка и шок от всего происходящего не дали отложиться в памяти конкретным событиям.

Единственное, что он не забыл из событий, не касающихся непосредственно семьи, так это вывоз немцев из Немецкой слободы. Слободу окружили красноармейцы (скорее, солдаты войск НКВД, но папа такой детали не запомнил), немецкие семьи посадили на грузовики, дав забрать с собой небольшие узелки с одеждой (а дело происходило летом), и вывезли всех до единого. Отцы и старшие дети этих немцев были на фронте, воюя в Красной Армии в это время, кстати. Семьи увезли, и больше никто о них никогда не слышал. Много пишут о том, что выселяемые немцы частью погибли в первую же зиму, когда их выкидывали в холодной степи, не давая никакой одежды и материалов, кроме того, что у них было с собой, а частью как-то выжили. Но в Константиновку никто, насколько помнит папа, никогда не вернулся. Их добро, оставшееся в домах, растащили жители сразу же после выселения.

В город каждый день приходили отступающие войска и беженцы, народу было много, все кричали и ругались, всегда кто-то чинил на улице машину или прямо у забора перевязывали раненых. Днем и ночью стоял страшный шум.

А в октябре, в одно раннее утро вдруг наступила тишина. Ночью Красная армия ушла, а с ней ушли и городские власти. Стало тихо-тихо. Беженцы тоже исчезли, и жители замерли в ожидании.

(В истории Константиновки, которая доступна в Интернете, упоминаются бои под городом, но мимоходом, в одну строку, так что, наверняка, были они скоротечны и проходили в достаточном отдалении от него, чтобы жители слышали звуки боя).

Начало оккупации

Днем, через несколько часов после ухода советских, в город спокойно и без стрельбы вошли итальянцы. Пробыли они в Константиновке немного – дня два или три. Запомнились веселыми, привлекательными, не злобными и относительно честными.

Насчет «честности» надо пояснить: Итальянцы всегда готовы были прихватить то, что плохо лежит – от обмылка, до металлической ложки или шарфика, но будучи застигнутыми на «месте преступления», не отнекивались, не пользовались «правом победителя» на конфискацию (на грабеж), а сразу же делали вид, что воровать не собирались, а просто разглядывали найденную вещицу, предлагая тут же ее на что-то выменять. И если хозяин на обмен не соглашался, итальянец с готовностью (но после бурной торговли), сокрушенно качая головой, ложку или картофелину возвращал и уходил, только надо было не терять бдительности и следить за тем, чтобы парень тихонько не вернулся и не утащил понравившуюся безделушку.

Женщины иногда даже колотили застигнутых за воровством итальянцев – наверно, не в первый день их прихода, но быстро разобравшись в итальянской беззлобности и нормальности. Вечерами те устраивали танцы, ухаживали за девушками, угощали ребятишек сладостями, к людям не приставали и работать на себя не заставляли.

Никаких ссор и сложностей, одним словом, с первыми оккупантами не возникало, и когда те на третий или четвертый день ушли, все как-то были настроены на успокоительный лад, так как оккупация оказалась совсем не такой страшной, как ее описывали и ожидали.

**

Без хозяев город простоял недолго, и пришли румыны. Эти оказались похуже итальянцев, хотя тоже не были особо страшными. Воровали не меньше итальянцев, хотя тоже именно воровали, а не грабили – исподтишка, пока хозяева не видят. Будучи застигнутыми, могли выпятить грудь и пригрозить винтовкой – мол, смотри у меня, я тут теперь командир, вы войну проиграли, что хочу, то и беру!

Румыны оказались также и позлее итальянцев. Могли крепко отлупить мальчишку за какую-то провинность – за попытку стянуть барашковую шапку, например, – а такие шапки носили далеко не все румыны, скорее всего офицеры, так что шапки ценились, тем более, что зима подходила. Могли ворваться в дом и по-хамски отнять еду у садящихся за стол хозяев, не взирая на то, что разносолами никто не питался, но румын-то свои интенданты кормили плохо, так что понять вечно голодных «победителей» где-то можно.

Румыны не танцевали и не устраивали гулянок, но по вечерам садились у костров и пели красивые песни. В сущности, румынская оккупация тоже не выглядела очень уж страшной, разве что, карманы надо было держать еще вострее, чем при итальянцах, да не попадаться под горячую руку, если румын был пьян или получал наряд от начальства.

Румыны тоже ни к кому серьезно не приставали, никого не трогали, жизнь каким-то образом шла сама по себе.

Потом и они ушли. И тогда пришли немцы.

(В истории города, которую читал, утверждается, что город занял Вермахт, ни итальянцы, ни румыны не упомянуты, но нет сомнений в их присутствии в качестве кратковременных оккупантов. Скорее всего, их не упоминают лишь из-за незначительности факта для авторов текста по истории Константиновки в Интернете).

Немцы

Первого увиденного немца папа запомнил:

Тот ехал на лошади по центральной улице, направляясь к центру города. Ехал не спеша, торжественно, с достоинством. Красивый статный конь, всадник в начищенных до блеска сапогах, в сияющей на осеннем солнышке портупеей, румяный, отъевшийся, с исходившим от него ощущением полубога или, по меньшей мере, важного барина.

Папа, сестренка и дед с бабкой, притаившись, смотрели на немца из-за забора. Наверно, так же рассматривали немца и соседи. Предыдущие вояки – румыны, – ушли еще за сутки, сказав, что на смену им идут главные хозяева, и что местные ещё пригорюнятся, вспомнив, «беззлобный нрав румын», так что жители настороженно ждали, какими же немцы окажутся – лучше или хуже предыдущих…

**

Итак, немец не спеша, с достоинством продвигался к центру, сидя на статном коне, как вдруг на пустынную улицу выскочил хорошо всем известный мужчина – хозяин местного сельпо или горторговли, очень важная фигура в довоенной советской жизни, ведь именно через этого человека проходили все товары в условиях постоянного дефицита и жесткого распределения. Мужчина был лыс, толст, не очень стар, но уже не призывного возраста. Одет он был в праздничный костюм, при галстуке и белой рубашке. И был он евреем – этот факт важен для понимания дальнейшего. Как его звали, папа запомнил, но называть мне имя и фамилию этого человека не хочется, а почему, опять же сейчас станет ясно.

Мужчина подскочил к немцу, взял коня за поводья и, подобострастно кланяясь, стал что-то бормотать то ли на немецком, то ли на идиш – папа языки не знал, но, судя по ситуации, дело обстояло именно так.

Немец внимательно слушал встречающего, кивал и величаво улыбался. Потом директор сельпо прикоснулся к галифе немца и радостно воздел руки, как бы приветствуя освободителей. И затем, не отходя от стремян, стал ожидать, как немец прореагирует на восторженную встречу.

И тут немец, не меняя позы, без лишних телодвижений, совершенно без эмоций, как бы отгоняя надоедливую муху, брезгливо, но сильно пихнул мужчину ногой в грудь. Тот упал навзничь, опрокинулся в осеннюю грязь и лежал, всем своим видом показывая недоумение.

А немец громко, с презрением произнес одно слово: – Юде!!, потом стер платком то ли пыль, то ли грязь с оскверненного от прикосновения об еврея сапога, бросил платок на землю и поехал дальше, не обращая внимания на валяющегося человека.

Торговца жалко папе не было – человек тот был неприятный, мальчишек не любил, подворовывал, с простым людом не дружил, обитая где-то там, «по начальству». Но при виде того, что произошло, папе стало очень не по себе. Не из-за торговца, а потому, что стало ясно, что шутки кончились.

Первые дни. Расстрелы

Первые дни запомнились только важнейшими событиями.

В первый же день германской власти на домах появились напечатанные на русском языке объявления: «Всем евреям завтра собраться на такой-то площади для отправки в Иерусалим. С собой брать еду на пару дней, осенние вещи, лекарства на несколько суток, документы, ценные вещи».

Одновременно народу было разъяснено, что евреев, по согласованию с какой-то организацией (возможно, Красный Крест, а возможно, нечто мифическое) отправляют на жительство в Палестину, где у них будет свое государство.

Почему люди поверили этим бредням? Трудно объяснить. Может быть, кто-то и не поверил. Может быть, кто-то пытался найти какой-то выход. Может быть, люди просто не могли поверить, что немцы людей могут убивать только за национальность. Не знаю. И папа не знает. А тут мы говорим о фактах, а не о размышлениях.

Люди собрались на указанной площади. Было их человек 150-200 – вся еврейская община городка, за исключением тех, кто ушел в Красную Армию или успел убежать до прихода немцев – но последних было немного – почти все беженцы, которые пытались уйти, вернулись, так как противник продвигался быстрее, чем шли беженцы. А никто не предупреждал, что если украинцам и русским еще можно попытаться пережить оккупацию, то евреям надо уходить во что бы то ни стало.

И эти полторы сотни – двести человек собрались на площади, куда немцы подогнали несколько тяжелых грузовиков.

Очень аккуратно и с отменной вежливостью немецкие солдаты вынесли из домов престарелых и немощных еврейских старушек, с готовностью помогли забираться в грузовики женщинам, угощали чем-то детишек, раздавали теплые шерстяные одеяла – чтобы в дороге люди не замерзали.

Папа стоял в толпе жителей и видел, что немцы совсем не страшные. Завидовал тем, кто увидит далекие южные края… И не только папа–мальчишка, так думал. Несколько еврейских семей, укрывшихся в погребах или у соседей, при виде цивилизованного отъезда в Палестину, сами вышли на площадь – посадка по грузовикам шла долго, людей переписывали, регистрировали, оформляли документы и занимались тому подобными делами.

У папы был приятель – не самый лучший друг, но добрый приятель Иоська, которого папа иначе и не звал – даже через много-много лет, рассказывая, он называл мальчугана именно Иоськой, а не Иосифом, как привык тогда и как уже никогда не отвыкнет называть этого двенадцатилетнего мальчика. Вместе играли в футбол, ходили в кино, лазили по соседским садам за яблоками…

Иоську привела на площадь мама. И Иоська, почему-то, в какое-то мгновенье то ли всё понял, то ли просто по-мальчишески испугался чего-то непонятного и бросился бежать, уже будучи посаженным в грузовик. Солдат-охранник бросился за ним и легко догнал мальчишку. Его несколько раз ударили – но так, не очень сильно, только для острастки, чтобы не бегал больше, довели до грузовика и посадили в кузов к маме.

Грузовики уехали. И вернулись часа чераз два, а то и меньше. Уже без людей, но набитые теми вещами, что всего лишь пару часов назад были надеты на отъезжающих. Вещи так же методично, на той же площади, стали пересчитывать и оформлять… И только тут людям стало страшно – было абсолютно ясно, что ни до какой Палестины, даже до перевалочного пункта, доехать за полчаса – час невозможно (и столько же времени на обратную дорогу). И почему вся одежда здесь… И те же пайк, что были розданы пару часов назад, и те же теплые одеяла…

…Людей отвезли километров за десять от города, в какой-то овражек, и расстреляли всех – детей, немощных стариков, парализованных старушек, Иоську. Расстреляли, конечно, деловито и без эмоций. Собрали выданные одеяла и пайки, вернулись назад. Всё по инструкции: Во избежание паники и для более организованного сбора народа, выдать при посадке вещи и угощать детишек (нет сомнения, что в смете расходов значались и «сладости детские – столько-то штук»)… По завершению операции собрать вещи и пайки, дабы добро не пропадало.

А про то, чтобы скрывать от остального населения, так таких указаний в инструкции не было. Иначе бы скрывали. Только зачем скрывать? Наказания бояться нечего, а люди поймут, что с нами шутки плохи, будут себя правильно вести.

А может быть, и не было подобных размышлений. Может быть, вообще об этом немцы не думали, других забот полно, подумаешь, расстреляли пару сотен евреев.

Еще через дня два переловили и расстреляли всё оставленное подполье. Тоже развешали объявления: «Всем коммунистам, прячущимся партизанам, солдатам Красной армии явиться в управу или комендатуру. Кто не явится – расстрел. За выдачу укрывающихся – награда. За укрывание – расстрел». Папе помнится, что теперь уже люди сами не явились, конечно, но взяли всех. Городок был небольшим, а оставленные подпольщики частью были известны всем жителям, как активисты партии, сотрудники милиции и военкомата, а частью были пришлыми, никому не известными парнями с военной выправкой. И жители города выдали всех, без исключения. Жители были, в основном, русскими – это же Донбасс.

Опять сотни полторы человек собрали на площади. На сей раз без одеял и продовольственных пайков. Сколько из них было подпольщиков, а сколько просто отставших от части или дезертировавших красноармейцев, сколько тех, кто прятал окруженцев или коммунистов, сказать невозможно. Всех посадали на машины, отвезли в тот же овражек и расстреляли.

Конечно, выдавали людей не все жители. Только в маленьком городе спрятать человека невозможно, а новое лицо видно сразу.

После расстрела евреев и подполья наступило спокойствие. Папа прекрасно помнит, что евреев расстреляли первыми, подполье – через дня два-три. После этого массовых казней не было.

**

Надо сказать, и папа это подчеркнул, что расстреливали людей не солдаты из обычных войсковых частей. Вместе с солдатами Вермахта в город пришли люди в черной форме – видимо, эсэсовцы или гестаповцы (честно говоря, гестапо работало только на территории Германии, так что те, кого обычно зовут гестаповцами, это, скорее всего, сотрудники других службы безопасности, впрочем, что в лоб, что по лбу). И уничтожали людей именно те – в черной форме. (Позже пытался я найти указания на подразделения, носившие чёрную форму, но ничего подходящего не нашёл – не танкисты же, и не итальянские «чёрнорубашечники». Может, не нашёл, а может, папа спутал цвет формы).

**

Отличия между разными службами германской армии существовали. Например, армейцы вообще не участвовали в оцеплении при погрузке людей на грузовки, не сидели за рулем, не охраняли этих людей. Армейцев папа вообще не помнит на той площади во время расправ. Это опять же факт, а не попытка оценить участие в зверствах и различие между Вермахтом и СС, вообще, и в те дни в Константиновке в частности.

Но, по словам папы, отличались разные подразделения весьма заметно: военные вообще вели себя гораздо лучше, точнее, по-человечески. Среди них было довольно много советских военнопленных, которые работали по хозяйству, рубили дрова, чинили автомобили и другую технику.

Никаких особенных эпизодов, связанных с работающими на немцев военнопленными, папа не помнил, скорее всего, судя по отсутствию запоминающихся эпизодов, в отношениях между немецкими солдатами и военнопленными и не происходило ничего такого, что мальчишка бы отметил. Но папа запомнил, что военнопленных освобождали, если те женились! И каждое воскресенье в церкви проходили венчанья, на которых местные девушки выходили замуж за пленных, после чего те получали бумаги об освобождении. Многие выходили замуж специально, чтобы освободить пленного. Часто такой «муж» оставался у новоиспечённой жены, работал по хозяйству. Даже прозвище появилось у таких «мужей», но вот его-то папа забыл.

На вопрос о том, где пленных содержали, как их кормили, папа не смог ответить – не запомнил. (Позже прочитал я, что под городом был большой лагерь военнопленных, возможно, этим объясняется большое количество работавших на немцев пленных, но папа либо не знал об этом лагере, либо напрочь забыл о нём).