Девочки и институции

Мы увидели широкую долину замерзшей заснеженной реки. Несколько секунд ничего не происходило, камера была почти неподвижна, река – тоже. Потом из левого нижнего угла возникли две человеческие фигуры (спиной к зрителю). Они приближались к реке, держась за руки. Замерев ненадолго на краю берега, они наконец переступили границу и шагнули прямо на лед, а потом резко провалились под воду, так и не вынырнув на поверхность. Поверх видео появилась крупная курсивная надпись:

ТОНКИЙ ЛЕД ОПАСЕН!

На этом видео закончилось.

Обсуждать нам тут было нечего, я молча скачала видео на несколько флешек и установила его на экраны по всей галерее.

ТОНКИЙ ЛЕД ОПАСЕН,

поэтому я хожу по выставочному залу на цыпочках.

ТОНКИЙ ЛЕД ОПАСЕН,

поэтому из нашего кабинета сегодня доносится голос Летова.

ТОНКИЙ ЛЕД ОПАСЕН,

поэтому я не беру незнакомые номера, боясь услышать голос майора.

Посетители спрашивают меня: «Чья это видеоинсталляция у вас на экранах? Такая страшная и лаконичная, как будто сам экран – тонкий лед, как будто вот-вот – и окажешься по ту сторону глубины, как будто вот-вот – и провалишься, пробив своим телом полынью в поверхности изображения».

Я отвечаю как есть: это работа Министерства чрезвычайных ситуаций. Но посетители улыбаются мне так, будто «чрезвычайная ситуация» – это эвфемизм для чего-то иного. Но я не исключаю и такой вариант.

* * *

Что происходит с девочками, когда трагедия настигает их на рабочем месте? Я не знаю, как описать этот процесс точнее, но, кажется, это похоже на переворот в рамках одного дня. Всё приостанавливается, время идет по-другому, регламенты, которые были важны и устойчивы еще минуту назад, больше не имеют власти над нами.

Когда у одной из девочек умерла мама, был разгар снежного рабочего дня.

Когда у одной из девочек разбилась сестра вместе с хором Александрова, был разгар снежного рабочего дня.

Когда у одной из девочек пришли результаты анализов, был разгар снежного рабочего дня.

Дни, когда в твоем офисе к власти приходит горе, – самые ясные и светлые дни, если ты работаешь на государство. Ты смотришь в глаза человеку, с которым случилось необратимое, и чувствуешь, как всё вокруг превращается в жалкую декорацию, в картонные стены, которые вот-вот рухнут, стоит только взглянуть на них с иной оптикой. Вот есть ты, живая, внутри тебя бьется и трудится сердце, вот рядом с тобой другая девочка, такая же живая, плачущая или сдерживающая слезы, а вот весь ваш отчужденный труд лежит рядом на полу, как обмякшая мертвая оболочка реальности. Мы больше не одно многорукое и многоногое девочковое существо, слепленное работодателем в нечленораздельный ком: при свете трагедии видно контур каждой из нас. И мы устали от тяжести канцеляризмов и от нежности самоиронии. Мы нуждаемся в дистанции и в переозначивании друг друга, мы уже даже не против взаимных интерпретаций, но мы не подпустим к себе никого, кроме нас самих.

Среди нас теперь есть не только девочки. В разгар снежного рабочего дня умирает и рождается заново гендерный порядок, меняются местоимения, трескается поверхность опыта, названного общим. Кто-то больше не девочка, а возможно, никогда ею и не был – и это означает, что все тексты выше могут быть перечитаны с учетом каждой новой строки, появляющейся сейчас под моими пальцами.

И вот этой строки.

И вот этой.

* * *

Давайте поговорим о том, как девочки становятся иноагентами. В какой момент происходит это перевоплощение?

ДАННОЕ СООБЩЕНИЕ (МАТЕРИАЛ) СОЗДАНО И (ИЛИ) РАСПРОСТРАНЕНО ИНОСТРАННЫМ СРЕДСТВОМ МАССОВОЙ ИНФОРМАЦИИ, ВЫПОЛНЯЮЩИМ ФУНКЦИИ ИНОСТРАННОГО АГЕНТА, И (ИЛИ) РОССИЙСКИМ ЮРИДИЧЕСКИМ ЛИЦОМ, ВЫПОЛНЯЮЩИМ ФУНКЦИИ ИНОСТРАННОГО АГЕНТА.

Они просыпаются, умываются, чистят зубы, расчесывают спутанные волосы. Едут на работу, засыпают по пути в автобусе или метро, проезжают свою остановку. Посмотрите в их сонные лица: как думаете, наши девочки уже иноагенты или еще нет? Что их выдает? Видите ли вы потустороннее вмешательство в их взгляде, замечаете ли прорывающуюся враждебную пластику в каждом движении?

Иноагенты – это агенты иного. Иное может застать нас в любой момент: во время неразрешенного поцелуя у здания ТАСС, в разгар детского дня рождения, на котором все перезаражают друг друга ветрянкой, на совещании по закупкам, на третьем часу которого вы ощутите тепло между ног при взгляде на начальницу хозяйственного отдела. Будучи иноагентом, вы можете забеременеть, и тогда возникает вопрос: ваш ребенок находится в нейтральных околоплодных водах или все-таки в водах иноагента? Кто в состоянии ответить на этот вопрос?

Иное повсюду. После очередного вызова на ковер мы надорвем рукава наших блузок, обсыплем щеки блестками и поедем в гей-клуб. Там мы будем пропивать наши иностранные деньги от крошечных гонораров за наши крошечные тексты, которые мы пишем в свободное от выживания время. Наши тексты написаны по-русски. И они тоже иные.

* * *

Девочки зашли в офис с мороза, раскрасневшиеся. Девочки зашли – и фрагменты сюжета начали оттаивать, как их щеки, носы и руки. В офисе к середине дня станет жарко: девочки надышат, окна запотеют, на подмышках свежих рубашек появятся мокрые круги.

Девочки – это система коммуникаций и отопления, опутывающая выстуженное государственное нутро. Если девочки остановятся и перестанут работать – бог знает, что тогда произойдет со всеми нами. Наверно, мы заснем от холода на своих рабочих местах и уже никогда не проснемся. Может, оно и к лучшему: дорогие девочки, кажется, нам всем нужна смертельная забастовка. Жить стало невыносимо.

Но девочек не остановить. Девочки пьют свой кофе и печатают быстро-быстро. Их сердца сбиваются с ритма, а в поясницах пульсируют бомбы замедленного действия. Девочки-батареи, девочки-торпеды, девочки-двигатели, девочки-триггеры.

Кто из девочек сорвется сегодня? Прикусит язык, закричит в потолок, выбежит из кабинета? О ком из девочек мальчики будут сегодня говорить как о природном явлении?

Началось.

Смеркалось.

Замело.

Пока девочки оттаивают, я чувствую онемение и покалывание на кончике языка. Но он совершает путь в три шажка вниз по нёбу, чтобы на третьем оказаться закушенным до крови.

* * *

Марину провожали всем отделом. У здания крематория было как-то спокойно: там внутри наверняка есть свои девочки, и они со всем разберутся.

Государственный крематорий напоминал Дворец культуры из моего детства – трижды в неделю я ходила туда танцевать русские народные танцы. До сих пор помню тяжесть кокошника и ощущение сползающих белых колготок под расшитым накрахмаленным платьем.

Все любили Марину. Марина работала администратором нашего зала. Марина встречала и провожала людей, продавала им билеты и сувениры, следила, чтобы никто не воровал магнитики и не трогал экспонаты руками. Марина любила пить чай, стоя у всех над душой. Марина в юности работала конструктором танков, но всю жизнь была верна гостайне и не рассказывала нам ничего, несмотря на наши ироничные уговоры. Марина любила «Битву экстрасенсов» и верила в сионистский заговор.

Марина умерла под конец рабочего дня. Остальные девочки подумали, что она задремала в кресле, и не стали ее тревожить. Смерть исказила Марину не сильно: в зале крематория она лежала почти как живая, только одели ее почему-то в расшитое накрахмаленное платье и белый платочек. Можно было подумать, что Марина тоже ходит на танцы в ДК и скоро у нас выступление.

К гробу подошла женщина-администратор ритуального зала и дала кому-то сигнал, чтобы включилась музыка. Монотонным голосом она выразила соболезнования родственникам усопшей и предложила присутствующим сказать последнее слово перед кремацией. Я была благодарна этой женщине – ее полуавтоматические распоряжения напоминали Марину, воскрешали ее интонации, приводили в движение людей и пространство.

Женщина-администратор следила за временем. После тридцати минут прощальных слов появились рабочие, а над дверцей, ведущей в печь, загорелась красная лампочка. Девочки плакали, а я разглядывала мраморный пол. Так и слышу, как он бы зацокал под нашими с Мариной танцевальными туфлями.

* * *

Ко Дню России департамент культуры решил удивить своих сотрудниц и объявил конкурс красоты «Мисс культура». Чтобы конкурс состоялся, каждый отдел обязали предоставить по одной конкурсантке. Всех, кто участвует в конкурсе, обещали щедро премировать. В программе:

– дефиле в национальном костюме, сшитом самой участницей конкурса;

– конкурс талантов с приготовленным заранее номером;

– викторина «Что я знаю о моей России».

На совещании решили, что от отдела на этот праздник жизни направят меня, так как в 7-м классе я уже участвовала в лагерном конкурсе красоты, став «Мисс Покрышкино-2007». Эту историю я зачем-то рассказала всем на прошлом корпоративе и даже показала фотографию, где я стою в пластиковой короне и с синей лентой на груди.

К конкурсу нас готовили: учили ходить по подиуму на каблуках, показывали, как держать микрофон и как стоять на сцене. За нашими спинами была огромная анимированная проекция российского флага. После каждой репетиции я чувствовала, как ухудшаются мои память и координация. Но я держала в уме квартальную премию и свой запланированный поход к стоматологу.

Наконец настал день конкурса – День России. Взволнованные девушки в патриотичных платьях бегали по гримерке и были совсем не похожи на депкультовских чиновниц. Я радовалась за них, но чувствовала себя одиноко. Меня красили, приговаривая, что всё должно быть ярко, но целомудренно.

Шить я не умела, какая у меня национальность – не понимала. Рядом со мной была девушка в детализированном и продуманном удмуртском костюме, чуть дальше – девушка в стилизованном усредненно-славянском платье и кике. Примерно половина участниц настаивала на том, что они одеты в русское и народное. Кто-то гуглил разницу белорусских и украинских вышиванок. Я надела простое белое платье без опознавательных признаков и венок из полевых цветов. Силы мои были на исходе.

– Дорогие друзья, вашему вниманию мы представляем самых культурных девушек нашей столицы! Перед вами не просто красавицы, но и умницы, заботящиеся о культурном наследии нашей огромной страны. На их хрупкие плечи возложена великая миссия: хранить традиции, беречь память предков, воспитывать новые поколения на просторах нашей необъятной родины. Все участницы «Мисс культура» – это настоящее национальное достояние. Аплодисменты!

Под умеренный шум зрительного зала мы вышли на сцену. Девочки улыбались и уверенно шли под свет софитов. На их фоне я выглядела бледно и была совсем не похожа на достояние хоть какой-нибудь нации.

На конкурс талантов я так и не вышла. За кулисами мне стало плохо, организаторы шоу вручили мне воду и шоколадку. Остаток праздника я досматривала уже из зрительного зала.

В викторине было много исторических вопросов про Крым, почти все девочки отвечали на них без ошибок. Правда, девочке в костюме крымской татарки несколько ответов не засчитали. А жаль, я болела за нее.

Когда на большом экране показали светлоглазую и светловолосую победительницу, я увидела ее увеличенные пиксельные слезы:

– Это слезы счастья. Я благодарна своей маме, благодарна своей стране, моя мечта сбылась! Я уверена, что все вместе мы сможем сохранить Россию прекрасной, самобытной и свободной!

Было видно, что она говорит это от души. А у меня во рту тем временем разом заныли все зубы.

* * *

Мы, девочки, делаем вид, что ничего не понимаем в политике. Мы разговариваем на птичьем, а птицы, как известно, выше всего этого. Мы щебечем, и никто не подозревает, что у нас на уме. Если бы вы только знали, какое подполье у нас в голове, вы, скорее всего, держали бы при себе свои жалкие комплименты.

На общем собрании трудового коллектива нам напомнили о том, что мы обязательно должны пойти на выборы и проголосовать за правильного кандидата. Не забудьте выслать фото заполненного бюллетеня. Не забудьте о вашем гражданском долге перед страной, иначе как вы будете смотреть в глаза вашим детям.

А у нас с девочками, честно говоря, уже не будет никаких детей. У нас нет сил рожать вам новых людей, эту новую армию девочек, затыкающих своими телами ваши расползающиеся по швам бездны. Ищите себе других дур, а я буду молча вбрасывать ваши бюллетени в пустых ночных школах, в которые скоро некому будет ходить. Всё это закончится на нас, мы – последние из девочек.

Мне часто снится, что я беременна. Наша страна полна спящих институтов – интересно, что институты видят во сне? Кто сидит возле их кроватей, кто меняет им пропитанные горячечным потом простыни, кто выслушивает, как они бредят на своем жалобном детском языке? Надеюсь, им снятся девочки-пересмешницы, многоголосое эхо, тщедушный хор – последний сигнал перед взрывающимся подпольем.

* * *

Хотя иногда мне и кажется, что я люблю всех девочек одинаково, но среди них, конечно же, есть те, кого я буду любить на порядок больше – и это, как правило, реальные девочки, а не обобщенно-выдуманные. Знаете, есть такие девочки-скалы, девочки-опоры, девочки, за которыми как за каменной стеной. Оксана – из таких девочек. Из реальных.

Из всех нас Оксана уволилась первая. Формально мы подали заявления одновременно, но Оксана ушла на самом деле еще полгода назад: мы помним этот день, когда потух ее взгляд. Ей давно было не до нас, и она сидела за своим столом как тихая и деятельная тень, разгребая то похоронную рутину после смерти своей матери, то нашу несходящуюся ежемесячную бухгалтерию. У Оксаны всегда всё было четко: четкие звонки, четкие разборки, четкие тексты, четкие похороны.

Уволившаяся Оксана быстро пошла в гору: получила премию, написала роман, вырастила сад на окне, съехалась с женой. Мы все пророчили ей большое будущее: Оксанина биография сама складывалась в литературное повествование. Это похоже то ли на предначертание, то ли на самоисполняющееся пророчество, будто берешь свежий отрез ткани, а там уже видно по линиям сгибов, как отрез был сложен изначально.

Наша Оксана – лесбиянка. Недавно отменили целый литературный фестиваль, в котором она должна была читать свою лекцию. Обеспокоенные и патриотичные граждане оборвали горячую линию губернатора. Оксана – извращенка, лесбуха, тетка, гомосексуалистка, содомитка, ведьма, разрушительница традиций. «Я не понимаю, почему моя родина не гордится мной», – говорит Оксана.

Оксана, мы тоже не понимаем, поэтому звоним на ту же горячую линию, чтобы передать губернатору Тульской области, что бывают такие девочки: девочки-скалы, девочки-опоры, девочки, за которыми как за каменной стеной. Передать, как нам жаль, что фестиваль отменили в День тульского пряника, омрачив такой светлый праздник своим кнутом.

* * *

В какой-то момент мы с девочками начали тяжело и странно болеть. Наши волосы выпадали, кожа – шелушилась, а желудок не мог удержать в себе даже обеденный йогурт. За месяц мы все постарели будто бы на десять лет.

Анализы выявили в нашей крови повышенное содержание тяжелых металлов. Ртуть, свинец, марганец, кадмий. Я не думала об этих словах с 8-го класса школы. Тяжелые металлы, латинские сокращения, приснившаяся таблица на форзаце синего учебника. Яблони стоят в предрассветной дымке, до выпускного еще так нескоро, а мы с девочками идем к первому уроку под какой-то heavy metal, стесняясь того, что растет и болит у нас под кофтами.

Кем мы стали, когда выросли?

Из чего сделаны наши девчонки?

Что еще можно найти в нашей крови?

ХГЧ, МДМА, ВИЧ, ПЦР, СССР. Тяжесть на сердце – это от тяжелых металлов. Аббревиатуры – это сокращения сердечной мышцы.

Оказалось, в здании была неправильно спроектирована вентиляция: из лаборатории обработки металлов этажом ниже она была выведена через нас и нашу кафедру. Теперь мы с девочками дважды подумаем перед тем, как глубоко дышать на четыре счета во время панических атак. А так хочется, чтобы всё было по-старому: яблони стоят в предрассветной дымке, до отпуска еще так нескоро, а мы идем к девяти утра читать наши лекции, стесняясь того, что выросло у нас под кофтами.

* * *

Как бы девочки ни пытались покинуть свои институции, институции всякий раз догоняли их и накрывали с головой. Любая работа превращается в работу на действующий порядок, потому что порядок уже и так разлит в воздухе, интернализирован дыханием и биением сердца, выделяется вместе с нашими слезами и потом.

Девочки обречены быть чувствительными к насилию. Над ними смеются: как вы работали без договора, как ничего не заметили, куда смотрели? Знаете, мы смотрели в глаза большой политике. Она была животным, она выглядела как олень, в ее рогах запутались цветы и травы. Эта политика была ни на что не похожа, ей как будто никогда не причиняли вреда. Она стояла рядом со мной, склонив голову вбок, поэтому я всё пропустила: все договоры, акты и соглашения, размер моей зарплаты, длину моего рабочего дня. Это было существо иного порядка, и мы пошли за ним тихо-тихо, боясь спугнуть.

Институции всякий раз догоняли нас. Мы могли сколько угодно сосаться под «Нас не догонят», к концу всё равно вспоминая, что эта песня больше не имеет никакого смысла. Мы можем по инерции расплакаться под Меладзе, но вместо «Салют, Вера» мы теперь, скорее всего, услышим «Жыве Беларусь». Мы можем пойти работать на свободных людей с красивыми лицами – и узнать такое, от чего нам самим захочется подписать бумагу о неразглашении и перерезать себе горло, глядя большой политике прямо в глаза, чтобы больше никогда в жизни не слышать утопическое и звонкое:

со мной лесной олень по моему хотенью

умчи меня, олень, в свою страну оленью

где сосны рвутся в небо

где быль живет и небыль

умчи меня туда лесной олень

* * *

Иногда при переходе из старого места на новое девочки ненадолго остаются безработными. В такие моменты в их жизни высвобождается столько пространства, что каждая может вскрикнуть у себя в голове и услышать долгое эхо.

Это и радует, и тревожит одновременно. Куда идти? До которого часа спать? Как провести день, потратив как можно меньше?

Безработные девочки ходят по улицам как иностранки. Они видят город в то время, в которое раньше не видели, на их лицах появляются легкий загар и румянец, а на ступнях, отвыкших от долгих прогулок, кровят мозоли. Их пальцы фантомно стучат по любой поверхности как по клавиатуре, а глаза, отвыкшие от света монитора, видят как будто на одну – две диоптрии лучше.

Безработные девочки выдернуты из розеток, если приглядеться, то можно увидеть, как провода при ходьбе тянутся за ними разноцветным шлейфом. Где-то в глубине их квартир чутко спят трудовые книжки. Девочки прижимают руки к груди так, будто держат папку с бумагами, видно, что они чувствуют утрату и пытаются вспомнить лица друг друга. Но пока почему-то не получается.

Поэтому безработные девочки ходят везде по одной и привыкают к тому, что они больше не часть коллективного тела. А еще они привыкают быть различимыми – и это странное чувство. Приглядитесь еще раз – и вы увидите девочек, застывших где попало и как попало, вышедших из офисных стен и потерявших дар речи перед жуками, деревьями и лужами.

Девочки ждут сигнала. Их обязательно позовут – и это будет звук, который различают только они. Он похож на свист, появляющийся, когда все компьютеры и лампы в помещении выключаются, и у этого свиста тоже есть долгое эхо.

Предыстория

У этого цикла есть предыстория, которую, нарушив порядок, стоит рассказать в конце. Несколько лет своей жизни я работала в государственных учреждениях: библиотеках, галереях и университетах. Самая первая моя работа после института была работой на государство.

Этот опыт был для меня непростым, и его последствия в каком-то виде всё еще со мной: в одном учреждении на меня писали анонимные доносы в департамент, в другом профсоюз разослал всем сотрудникам видео со мной – я дома пью вино и смешно ругаюсь – как пример недостойного поведения (мне даже пришлось выступать на собрании трудового коллектива с извинительной речью), в третьем меня отчитывали за фото в лифчике, из пятого и четвертого выдавили за активизм и участие в протестах 2019 года. Все эти ситуации я переживала по большей части в коллективах, считываемых как «женские». Нам мало платили, бюджета на наши инициативы у государства не было практически никакого, зато многие из нас, особенно те, кто пришел недавно, горели желанием влиять на систему изнутри и заполнять ее пустоты своими смыслами. Периодически нам это удавалось. Мы, девочки, как правило, очень любили свою работу. И очень сильно ненавидели ее.