Фонтан

Сергей Савин

Фонтан

Ветер с песком царапал лицо как мелкая наждачка. Он давно ободрал все стены здесь: белый сталепластик истончился, выцвел и больше походил на светло-серую ткань, которой в пещерах люди завешивают личные отнорки. Когда-то люди жили на поверхности, а теперь среди остатков полукруглых домов торчали кривые деревца. Прятались ли они за стенами или же стены цеплялись за них, чтобы не рассыпаться окончательно, ведомо только холодному ветру. Длинные белые облака, похожие на стрелы, неслись по высокому светло-голубому небу. Белое солнце, маленькое как утренняя порция галет, презрительно взирало на буро-красную пустыню с недостижимой высоты.

Пустыня тянулась сколько хватало глаз; над барханами крутились маленькие смерчи. Обвалившиеся купола домов медленно тонули в ней – каждый день мелкий бурый песок постепенно растворял в себе часть города. Однажды руины исчезнут. Уйдут в землю, как ушла в землю вода и как уходят в неё люди. Интересно, найдётся ли шаман, который проводит уходящих в последний сон?

Пьеро нехотя поднялся на ноги: ветер усиливался, похоже, вечером снова налетит буря, но делать нечего, вода сама себя не соберёт. Отдых окончен. Он дёрнул плечами, чтобы лямки от бака легли поудобнее и не так резали плечи, а старое коричневое пончо расправилось, и двинулся вперёд. Если не вытаскивать руки из одежды и правильно держать голову, то вроде и ничего, терпимо. Шарф и круглые очки-консервы неплохо сдерживали перетёртые остатки прежнего мира.

Ближайший люк недалеко, шагов пятьдесят. Такой же, как и все остальные: рифлёный, из толстенного чугуна, со знакомой эмблемой с обеих сторон. Шестерёнка с точкой внутри и тремя овальными крылышками снаружи. Этот символ здесь везде. В домах, на мостовой, даже на стенах в пещере.

Влас говорил, что так предки донесли до потомков устройство мира и указали путь к познанию. Человек лишь точка, и его окружает его ноосфера, за пределами которой скрытые силы, движущие всем сущим, которые древние люди подчинили. Крыльев трое, потому что ветер, песок и солнце также триедины как человек, сон и смерть, как шаман, долг и истина. Оттого и начертан этот знак всюду. Об этих истинах необходимо вспоминать ежечасно и в них находить утешение, если заплутаешь в буре или в чужих снах.

Пьеро спрятал ухмылку в красную шерсть шарфа: ближние люки для детей и дураков. И бак не наполнишь, и зря полазишь туда-сюда, и силы потратишь. Хорошие люки все ближе к центру. Там, у оврага – старики называют его смешным словом «русло» – тоннели уходят глубже, и шанс набрести на драгоценную воду куда выше.

Длинные перистые облака опасливо сторонились холодного белого глаза в небе, тени укоротились, и спрятаться от палящего света стало негде. Но напрямик через дома – слишком опасно. На улице старенькие резиновые сапоги дурацкого канареечного цвета вязли в мелком песке, но это лучше, чем получить отравленный шип сквозь подошву или притащить домой яйца пауков-охотников в складках одежды. Пьеро быстро миновал перекрёсток и двинулся к оврагу.

Идти было неблизко, да и ветер усилился, каждый шаг давался всё сложнее. Пьеро наклонился вперёд и поднял руку перед глазами, чтобы мелкие назойливые песчинки не так клевали нос и щёки. Он шёл и думал о сне. Пьеро никогда ничего не снилось, поэтому дед Влас косился на него с опаской. «Бессонный значит полумёртвый», шамкал шаман, когда Пьеро в очередной раз пожимал плечами на утреннее «Поведайте свои видения, братья».

Ну – не снится ничего! Ну – такой уродился! Ну – что теперь?! В люк сбросить?! Да идите вы с вашим долгом шамана, знаете куда?!

От досады хотелось рычать. Пьеро прикусил шарф: здесь шуметь не надо.

А вот сегодня – приснилось.

Во сне Пьеро был улиткой. Влас рассказывал о них: наземных моллюсках, неспешно ползавших в траве; очередном чуде старого мира. Пьеро шаману не верил, думал – тот путает одно с другим или просто сочиняет. Ну, вот, скажите на милость, как может выжить существо, у которого нет ни зубов, ни когтей, ни яда, а только дурацкая раковина?

Но – приснилось. Значит – и правда было. Каждый ребёнок знает: во снах люди живут вместо тех, кого убило Вспышкой. Котов, дельфинов, инфузорий-туфелек. Полусумасшедшая Коломбина бормочет о перенасыщенной ноосфере, вынужденной реализовываться вот так. Влас говорит о неискупаемом грехе, который можно облегчить только непрерывными страданиями наяву и во сне. Пьеро всегда вставал и отходил от костра, как только начинались эти навязшие в зубах разговоры – ему, бессонному, становилось скучно и немного стыдно.

Сегодня ночью он стал улиткой.

***

Мягкая земля гладила брюхо, и надёжный домик совсем не тяготил спину. Вкусная сочная тёмно-зелёная трава клонилась сверху. Цветы радовались свету. Круглое жёлтое солнце в бирюзовом небе ласково улыбалось. Оно столько видело смертей, что ещё одной его было никак не удивить.

Пьеро полз. Он старался изо всех сил. Как можно быстрее.

Сзади.

Оно сзади.

Оглядываться не было сил: он и так знал, что там. Розовый волк. Ротовые щупальца Пьеро нервно дёрнулись.

Розовый.

Волк.

Улитка.

Хищная.

Сзади хрустнуло, остро запахло чужой слизью. Пьеро удвоил усилия. Не удастся уйти – в пасти Розового Волка хрустнет и его панцирь. Волку плевать, он заглатывает прямо так, не жуя.

Не оглядываться. Пьеро перевалил через камень. На поворот уйдёт слишком много времени, и Волк не упустит шанс. В голове билась одна мысль: ну зачем он попёрся к тому дереву! Знал же, знал, что опасно, но нет, решил, что там трава сочнее.

Не сбежать. Страшный чужой запах становился всё острее. Не скрыться. Огромный коричневый монстр догонял.

Быстрее. Быстрее!

Пьеро полз и полз. Инстинкт гнал его вперёд, а паника хлестала по панцирю шипастым кнутом.

В голове стучало: Не уйти. Не уйти. Не уйти. Неуйтинеуйти…

Он хотел остановиться и не мог. Тело Пьеро всё делало само. Оно ползло вперёд. Так быстро, как могло.

Белые цветы над головой тянулись к солнцу. На длинном листке на безопасной высоте расположилась божья коровка. Маленькие чёрные глазки ехидно наблюдали за погоней.

Залезть на стебель? Стряхнуть коровку вниз, в пасть Волку?

Хищник шуршал травой совсем близко, разум Пьеро в панике рождал и тут же отбрасывал одну дурацкую идею за другой.

Принять бой?

Божья коровка понаблюдала ещё с минуту и поднялась в небо. Пьеро проводил её завистливым взглядом. Вот бы тоже уметь летать…

Трава кончилась. Брюхо обжёг чёрный камень. Широченная полоса камня тянулась и влево, и вправо, Пьеро-улитка не знал, что это. И раздумывать не хотел. С той стороны чёрной полосы колыхались васильки. Может быть, там удастся оторваться. Пьеро удвоил усилия. Он почувствовал, как чужие щупальца скользнули по панцирю. Словно облизали жадным гибким языком.

Вперёд!

Он полз по горячему камню. Силы таяли. Ещё чуть, и его жизнь кончится. Часть его, та, что видела сон, хотела остановиться и сдаться, но древний инстинкт истошно вопил: нет! Ни в коем случае! Борись!

Страшный рёв оглушил Пьеро, заставил замереть. Над головой пронеслось что-то гигантское, оно воняло металлом и смертью. Запах Розового Волка вдруг накрыл с головой.

Пьеро замер. Вот и всё. Он зажмурился, успев пожалеть, что не развернулся: если бы его жрали с головы, было бы не так больно.

Прошла секунда. Другая. Вдалеке застрекотал примолкший было кузнечик. Пьеро открыл глаза, сдвинул глазные щупальца так, чтобы посмотреть назад.

Он был там. Розовый Волк. Здоровенный, больше Пьеро раза в два, с чёрно-коричневым панцирем, вмятым в то, что совсем недавно было его телом. Длинные ротовые щупальца всё ещё тянулись к Пьеро.

Пьеро выдохнул. Металлическая смерть приходила не за ним. Скорее всего, ей вообще было всё равно, кого забирать, как и всем людским машинам. Всепоглощающий страх пропал, и Пьеро понял: сон окончен; можно просыпаться.

Пьеро открыл глаза и увидел над собой низкий закопчённый потолок с крылатой шестерёнкой. Символ мудрости и мира тускло светился бледно-голубым светом.

На соседней лежанке приборматывал, постанывал и подёргивался Влас. От старика веяло жаром, закатившиеся глаза поблёскивали в полутьме, воздух с хрипом продирался сквозь седую неухоженную бороду.

За серой занавеской, служившей дверью уже звучали приглушённые голоса и позёвывания – народ потихоньку просыпался и занимал очередь к последней кабинке с ультразвуковым душем. Неделю назад хватило на троих.

Пьеро пошевелил пальцами на руках и ногах, попробовал было повернуть глазные щупальца вправо, но вовремя вспомнил, что больше не спит. Пора было выбираться из спальника и идти на утреннее собрание.

***

Вот и овраг… Как его, русло.

Пьеро остановился в двух шагах от обрыва – если подойти ближе можно прокатиться на заднице до самого дна. Внизу, меж высохших до белизны, затвердевших до стали коряг, было пусто. Даже пауки-охотники ушли отсюда. Они простор любят, чтобы ветер к их засадам пищу подгонял. Красно-коричневые барханы в овраге лежали почти недвижно – там не дуло. Пьеро поднёс ладонь козырьком ко лбу. Он знал: входы есть, нужно их просто найти.

На той стороне оврага пустыня забирала своё. Бордово-бурый песок постепенно растворял стекло и сталепластик также, как медленно капающая вода проедает любое железо, так же, как время втягивает в небытие остатки человечества.

Пьеро посмотрел налево, направо. Унылые крутые склоны, и никакого намёка на спуск. Перевесил бак на грудь. Снял с пояса флягу, помотал над ухом. На дне чуть-чуть плескалось – дневная норма. Всего горсточка, но этой горсточки хватит, чтобы не уйти в сны насовсем. Или чтобы сделать компресс Власу. Шаман давно уже чувствовал себя неважно, но неделю назад совсем занемог и слёг. Метался в горячке так, что порвал спальник.

Колдуны не умирают легко. Особенно, если некому передать силу, а с преемниками у Власа всё было плохо. В пещере не было никого, кто мог толковать сны, кому было под силу вытаскивать спящих из кошмаров и сопровождать мёртвых в вечный сон. Влас брался учить всех желающих и даже некоторых нежелающих. Хватался за любую соломинку. Коломбина поехала умом; Арлекин слишком любил звёзды, однажды он ушёл в пустыню и не вернулся.

Остался только Пьеро, но он был из нежелающих. Он не хотел быть шаманом, ему не нужна была сила и способность ходить по чужим снам. После смерти матери он запретил себе сновидения, и с тех пор под веками видел только темноту.

До вчерашней ночи.

Пьеро ушёл из пещеры затемно, до общего собрания – не хотел, чтобы по его виду кто-то догадался. Он чувствовал, как горят щёки и замотался в шарф. Ощущал чужие взгляды и спрятал глаза за круглыми чёрными очками. Потом взял бак побольше – чтобы походка была обычной, не подбрасывал бы в воздух каждый шаг. И всё равно, уходя Пьеро знал: Влас понял, почуял, пусть и сквозь жар, и теперь уж точно не отвяжется.

За скелетом моста в тысяче шагов справа овраг круто изгибался к северу, чтобы через шесть с половиной тысяч шагов нырнуть в большую, больше человеческого роста, трубу, забранную стальной решёткой. Прутья той решётки были два пальца толщиной, а между ними не пролез бы и ребёнок – это было известно всем в пещере, Пьеро, когда был маленьким, пытался. И не смог.

Пьеро вздохнул: надо двигаться дальше, не торчать же тут весь день. Он повернул налево. На проплешинах мостовой плясали песчаные вихри. Дома в этом районе казались почти целыми снаружи. Как мумии, которые оставляют после себя пауки-охотники. Внешняя оболочка цела, а изнутри всё выедено досуха. Через две тысячи шагов перед ним открылась небольшая площадь. В центре её высился постамент чёрного с белыми прожилками камня. От памятника остались только ноги, надпись на покосившейся табличка не разобрать.

Ветер усилился, Пьеро остановился передохнуть и прикинуть маршрут. Сейчас добраться до вон того большого купола с обломанным шпилем на крыше, потом налево, чтобы обойти завал, а там можно и люк поискать. Влас говорил, рядом с оврагом люков много, и все ведут к руслу. Если повезёт… Обязательно повезёт! Не может не повезти! Пьеро прямо видел этот люк: присыпанный песком и ветками, ржавый по краям, такой тяжёлый, что кажется, будто Вспышка вплавила его в землю, запечатав вход. Но если найти щель, вставить монтировку и поднажать, то раздастся такой звук…

Резкий клёкот раздался слева. Тело отреагировало раньше сознания. Пьеро отскочил назад, под прикрытие шершавой стены, присел, чтобы оставаться в тени и осторожно окинул взглядом площадь.

Паук-охотник стоял на постаменте. Размером с кошку, серо-бурый, он задрал передние лапки и медленно водил ими в воздухе. Брюшко с чёрными полосами выглядело дряблым. Самка, да ещё и голодная. Значит, где-то рядом гнездо, не исключено, что в том самом здании со шпилем.

Пьеро начал аккуратно пятиться на полусогнутых. У пауков-охотников нет глаз, а слушают и нюхают они щетинками на ногах. Получается не ахти. Но сила их не в этом, и даже не в яде – эти твари могут почувствовать чужие эмоции. Страх, жажда, усталость – для них как маяки в ночи, как громогласное объявление по интеркому «кушать подано».

Пьеро дышал медленно, как учил Влас, стараясь отбросить все сторонние мысли, сосредоточиться на дыхании. Вдоооох. Выыыыдох. Вдоооох – шаг назад. Выыыыдох – ещё один. Вдоооох – замереть, медленно повернуть голову: нет ли других пауков? Выыыыдох – ещё шаг; вроде чисто, может, повезло? Вдооох – шаг. Не торопиться. Снова клёкот на площади, на этот раз поближе; тварь идёт сюда? Выыыыыдох – скорей бы угол какой или груда камней. Вдоооох – снова клёкот, ещё шаг назад. Выыыыдох – правая ступня попала в ямку, поскользнулась, поехала, подвернулась.

Баммммм! Пьеро упал на бок, с размаху дав баком в стену. Гулкий звон поплыл над улицей, а когда прекратился на секунду всё замерло. Мгновенье тишины он потратил на то, чтобы вскочить. Боль вкрутилась в лодыжку ржавым винтом. Пьеро выпрямился и побежал. Главное – держаться против ветра. Пауки-охотники умеют стрелять паутиной шагов на двадцать, но выпускают они не снаряд, а тонкую нить. Яда на той нити хватит, чтобы отправить в вечный сон кого угодно, а сама нить практически невидима, поэтому увернуться от неё очень сложно. Но нить есть нить, малейший ветерок – и всё, охота не удалась.

Пьеро сорвал шарф. Раскалённые распахнутые губы встретили поток мелких песчинок. Сзади заклёкотали. Пытается перегнать, чтобы выпустить свою дрянь в лицо. Если подберётся близко – прыгнет. Тогда точно конец. Они прогрызают даже сталепластик, а яда на жвалах больше, чем на паутине.

Пьеро ускорился как мог. Лодыжка горела, несмотря на все усилия усыпить часть мозга, отвечающего за боль. Ещё немного, руины станут пореже, а на просторе можно будет и задавить гадину. Спереди-справа застрекотало. Из-за спины Пьеро тут же раздался ответ. Проклятье! Это один из самцов, видимо, возвращался с охоты раньше обычного. Сражаться с двумя пауками-охотниками в одиночку – верная смерть. Они быстрые, хоть один да успеет зайти с нужной стороны.

Пьеро метнулся влево. Может, напасть на самку сейчас? Не вариант. Тут сплошные руины. Нырнёт туда, затаится – и подождёт своих мужей.

Впереди показался знакомый обрыв. Можно попробовать пробежать вдоль русла, там попросторнее, и если ветер не переменится… Новые щелчки послышались откуда-то спереди.

Пьеро снова свернул, пробежал сквозь очередной разрушенный дом и оказался на небольшой площадке. Посредине пятачка – шагов сорок в поперечнике – стояло круглое блюдо на высокой ножке. Из центра блюда торчал длинный каменный хоботок, разветвлявшийся на конце. Старики рассказывали, что до Вспышки из таких хоботков лилась вода и всё это вместе называлось «фонтан». Врали, конечно. Кто же станет расходовать воду – воду! – просто так, «для красоты». Да и где её столько взять…

Одна сторона площадки обрывалась в овраг. Щёлканье и клёкот приближались.

Пьеро перебросил бак на грудь, обхватил его руками, поджал колени и кубарем покатился вниз.

Всё замелькало перед глазами. Как в детстве, когда они с Арлекином сбегали из пещеры, чтобы покататься с барханов на пустых паучьих коконах. Коконы вечно выскальзывали из рук, норовили оказаться сверху и заодно врезать по голове. Было больно.

Ай! Пьеро налетел на выступ, его подбросило и шлёпнуло о песок. Вокруг взметнулось бурое облако. Он лежал и смотрел на серое облачко, которое вызвал; думал, что скоро умрёт, потому что из лёгких вышибло воздух, и не было сил встать, не то что поднять тяжеленный бак; ещё думал, что пауки сейчас найдут тропу вниз: они-то половчее человека будут. Если повезёт, может получится убить одного. Вот бы успеть. Ещё один сгинувший ученик Власа.

– Прости, старик, – губы шевелились еле-еле, вместо слов еле слышный сип.

Неподалёку заскрипело. Противно так. Уииии, уииии. Словно ветер мотает калитку на ржавых петлях. Пьеро повернул голову. Прямо над ним из стены оврага выглядывала будочка с треугольной крышей. Похоже, это и есть тот трамплин, что так неудачно… Стоп. Причём тут неудача? Наоборот, свезло так свезло! Маленькая, в половину роста взрослого человека, она призывно покачивала приоткрытой дверцей.

Пьеро от радости забыл, что не может дышать и вздохнул. Лёгкие обожгло, позвоночник хлестнуло болью, но он встал.

Нашёл! Не может быть! Нашёл!

Подобрал бак – тому хоть бы хны, даже вмятин не прибавилось, и закинул железку за спину. На обрыве послышался знакомый клёкот, сверху потекли песчаные струйки. Пьеро подобрался к дверце и заглянул внутрь. Там было темно, но вдалеке вроде что-то светилось, а ещё – он не сразу поверил носу, даже спустил шарф и принюхался ещё раз – из лаза веяло сырым теплом. Такой сырости не бывает, просто не может быть! Чтобы стало так сыро нужна целая, эта, как её, ванна! А может, даже бочка воды!

Стараясь не думать о том, сколько времени понадобится паукам-охотникам, чтобы полностью переварить его, если они сообразят сюда сунуться, Пьеро протиснулся внутрь.

***

– Скажи, если бы ты смог позвать к нам кого-то, кто бы всё исправил, кого бы позвал?

– Всё – это что?

В яме, обложенной камнями, теплился костерок. Огонь цеплялся за куски угля, карабкался, вгрызался, разгорался и под ветром снова слетал вниз. Пьеро подумал, что с людьми теперь также – сколько ни карабкайся, из ямы не выбраться.

В ложбине меж двумя высокими дюнами было почти спокойно. Короткие порывы ветра не в счёт. В пустыне без ветра не бывает. Когда ветер немного стихал, позволяя самонадеянному огоньку подняться повыше, Пьеро мог различить Арлекина. Тот сидел с другой стороны ямы, нахохлившийся как гриф на кресте. Задавал свои странные вопросы хриплым полушёпотом, каждый раз прокашливаясь.

– Вообще всё. Вспышку. Людей.

Пьеро задумался.

– Никого не позвал бы. Смысла нет.

– Вот и я думаю: пусть оно идёт как идёт, – Арлекин вытянул ноги к огню и откинулся назад, задрал голову к своим любимым звёздам. – Однажды мы все наконец умрём. Может, тогда…

– Нет, ты не понял, – Пьеро вдруг чувствует, как краска прилила к щекам. Как раньше, когда он часами спорил с Арлекином, стараясь убедить и каждый раз проигрывая спор. – Влас говорит, раньше люди верили в богов, в инопланетян, в тайные заговоры, во что и в кого угодно, на кого можно было бы свалить ответственность. А после вспышки винить некого. Понимаешь, мы теперь сами по себе.

– И я о том, – Арлекин тихо усмехается. – Одни-одинёшеньки, пасынки звёзд, убийцы планет. Нам даже не хватает воли достойно умереть. Жмёмся по старым подвалам, слизываем росу с камней, рискуем жизнью ради яиц пауков. Бывшие цари природы, ха. Когда я понял это, просто пошёл вон за той голубой звездой. Это честнее, чем как вы с Власом.

– Честнее? Ты бросил нас, – Пьеро злится, как и всякий раз, проигрывая очередной спор. Арлекин прав, и от этой горькой правоты хочется разбить ему лицо. – Ты должен был стать шаманом, провожать, лечить и утешать. А ты бросил нас всех!

Короткий, но яростный порыв ветра насыпал песка в огонь. Пьеро кажется, что огонь умер, потому что уголь стал мрамором. Фигура Арлекина на той стороне почти слилась с тьмой, растворилась среди редких бледных звёзд. Голова его откинулась назад ещё больше – человек так не может. Если у него цела шея, конечно.

– Я сделал то, что было нужно.

Его голос теперь почти совсем неотличим от шелеста песка на вершинах дюн.

– Я думал… Впрочем, это неважно сейчас. Я пришёл к тебе, потому что понял, как и в чём ошибался. Я хочу помочь. Исправить… Как ты говоришь: проводить и утешить. Как настоящий шаман. Рядом с тобой есть нечто, что скрыто. Давным-давно, когда здесь ещё жили эти, как их, инженеры. Они очень гордились тем, что сделали, тем, что запечатали… Суть в том, Пьеро, что это нечто скрыто в жидкости. Понимаешь? Под огромной толщей влаги.

Пьеро слушал внимательно. Он давно понял, что это непростой сон, что перед ним и правда Арлекин. Или тот, кто Арлекином прикидывается.

– Что там, за печатями? Как их снять?

– Не скажу, – Арлекин усмехается. Его голова почти лежит на песке, отсвечивая холодными глазами-звёздами. – Ты сам узнаешь, это нетрудно. Трудно другое, Пьеро. Наши предки устроили Вспышку, кто знает, чего они боялись настолько, что решили спрятать поглубже? Ты должен решить, Пьеро. Когда смотришь в бездну, бездна смотрит на тебя, слышал такое?.. Боги мертвы, Пьеро, мертвы, но, может быть, не совсем…