Он уходя спросил

Сара Корби кивнула и спустила ноги с кровати.

– В чем дело? – спросил я. – Куда это она собралась? И что она вам наговорила?

– Я спросила, может ли она ходить. Будет лучше, если я изложу вам ее рассказ на месте преступления.

Что ж, идея была здравая.

Мы подождали за дверью, пока мисс Корби наденет больничный халат, и все отправились в парк.

Он был довольно обширный, с чудесным прудом, вокруг которого росли густые кусты.

Продолжая переговариваться с англичанкой, госпожа Ларр остановилась у деревянного помоста, нависавшего над водой.

– У них с девочкой заведено всякий раз после визита к врачу приходить сюда, – стала объяснять Мари. – Даша устраивала здешним уткам tea party, это такой британский обычай, мало похожий на русское чаепитие. Няня садилась на ту скамейку перед кустом и доставала вязание. Даша спускалась на помост и готовила «прием». Она любит, чтобы всё было церемонно и чинно…

– Моя маленькая принцесса, – всхлипнула Хвощова.

– И в этот раз всё шло по заведенному ритуалу. Няня села на скамейку, девочка усадила своих кукол – они выполняли роль хозяев салона. Еще у Даши с собой была корзинка с хлебными крошками, захваченная из дома.

– Она несла корзинку и двух кукол? – уточнил я.

– Нет, корзинку несла няня. Но куклы, вернее две плюшевые игрушки, сопровождали Дашу повсюду. Она их очень любит. Их зовут Банни и Пигги. Заяц и поросенок.

– Это очень важное сведение, но что-нибудь еще кроме имени кукол вы выяснили?

– В полдень около пруда больше никого не было, – продолжила Мари, оставив мой сарказм без внимания. – Больных детей в это время умывают перед обедом. Последнее, что успела увидеть мисс Корби – как Даша, уже «накрыв стол», манит уток и кричит им «The tea is served!», «Чай подан!». Тут раздался шелест веток. Кто-то сзади обхватил мисс Корби за горло, накрыл лицо мокрой тряпкой, был «ужасный запах», и всё. Очнулась она на земле – очевидно, сползла со скамейки – садовник брызгал ей в лицо водой.

Картина была ясная. Преступник или, что вероятнее, преступники точно знали расписание визита, привычки девочки и распорядок больницы. Должно быть, заранее спрятались в кустах за скамейкой. Я подумал, о чем бы еще расспросить англичанку – и ничего не пришло на ум. Рассказ был исчерпывающим.

Потом мы разделились. Я отправился допрашивать садовника, а Мари Ларр со мною не пошла – сказала, что осмотрит кусты. И получилось, что она потратила время с большей пользой, ибо садовник Литовкин совершенно ничего нового не сообщил: он никого не видел, просто нашел у скамейки бесчувственную англичанку. Мадемуазель Ларр тем временем обнаружила позади жасминовых зарослей нарядную ивовую корзинку с остатками хлебных крошек.

– Как она туда попала? – удивился я.

– Вероятно, зашвырнули, – предположила сыщица. – Кто-то вырвал ее из руки ребенка, размахнулся и закинул подальше. Такой бросок, тут ведь шагов тридцать, а то и сорок, требует изрядной силы. Или же кидавший находился в состоянии эмоционального исступления.

– Может быть, просто в ажитации, естественной при совершении преступления, – возразил я. – Девочка от испуга вцепилась в корзинку, и преступник разозлился.

– Он… мог… ударить… Дашу? – прошептала Алевтина Романовна, схватившись рукой за шею. Слова застревали у нее в горле. – Но это… Это совсем нельзя! Малейшая гематома, и…

Она не договорила, и я поспешил перевести разговор в деловое русло.

– Теперь, когда все обстоятельства нам известны, составим план действий. Прошу всех сесть.

Я показал на скамейку, но уселся один Кнопф. Дамы слушали меня стоя.

– Распределим функции. Начну с вас, Алевтина Романовна. Как бы вы повели себя в обычный день? Скажем, завтра с утра.

– Завтра вторник? По вторникам я всегда на папиросной фабрике. По средам на спичечной. В четверг – на Бирже, работаю с табачными брокерами. Пятница – день бухгалтерии, я в центральной конторе. В субботу я занимаюсь коллекцией, а вечером иду в театр. Воскресенье – день дочери, и я надеюсь, что к тому времени Даша уже вернется. Что остается – понедельник? Это день деловых встреч. На сегодня, разумеется, я их не назначала…

– Отлично. Так и живите. Следуйте своему обычному графику. Похитители позвонят в один из ваших рабочих кабинетов или в одну из контор. Там много глаз, полиции не спрятаться. А мы сделаем вот что. Я буду повсюду вас сопровождать. Представляйте меня как вашего нового помощника или, например, поверенного в делах. На полицейского я ведь не похож.

– Нет, – возразила Хвощова. – Если у меня вдруг появится новый помощник или того пуще юрист, это вызовет сенсацию. Давайте вы лучше будете моим массажистом. У меня в прошлом году болели суставы. Китаец иногда даже на заседаниях совета директоров разминал мне плечи. Я могу сказать, что боли вернулись.

– Еще лучше. В качестве массажиста я могу постоянно находиться рядом с вами. У меня будет с собой портативный телефон, наша новейшая оперативная модель. Его можно подключить к любому телефонному гнезду. Когда преступник позвонит, немного потяните время. Я свяжусь с коммутатором, установлю место, и вы, Кнопф, отправите туда группу.

Ротмистр кивнул:

– На коммутаторе будет дежурить мой человек. А что прикажете делать мне?

– Вы ведите наблюдение за подозреваемым. За Миловидовым.

– Слушаюсь. Обоснуюсь в непосредственной близости от объекта, на Путиловском заводе. И задействую своих филеров. Будем вести его по городу. Переносной телефон вроде вашего у меня тоже есть. Знаете, как делаем мы в Охранном, когда требуется поддерживать связь между группами, находящимися в движении? С условленными интервалами, допустим каждый час, обе группы при возможности подключаются к сети и выходят на связь. Можно даже на улице, был бы телефонный столб.

– Не нужно мне этого объяснять, – хмыкнул я. – Кто, по-вашему, направил в Охранное отделение техническую рекомендацию по оперативному использованию мобильной телефонной связи?

Кнопф почтительно склонил голову.

– Вас, мадемуазель, мне занять нечем, – повернулся я к госпоже Ларр. – Быть может, вы имеете какие-то собственные идеи?

– Мне нужно подумать, – ответила она, несомненно впечатленная тем, как быстро и четко я выстроил схему операции.

Профессионал, опирающийся на мощную организацию и системный метод, всегда даст сто очков вперед дилетанту, даже самому способному.

X

Остаток понедельника был потрачен на необходимую подготовку, а во вторник с утра я уже состоял при Хвощовой. Портативный «эриксон» поместился в небольшой чемоданчик, «бульдог» был незаметен под мешковатым пиджаком.

Этому предшествовало объяснение с Видоком.

Он сидел в прихожей с поводком в зубах. «И куда это ты, интересно, без меня собрался?» – вопрошал суровый взгляд.

– Извини, брат. Служба.

«Ах, так ты еще и на службу?». Это слово пес знал очень хорошо. «А кто обещал, что теперь без меня никуда? Кто вечно хвастается, что его слово – сталь?».

Ну и куда мне было деваться?

– Почему вы с собакой? – воззрилась Хвощова на Видока. – Что за причуда надевать в пасмурный день черные очки? И зачем вам палка?

– Массажисты бывают слепыми, – объяснил я. – Это мой поводырь. А на самом деле – опытный служебный пес. Вдруг нужно будет взять след.

Видок расправил грудь и поднял кверху оба уха, изображая овчарку. Но миллионерша лишь махнула рукой:

– Вам видней.

Я приготовился скучать. И вначале действительно было скучно.

На папиросной фабрике Хвощова вызвала в кабинет директора и главного бухгалтера, а мы с Видоком сели сбоку, скромно. («Не обращайте внимания, это слепой массажист с собакой-поводырем».) Скоро мы оба заклевали носом под монотонный бубнеж про проценты, отгрузки, мешкотару и проблемы картонажного цеха.

Я встрепенулся, услышав слово «забастовка».

– …И не только у нас, а на многих столичных предприятиях, – говорил директор. – Вдруг откуда ни возьмись, после долгого затишья. Как пчелиный рой: з-з-з-з, зззабастовка, зззабастовка. И у нас тоже неспокойно. Хуже всего, что старые работницы стакнулись с молодыми. Обычно они ведь не любят друг друга – у старых плата выше.

– Вы, надеюсь, не забываете сталкивать их между собой? – спросила хозяйка.

– Делаем всё, как у нас разработано: разделяем и властвуем. Обычно помогает. Но все вдруг загорелись «пролетарской солидарностью» – выучили новый термин. И пошло-поехало, почти как в девятьсот пятом. Будто эпидемия гриппа.

Я пожалел, что не побывал на службе и не заглянул в последние полицейские сводки. Если на заводах и фабриках вдруг пробудились стачечные настроения, тут вряд ли обошлось без большевистской агитации. Меня сейчас интересовало всё, связанное с большевиками.

– В подобной ситуации главное – не упустить момент, когда события примут необратимый характер, – сказала Хвощова. – Заводилы всё те же? У баб Федякина, у девок Салазкина? Запускайте ко мне обеих. А сами удалитесь, я поговорю с ними по-женски.

Примерно через четверть часа в кабинет вошли две работницы. Одна лет сорока, неторопливая, плосколицая. Другая совсем юная, в повязанном по-пиратски платке, остроносая.

– Здравствуйте, Аглая Степановна. Здравствуй, Тося, – приветствовала их фабрикантша. – Антон Леонардович говорит, что в цехах собираются бастовать. Чем недовольны? Чего добиваетесь? Мы всегда договаривались. Может быть, договоримся и теперь. Да вы садитесь, садитесь. На него не глядите, он вас не видит. Он слепой. Руками меня лечит. Опять спину и плечи ломит, прямо спать по ночам не могу, как в прошлом году.

– А я говорила, парной капустный лист класть надо, моей свекрови завсегда помогает, – охотно поддержала беседу та, что старше. Как ее? Федякина.

Но вторая, Салазкина, звонко сказала:

– После про здоровье потолкуем. Чем мы недовольны, интересуетесь? А почитай всем. Плотите мало, особенно нашей сестре – ученице, сушильщице, ворошильщице. На «Лаферме» и то лучше рассчитывают. Бабам, которые мужние, тож беда. Что ни день сверхурочные, а когда детишек кормить-пользовать?

– Погоди, Тоська, про баб я скажу, – перебила ее Федякина. – Дитям присмотр нужон, материнский глаз, забота. Сейчас мы как устраиваемся? По двое на одном месте работаем. Одна на фабрике, другая – за хозяйством и детишками, на два дома доглядывает. Нам выходит денег наполовину меньше, фабрике рук не хватает и оттого нас заставляют работать после смены. Не дело это. Нету больше нашего терпежу. Вы как знаете, Алевтина Романовна…

– …А мы будем бастовать! – перехватила инициативу молодая. – И требования наши такие: чтоб девкам, которые в ученичестве и на черных работах, платить вдвое…

– И семейных больше одиннадцати часов на фабрике не держать, – закончила вторая. – Такое наше общее слово. Вот.

Я с любопытством ждал, как поведет себя Хвощова.

– Ой, плечи мои плечи, – жалобно простонала она. – Видно, слягу я. А может, и вовсе помру. Без меня тут живите, как хотите. С Антон Леонардовичем договаривайтесь. Что ты сидишь сиднем?! Помогай, мочи нет!

Это адресовалось мне.

Я вскочил, изобразил некоторую дезориентацию, постучал палкой по полу.

Федякина подошла, взяла меня за локоть, подвела к хозяйке.

– Давай, дядя, давай. Сделай ей облегчение.

Я встал позади Хвощовой, стал осторожно мять ей плечи. Они были налитые, как у циркового силача.

– Облегчение? – страдальческим голосом повторила Алевтина Романовна. – Облегчение всем нужно. Мне ли баб не понять? Я сама мать, никогда не имею времени с дочкой провести. Растет, как чертополох, на чужих руках.

– Брось, Алевтина Романовна, дурами-то нас не считай. За твоей дочкой, как за царевной, нянька ходит, – укорила Федякина.

– И с вашими то же будет, – сказала Хвощова. – Я детские ясли открою. Станете туда отводить, к хорошим нянькам. Будут у вас детишки и чистые, и сытые, и под присмотром. Сверхурочные я отменю, если все опытные работницы начнут на фабрику ходить каждый день.

– Это… это годяще, – сначала медленно, а потом, поразмыслив, всё оживленнее заговорила Федякина. – Если дети рядом будут, но под приглядом, можно и поработать. Опять же за полную плату. Столкуемся, Романовна.

– Мы же договаривались заодно быть! – крикнула Салазкина. – Погоди, она еще нам, девкам, прибавки не дала!

– И не дам, – отрезала Хвощова. – Мне тогда придется отпускную цену на товар повышать, а это ударит по продажам. То-то конкуренты обрадуются. Я молодым работницам другое предложу. Приданое от фабрики при выходе замуж. По пятьдесят рублей за каждый полный год. Четыре года до замужества отработала – получи двести рублей. Передай мое предложение своим товаркам. Им понравится.

– Не согласная я! – топнула ногой боевитая девица. – Бастовать будем! Хоть бы и без старух!

– Не дури, Тоська. Алевтина Романовна хорошее дело придумала.

– Сука ты продажная! – заорала на нее Салазкина и выбежала вон.

Федякина добродушно молвила:

– Горячая. Побузить хочет. А другие девки обрадуются. Ладно всё будет, Романовна. Спасибо тебе.

Когда она вышла, Хвощова сказала:

– Оставьте мои плечи в покое. У вас бездарные пальцы. Так. Эта проблема, кажется, решена.

– Ловко придумали, – восхитился я. – Все останутся довольны, производительность повысится, а девушки получат стимул как можно дольше не увольняться. Я только не понимаю, почему вы не выгоните эту смутьяншу Салазкину?

– Стаи устроены таким образом, что всегда заводится какой-то бунтарь. Уберешь одного – появится другой. Тося Салазкина не худший случай. Пусть остается.

Всё это было весьма познавательно, но день прошел впустую. Похитители не позвонили. С Кнопфом я ежечасно связывался, но и на его стороне ничего примечательного не происходило.

На следующий день я сопровождал деловую женщину на спичечную фабрику, находившуюся на дальней окраине, за Охтой.

Тут работали одни мужчины. Постукивая своей бутафорской палкой по булыжнику широкого двора, стиснутого между производственными корпусами и складами, я буквально кожей ощутил накаленную, враждебную атмосферу.

Мне показалось странным, что повсюду слоняется столько праздного люда. Рабочие собирались кучками, о чем-то возбужденно переговаривались или шептались. При нашем приближении, однако, все умолкали. Никто не снимал перед хозяйкой шапки, никто не здоровался, взгляды были угрюмы.

Хвощова шла, высоко подняв голову, и, казалось, ничего этого не замечала. Но проходя через приемную, сказала секретарю:

– Лихоносова ко мне. Живо!

В кабинете она подошла к окну, покачала головой.

– Здесь тоже гриппозно. Хорошо, что я вовремя приехала…

Последнее утверждение показалось мне сомнительным, потому что за дверью послышались громкие голоса, что-то сердито крикнул секретарь. Потом створки распахнулись, и вошли трое мужчин в грязных куртках.

– Господа члены комитета! – вроде как даже обрадовалась им Алевтина Романовна. – Очень кстати. Я как раз собиралась…

– Напустить на нас «заступников»? – ухмыльнулся сивоусый мастеровой в коротко обрезанных кирзовых сапогах. – Ничего, мы без них потолкуем.

В голосе звучала явная угроза. Двое остальных – брюнет в кожаном картузе, с хлыщеватыми усишками и коренастый бородач в косоворотке – встали по обе стороны от говорившего, очевидно, их предводителя. Вид у троицы был такой, словно они сейчас накинутся на хозяйку с кулаками.