Он уходя спросил

Ничего полезного в детских комнатах я не обнаружил, да и не рассчитывал на это. Честно говоря, мне просто было приятно ненадолго оказаться в мире шестилетней девочки – такой же, как моя Ленуся, которой меня лишили…

В игровой, где вдоль стен в идеальном порядке были рассажены куклы, Мари спросила:

– А почему пусты те два стульчика? Какие куклы там обычно сидят?

– Право не знаю, – пожала плечами Хвощова. – Я нечасто здесь бываю.

На лестнице, перед тем как выйти на улицу, к нам присоединился Кнопф.

Пристроился сзади, зашептал:

– Протелефонировал в нашу картотеку, насчет свидетелей. Про англичанку и доктора доложу по дороге, там есть кое-что интересное. Про шофера сейчас, потому что вы, вероятно, допросите его прямо теперь же. Федор Иванович Силантьев двадцати девяти лет из Торжка, холостой, служил в лейб-гвардии саперном батальоне, почему и попал к нам на учет – весь личный состав Гвардейского корпуса проверяется, по близости к высочайшим особам.

– И что у вас про него?

– Ничего. Только что уволен в отставку ефрейтором.

Много проку от вашего учета, подумал я. Только важности себе придаете, казенные деньги переводите.

С Федором Силантьевым я поговорил прямо перед хвощовским лимузином. Высокий рыжебровый детина в кожаном реглане, кожаном шлеме и желтых перчатках с раструбами выглядел афишей с футурологического плаката про 1950 год (я видел такой в Монако), когда люди будут передвигаться только на ездящих, летающих и ныряющих аппаратах.

Ничего полезного человек будущего мне не сообщил.

Четвертого апреля, как обычно по пятницам, он отвез няню с девочкой в клинику и остался ждать за воротами, в машине. Ничего не видел, ничего не слышал. Через полтора часа его позвали. Только тогда и узнал о случившемся.

– В больнице был переполох? – спросил я, тревожась об огласке. Чем больше людей знает о похищении, тем хуже. Ведь в конце концов может дойти и до газетчиков, тогда шансы вернуть ребенка живым резко сократятся.

– Никакого. Санитар, который за мной пришел, вовсе ничего не знал. «Пожалуйте к господину доктору, просят» – и всё. Это уж доктор мне сказал, что англичанку нашли без чувств, а барышня пропала. Шлите, говорит, срочную телеграмму барыне. Пусть решает, сообщать в полицию или как.

– Менгден человек умный и хладнокровный. Никогда не теряет самообладания, – вмешалась Хвощова. – Он сразу понял, что тут важна конфиденциальность.

Даже чересчур хладнокровный, подумал я. Случилось ужасное, как тут не потерять самообладание? Нормальный человек стал бы кричать, метаться, повсюду искать, а этот лишь послал за шофером. Интересно.

– А что англичанка? Вы ее видели? – спросил я шофера.

– Никак нет. Доктор сказал, ее откачивать будут. Вы, говорит, поскорее телеграмму отправьте. Я помчал домой. Отвез Эдуарда Иваныча на телеграф.

– Это мой дворецкий, – объяснила Хвощова. – Он мне потом и сообщал дальнейшие известия. Человек надежный, будет нем.

– Ну вот что, – решил я, поразмыслив. – В больницу поедем на двух машинах. Вы, Алевтина Романовна, на своей, мы за вами. Если преступники установили слежку, им незачем видеть ваше сопровождение.

Расселись, поехали.

Я ощущал полузабытое волнение – как во времена, когда еще работал в сыске. Всякое серьезное расследование начинается с тумана, который нужно рассеять лучом дедукции. Я никогда не был силен чутьем и наитием, подсказывающими, в какую сторону светить, однако у меня на вооружении имелась разработанная методика. И всё же каждый раз, начиная дело, я мысленно произносил короткую молитву: «Господи, помоги мне, грешному». Я не набожен и очень редко бываю в церкви, но молитва настраивает меня на торжественный лад. Я не просто расследую преступление, я отправляюсь на битву с Хаосом.

В этот раз моя молитва получилась длиннее обычного.

Господи, помоги мне, грешному, спасти этого ребенка.

VIII

Пришлось все-таки переместить Видока на заднее сиденье, чтобы шум мотора не заглушал доклад Кнопфа.

Пес поворчал и обиженно уселся в позе гордого сфинкса, хвостом повернувшись к своей соседке мадемуазель Ларр.

– Правильно. Женщин и домашних животных – в обоз, – довольно заметил ротмистр, доставая свои записи. – Итак, начну с врача, оставив самое вкусное на десерт. Менгден Осип Карлович, тридцати трех лет, католического вероисповедания, присутствует в нашей картотеке, ибо является австро-венгерским подданным. Это в девятьсот восьмом, во время боснийского кризиса, когда запахло войной с Францем-Иосифом, наши срочно завели досье на всех австрийцев, жительствующих в России. Родился Менгден, впрочем, в Москве, там же и окончил университет. Если и поддерживает связи с историческим отечеством, нам ничего про это неизвестно.

– Ну и что в этих сведениях интересного? – был разочарован я. – В Санкт-Петербурге постоянно обитает тридцать восемь с половиной тысяч иностранных подданных. Это я вам как руководитель Центрального технического бюро министерства внутренних дел говорю. У нас, знаете, тоже есть картотека.

– Я лишь обращаю ваше внимание на то, что это гражданин страны, которая является главным антагонистом России, – несколько стушевался Кнопф. – Мы всегда берем на особый контроль дела, в которых фигурируют австрийцы.

– Увольте меня от вашей шпиономании! Зачем императору Францу-Иосифу красть Дашу Хвощову? Я понимаю, вы желаете произвести впечатление своей расторопностью и полезностью. Ну так не тратьте мое время и внимание попусту!

– Хорошо-хорошо, – не стал упорствовать мой чересчур усердный помощник. – Тогда перехожу к госпоже Саре Корби. Но тут сведения секретные, поэтому только для ваших ушей…

Он оглянулся назад, я тоже посмотрел в зеркало.

Удивился. Оказывается, Видок, подобно избушке на курьих ножках, повернулся к лесу, то бишь к дверце задом, а к Мари Ларр передом. Она чесала ему башку, и он не протестовал! Такого никогда прежде не бывало. Всякий, кто попробовал бы почесать или погладить моего сурового друга, рисковал остаться без пальцев. Но сыщица рассеянно водила рукой по голове Видока, и хоть бы что. Он только жмурился.

Умные собаки чувствуют, кого можно укусить, а кого нельзя. На Видока в этом смысле можно было положиться. Госпожу Ларр, стало быть, никому кусать не рекомендовалось. Не то чтоб я собирался, но на будущее учел.

– Англичанка попала в наше поле зрения, потому что раньше служила в доме у турецкого посланника, – зашептал мне Кнопф. От него сильно пахло сладким одеколоном «Мальвина», который я не выношу. Всегда опрыскиваюсь только мужественным «Добрыней Никитичем». – Каковы у нас отношения с Турцией, известно. Лишний осведомитель всегда кстати. Агенты понаблюдали за мисс Корби и нашли крючок, на который ее можно взять.

– Так-так, – заинтересовался я.

– Дочерь Альбиона азартна, как жаркая испанка. Всё свое жалованье она спускала на скачках и вечно нуждалась в деньгах. Ей сделали предложение. Отказалась. Вот что я почерпнул из досье. Каково?

– Если отказалась доносить на работодателя за деньги, значит, порядочная женщина, – пожал я плечами. – Какая тут может быть связь с похищением?

– Не скажите. Гордо отринуть тридцать рублей в месяц – невелика порядочность. А если нашей прожигательнице жизни предложили тридцать тысяч?

Я поневоле вздрогнул. Знать про мои тридцать тысяч Кнопф не мог, но это пробудило тяжкие воспоминания.

Однако ротмистр был прав. Сведение действительно было ценное.

Хвощовская детская клиника располагалась за Малым проспектом. Я никогда в ней не бывал – к нам ближе другая больница, где Ленусю в свое время спасли от скарлатины.

Но эта была несравненно роскошней. За чугунной оградой зеленел превосходный, по-апрельски нежно-зеленый парк, обсаженная туями главная аллея вела к четырехэтажному корпусу античной архитектуры. Все ненавидят богачей, а сколько от них обществу пользы, подумал я. Из-за болезни девочки Даши тысячи других детей получили возможность бесплатного лечения.

– Всё левое крыло занято гематологическим отделением, – объяснила Алевтина Романовна. – Гематология – новая отрасль медицины, занимающаяся заболеваниями крови. Даже термин пока еще не утвердился в науке. Менгден, несмотря на свою молодость, главнейшее гематологическое светило Европы. Мне очень повезло, что он согласился работать в моей клинике.

– Я полагаю, вы ему хорошо платите.

– Ему не нужны деньги. Менгден богат. Он весьма успешно играет на бирже, у него математический ум. Я подкупила его тем, что оснастила лучшую в мире лабораторию.

Наш сверхъестественно хладнокровный эскулап еще и играет на бирже? Господин Менгден интересовал меня всё больше и больше.

На вид, однако, ничего интригующего в медике я не обнаружил. Разве что бритый череп. Новая технократическая мода обнажать и выставлять напоказ вместилище интеллекта к нам в Россию из Западной Европы тогда еще только проникала. Лицо тоже было выскобленное, с твердыми челюстями и почти безгубым ртом. Говорил австрийский подданный с московским аканьем, но без протяжки, а чеканно и по делу. Он мне сразу понравился.

О событиях прошлой пятницы рассказал кратко и при этом ничего не упустил.

– Даша и ее няня вошли ко мне ровно в одиннадцать тридцать. Осмотр занял десять минут, никакой патологии я не обнаружил. Ввел внутривенно обычную дозу гемосольвентина, 100 миллиграмм. Потом выдал Даше всегдашнюю награду. У нас с ней уговор: если она не пищит и не морщится от укола, получает от меня пустой медицинский пузырек с резиновой крышечкой.

– У Даши собралась целая коллекция, – со слезами на глазах вставила Алевтина Романовна.

– Что еще было? Ах да. Перед тем как сделать укол Даше, я уколол ее кукол. Это такой ритуал.

– Обеих? – спросила мадемуазель Ларр. Я не сразу понял, но потом вспомнил два пустых стульчика в игровой комнате.

– Да. Зайца и поросенка, – бесстрастно подтвердил Менгден. – Они всегда при ней. В четверть первого у меня был уже другой пациент. А без пяти час ко мне вбежал наш садовник, очень возбужденный. Стал кричать, что няня хозяйкиной дочки лежит на траве и не шевелится. Я велел ему молчать, чтоб не нервировать пациентов и их родителей. Вышел в парк. Обнаружил мисс Корби с явными следами насильственного хлороформирования. Понял, что девочку похитили. И принял меры. Никто в больнице кроме меня и садовника Литовкина о случившемся не знает. Литовкин предупрежден об ответственности за разглашение. Он вдовец, человек непьющий. И не болтливый.

В самом деле, поразительного контроля человек, мысленно восхитился я. Желал бы я быть таким. Вероятно, необходимость принимать быстрые решения, от которых может зависеть жизнь детей, очень закаляет нервы.

Мне показалось странным, что доктор не выражает несчастной матери соболезнований, однако саму Хвощову это, кажется, не удивляло. Она вообще вела себя с Менгденом несколько заискивающе, что было на нее совсем непохоже.

– Осип Карлович, милый, а если мы не сумеем вернуть Дашу до истечения недели… Насколько опасно ей будет оставаться без укола?

И посмотрела на врача умоляюще, словно от него зависело, опасно это или нет.

Нисколько не разжалобившись, сухарь ответил ей словно коллеге на консилиуме:

– С одной стороны, полную гарантию от возникновения тромбов дает только еженедельная инъекция гемосольвентина, так что всё возможно. – (Хвощова смертельно побледнела.) – С другой стороны, дожила же как-то девочка до шести лет без моих уколов. Всё зависит от того, как с ней обращаются. Главное, чтобы не было ушибов и гематом.

После этих слов, прямо скажем, абсолютно бессердечных, бедная мать, должно быть, представив себе, как злодеи бьют ее ребенка, вся задрожала. Мари Ларр налила ей воды и спросила:

– А что это за болезнь – тромбофилия? И как действует ваш гемосольвентин?

– Попросту говоря, тромбофилия – повышенная сворачиваемость крови, гиперкоагуляция. При открытых ранах это бывает даже полезно – препятствует излишней кровопотере. Однако могут образовываться сгустки, которые перекрывают сосуды. Это приводит к тяжелым, даже необратимым последствиям. Ну вот представьте себе Российскую империю. Ее кровеносная система – пути сообщений, по которым перемещаются товары, люди, продовольствие, уголь с нефтью. Вообразите, что движение – скажем, Сибирская магистраль – остановилось в результате диверсии, большой катастрофы или стачки. Вся часть страны, отсеченная от центра, окажется в гангренозном состоянии.

– Как же, помним девятьсот пятый год, – кивнул я.

– Ну а с кровеносной системой еще хуже. Если тромб перекрыл крупную артериальную или венозную магистраль, останавливается движение всего кровотока и следует гибель организма.

Немного было успокоившаяся Хвощова заклацала зубами о стакан.

– Разработанный мной препарат выполняет функцию профилактического антикоагулятора, – продолжил Менгден, как ни в чем не бывало. – Пока он не рассосался, тромба образоваться не должно. Сложность в том, что это очень редкая болезнь. Клиническая картина мало изучена. Невероятный дефицит материала.

– Какого материала? – не понял я.

– Пациентов. Больных детей. Кроме Даши я пользовал только двоих, мальчика и девочку. Оба умерли – он в прошлом году, она в позапрошлом. Потому что были из бедных семей, которые неспособны обеспечить должный присмотр за ребенком. – Тут флегматичный доктор недовольно насупился. – Обоих привезли уже с тромбом и слишком поздно, а гемосольвентина тогда я еще не разработал. Если теперь еще и Даша пропадет, я вообще останусь без материала. Как продолжать исследования – непонятно!

Эта перспектива, кажется, волновала его намного больше Дашиной судьбы.

– Я рассылаю запросы по всем клиникам, с подробным описанием интересующих меня симптомов, но вы же знаете российскую безалаберность! Никому ни до чего нет дела!

– Не то что у немцев? Или у австрийцев? – произнес Кнопф с особенной интонацией.

Но Менгден намека не понял или вообще пропустил реплику мимо ушей.

– Ах, вот если бы больше детей болело тромбофилией! – вздохнул он и посмотрел на часы. – Всё. Мне пора в лабораторию. У меня важный эксперимент с переливанием крови.

– Только одно. Госпожа Корби по-прежнему здесь? – спросил я.

– Да, хоть это и непорядок, поскольку у нас детская больница. Но у нее довольно сильное отравление и нервный срыв. Я не считал возможным отпускать ее – и по состоянию здоровья и из соображений секретности. Нашим сестрам она проболтаться не может, ибо не говорит по-русски…

– Как это? Столько лет прожила в России и не говорит? – поразился я.

Хвощова объяснила:

– Английские няни, не знающие по-русски, выше ценятся. У ребенка должен быть «язык родителей» и «язык няни». По счастью, англичанам вообще плохо даются иностранные языки. Мисс Диксон, которая меня воспитывала, тоже ни слова не знала по-нашему.

– …А попав к вам в дом, няня могла бы проговориться прислуге, – продолжил Менгден прерванную фразу. Было видно, что он привык любое дело доводить до конца. – Вряд ли это полезно. Я очень, очень заинтересован в том, чтобы Даша осталась жива.

И ты уже объяснил, по какой причине, подумал я.

– Однако экземпляр ваш доктор, – сказал я Хвощовой в коридоре.

– Да, – согласилась она. – Это машина, лишенная обычных человеческих чувств. Но машина очень полезная и творящая исключительно добро. Побольше бы таких.

IX

Мисс Сара Корби оказалась не похожей на англичанку, как я их привык представлять. Рыхлая, пухлощекая, с завязанными в узел черными волосами она скорее напоминала татарку – в широком лице проглядывала какая-то азиатчинка. А может быть, так казалось из-за того, что веки и щеки опухли от слез. Знаменитой британской сдержанности в главной свидетельнице не было и в помине.

Хвощову она встретила громким ревом и причитаниями, смысл которых легко угадывался, хоть слов я не понимал.

Алевтина Романовна заговорила с ней на английском, кажется, успокаивая.

Я этого языка совсем не знаю. В гимназии я, как все, учил французский и немецкий. Английский во времена моего отрочества считался языком совершенно необязательным.

– Мисс Корби готова отвечать на ваши вопросы, – сказала мне Хвощова.

Англичанка смотрела на меня своими заплывшими глазками с ужасом. Видимо, я представлялся ей грозным мечом закона или чем-то в этом роде. По опыту знаю, что с сильно испуганным свидетелем разговаривать бессмысленно – он цепенеет и не может внятно ответить на самые простые вопросы.

– Госпожа Ларр, допросите ее вы, – попросил я. – Потом перескажете мне. А когда она немного успокоится, я попрошу вас перевести и мои вопросы.

Мари села на кровать, взяла англичанку за руку, погладила, произнесла что-то ласковое, и нэнни сразу перестала дрожать. Я вспомнил про «декодинг». Кажется, он работал.

Няня заговорила сама, не дожидаясь расспросов, быстро и сбивчиво. Продолжалось это довольно долго, мисс Ларр не перебивала. Алевтина Романовна слушала с мукой на лице, утирая слезы. Мы с Кнопфом, таким же знатоком английского, как я, томились.

В конце Мари задала только один вопрос.