Помоги проекту - поделись книгой:
Хотя печать существовала на субконтиненте еще с 1556 года, когда португальцы установили там первые печатные станки, два с половиной века она оставалась делом миссионерских анклавов, имперской администрации и пары газет. Но к 1858 году книгопечатание на нескольких языках превратилось в крупную индустрию, и Индийская гражданская служба (ИГС) начала следить за ней. Вереница документов в архивах ИГС начинается с упоминания периодических «отчетов» об объемах производства книг. Она включает в себя «каталоги», регистрировавшие новые публикации, и заканчивается «рапортами», в которых давались анализ и оценка книжной продукции по округам или провинциям. Нужно иметь в виду, что такого рода документы, созданные государственными служащими, подразумевают определенную предвзятость. Они часто больше сообщают о британцах, чем о местных уроженцах, за которыми они следили[170]. Но некоторые материалы содержат поразительные этнографические наблюдения, и лучшие из них были написаны во время восстания Джеймсом Лонгом.
При поддержке бенгальских губернатора и управляющего общественным образованием Лонг пытался сделать обзор всего, что издавали в президентстве с апреля 1857 по апрель 1858 года. Во время проводимого им в течение года исследования он посетил каждый книжный магазин в Калькутте по крайней мере дважды. Лонг скупил все книги, вышедшие с 1857 года, какие только мог найти в книжных лавках, разбросанных по «туземной» части города. Он составлял таблицы цен и тиражей, следовал за книгоношами по их маршрутам, подслушивал чтения вслух, опрашивал авторов и разыскивал сведения о читательских привычках в прошлом. Лонг превратился в этнографа-любителя и настолько увлекся предметом изучения, что создал панорамный обзор всей бенгальской литературы со статистическими подсчетами и вдохновенными описаниями самих книг[171].
Несмотря на то что его симпатии находились на стороне крестьян, которых эксплуатировали британские торговцы индиго, Лонг писал как представитель имперской власти в англо-индийском духе – его либеральной версии, от Джеймса Милля до Джона Морли, воспевающей печатное слово как распространителя цивилизации. Книги, заявлял Лонг, могут «уничтожить предрассудки невежества» вроде протеста против вторичного брака вдов среди «индуистов старой школы»[172]. Вместо введения цензуры, что предлагали некоторые другие деятели Британии, по мнению Лонга, следовало продвигать свободу печати и поддерживать развитие индийской литературы. Если бы индийским газетам уделялось заслуженное внимание, говорил он, можно было бы заметить достаточно симптомов нарастающего беспокойства, чтобы предотвратить восстание.
Лонг вносил свой вклад, собирая данные об издании книг. По его подсчетам, всего до 1820 года в Бенгалии было издано тридцать книг, большинство из которых сводилось к описанию индуистской религии и мифологии. В период с 1822 по 1826 год вышло всего 28 книг, и такие скромные масштабы производства наряду с перепечатыванием одних и тех же работ сохранялись до середины века. Поворотной точкой стал 1852 год, когда было опубликовано 50 новых бенгальских книг, включая «полезные сочинения» новых жанров. К 1857 году, когда Лонг проводил свое исследование, индустрия набрала силу: в Калькутте насчитывалось 46 печатных станков, из-под пресса которых за год вышло 322 новых издания, включая 6 газет и 12 журналов. По подсчетам Лонга, общее число изданий, выпущенных за последние полвека, доходило примерно до 1800 наименований. Качество печати и бумаги улучшилось, типографии отказались от устаревших деревянных прессов, выросло число авторов, и возник внушительный книжный рынок, хотя крестьяне продолжали прозябать в невежестве: «В Бенгалии в сельской местности нет и трех процентов населения, которые умели бы читать связно. В Бомбее нет и трех процентов населения, которые умели бы читать вообще». Продвигая образование, британцы могли облегчить страдания народа:
Внимание государства было привлечено к улучшению социального положения райята [крестьянина, обычно земледельца-арендатора], но оно должно сопровождаться просвещением духа, которое придаст ему мужества противостоять произволу со стороны заминдара [индийского землевладельца] и плантатора [британского производителя индиго] и позволит почувствовать себя человеком благодаря целительному влиянию образования[173].
Лонг не скрывал своих викторианских либеральных взглядов, влиявших на его работу, и предпочитал серьезную литературу, написанную в стиле, передающем санскритское происхождение бенгальского языка, но и популярные жанры он изучал с симпатией, например календари:
Календари читают там, куда не доберутся остальные бенгальские книги. Незадолго до начала нового года у бенгальцев для местных торговцев календарями наступает самая напряженная пора. Книгоноши толпами спешат от типографий, нагруженные кипами календарей, которые распространяют повсюду, некоторые продавая по низкой цене, 80 страниц за одну анну [в одной рупии было шестнадцать анн, а квалифицированный рабочий обычно зарабатывал около шести анн в день]. Бенгальский календарь столь же важен для местного жителя, как кальян или жаровня. Без него он не может определить благоприятные дни для заключения брака (22 дня в году), первого кормления младенца рисом (27 дней в году), кормления матери рисом на пятом месяце беременности (12 дней), начала постройки дома, прокалывания ушей, дарования мальчику первого куска мела, чтобы тот начал учиться писать; не может узнать, когда стоит отправляться в путешествие, или рассчитать, сколько времени продлится лихорадка и насколько сильной она будет[174].
Общество религиозной литературы в Калькутте пыталось нейтрализовать популярность этих буклетов, выпуская христианские календари, но покупатели почти не интересовались ими, потому что, как замечает Лонг, там не было предсказаний.
Он также отметил, что книги по истории не слишком популярны, как ему казалось, из‐за убеждения читателей-индуистов, что мирские дела не имеют большого значения. И тем не менее бенгальцам нравились шутки на темы текущих событий, особенно в форме драмы. В глубинке
Бенгальские песни не внушают любовь к вину или, подобно шотландским, любовь к войне, но посвящены Венере и языческим богам. Они непристойны и развратны. Среди них наиболее известны «панчали», которые поют на праздниках и продают во множестве версий тысячами. Некоторые экземпляры выполнены на отличной бумаге и прекрасно подготовлены [то есть хорошо сверстаны и изданы], другие отпечатаны на обрывках мешковины. Панчали представляют собой в основном декламацию индуистских шастр в стихах, с музыкой и пением. Они повествуют о Вишну и Шиве, одновременно включая части в духе Анакреона… Ятры представляют собой тип драматического выступления, вульгарный, напоминающий сценки с Панчем и Джуди или уличные балаганы в Лондоне, и рассказывают о разврате или о Кришне. Там всегда фигурирует мехтар [бедный уборщик] с метлой в руках[175].
Лонг сам слушал выступления певцов, как бродячих актеров, так и уличных поэтов, один из которых мог импровизировать на санскрите на любую предложенную тему. В песнях содержалось немало высказываний на политические и социальные темы: «К примеру, назначение плантаторов, производящих индиго, на почетные чиновничьи должности вызвало сильное возмущение среди райятов в некоторых областях. Обычной ремаркой на эту тему было: „Je rakhak se bhakhak“, то есть „человеком, который должен нас защищать, стал волк“»[176]. Популярные листовки, которые выпускали десятками тысяч и расклеивали на стенах, придерживались в основном религиозных вопросов вроде деяний богов. Лонг ничего хорошего не мог сказать про «эротику», но отметил, что этот тип литературы тоже адресован массовому читателю. Он нашел мало серьезной литературы или аналогов европейских романов, хотя и счел, что некоторые религиозные истории «написаны таким образом и в таком стиле, что производят на читателей и слушателей эффект, сходный с литературным»[177]. Лонг подсчитал, что более семи сотен авторов опубликовали книги на бенгальском, и всех их перечислил. Никто из них, по его мнению, не мог считаться великим писателем, хотя Лонг признался в определенном уважении к Бхарату Чандре, чей «Шишубодх» был «наиболее распространенной книгой в местных школах, однако полной непристойностями и мифами». «Видеа Сундар» Чандры, «самое известное повествование, остроумное, но неприличное», было недавно напечатано тиражом 3750 экземпляров и распродано за четыре месяца[178]. Несмотря на их прискорбную распущенность, у бенгальских авторов была возможность создать богатую литературу, адаптировав наследие санскрита к интересам растущего читающего сообщества. Уже одно их число говорило о том, что «разум бенгальцев был пробужден от векового сна»[179].
Короче говоря, бенгальская литература начала процветать, хотя большинство европейцев даже не задумывались о ее существовании. Чтобы ознакомиться с ней, им пришлось бы пересечь черту, отделявшую британское общество от «туземных кварталов» северной Калькутты, и пройтись по переполненным людьми типографиям и повсюду разбросанным книжным лавкам, которых было особенно много на Читпур-роад, «их Патерностер-роу»[180], в районе Баттала. Лонг детально обследовал эту территорию, а кроме того, обозначил связи, соединявшие производителей в Калькутте с потребителями в глубинке. За исключением сезона дождей, когда они работали на полях, двести крестьян-книгонош регулярно пополняли запасы в книжных лавках столицы и рассеивались по сельской местности, неся свой товар на голове. Удваивая цену оптовика, они часто получали по шесть-семь рупий в год, а их навык продажи из рук в руки делал таких разносчиков идеальными посредниками в системе распространения, затрагивающей как читателей, так и слушателей чтения: «Бенгальцы считают лучше рекламой книги живого продавца, который сам демонстрирует товар»[181].
Лонг уделял особое внимание чтению как последнему этапу в процессе коммуникации. Каким бы предвзятым ни было отношение Лонга к азиатам, он отметил огромное воздействие чтения вслух в преимущественно неграмотном обществе:
Среди азиатов принято читать другим, так что огромное количество людей, которые сами читать не умеют, слушают тех, кто владеет этим навыком. Чтецов (катхаков) часто нанимают пересказывать или петь какие-то произведения, и некоторые из них делают это весьма впечатляющим образом. Один такой чтец недавно по памяти рассказывал мне любые названные абзацы из «Рамаяны», «Рагхувамши» и «Махабхараты» в самой выразительной манере. Некоторые катхаки зарабатывают 500 рупий в месяц… Я знаю одного индуса, которого местный богатый баба годами нанимал, чтобы читать два часа в день сорока или пятидесяти женщинам в его доме. Эта практика существует в Бенгалии с незапамятных времен, ведь здесь чтение вслух очень популярно, как и в других восточных странах, а интонация, жесты и подобные приемы наполняют книгу большим смыслом, чем простое прочтение. Женщины иногда собираются вокруг одной, которая читает им. Предположив, что в среднем насчитывается десять слушателей и читателей каждой книги, мы получим, что эти 600 000 бенгальских книг [так Лонг оценивал общее количество экземпляров, отпечатанных в 1857 году] имели 2 000 000 слушателей и читателей [возможно, описка, имелось в виду 6 000 000][182].
Мелодрама
Доклад Лонга можно считать самым подробным обзором печати и торговли книгами в архивах ИГС, но у этой истории печальный конец. В 1861 году движимый симпатиями к райятам, эксплуатируемым британскими плантаторами, Лонг организовал издание английской версии «Ниль Дурпан»,
Обвинения в клевете служили основным методом ограничения свободы слова в Англии после отмены практики предварительной цензуры в 1659 году[183]. Но, несмотря на ряд печально известных обвинений (Даниэль Дефо в 1703 году и Генри Сэшеверел в 1710‐м), печать становилась все более и более откровенной. После больших волнений в 1760‐е годы, связанных с требованиями сторонников Уилкса обеспечить свободу печати и нежеланием присяжных вынести обвинительный приговор издателю скандальных писем «Юниуса» в 1770 году[184], иски о клевете перестали быть способом замять обсуждение политических или социальных вопросов. Акт о клевете 1792 года закрепил эту тенденцию, и к 1850 году многочисленные прецеденты сильно ограничили возможность обвинения в клевете как в уголовном преступлении. Для возбуждения дела следовало представить доказательства ущерба, нанесенного репутации конкретных особ, а начинать процесс против общих политических суждений или замечаний, оскорблявших некие размытые группы, больше не было возможности. В теории прецеденты в Англии определяли решения судов в Индии, но дела, рассматриваемые на субконтиненте, воспринимались в принципиально другом контексте, несмотря на умелое использование английских формальностей[185].
Слушание по делу Лонга в 1861 году превратилось в судебную драму, вызвавшую сильную реакцию в Бенгалии и эхом докатившуюся до самого сердца империи – Лондона. Хотя Калькутта, столица Британской Индии, почти не была затронута восстанием 1857 года, ее потряс Синий мятеж 1859–1860 годов, протестное движение крестьян из глубинки, которых притесняли плантаторы. Спекулируя на спросе на натуральный синий краситель, постепенно увеличивавшемся с 1780‐х годов, плантаторы вынудили райятов отказаться от полуфеодальной аграрной экономики, опиравшейся на разные зерновые культуры, и сложной системы аренды земли и посвятить себя выращиванию индиго. Британцы убеждали крестьян сажать краситель, давая в долг небольшие суммы, а потом обманывали во время скупки урожая, требовали вернуть деньги и отбирали землю или заставляли выращивать индиго в счет долга, передававшегося от отца к сыну, помещая крестьян в кабальную зависимость. Сталкиваясь с неподчинением, плантаторы отправляли костоломов избивать крестьян, жечь их посевы или упекать в тюрьмы, примыкающие к заводам, где из индиго делали краску. Синий мятеж, восстание с бойкотом выплаты ренты, вскрыл столь серьезные злоупотребления, что власти были вынуждены создать комиссию для их расследования. Ее доклад, вышедший в августе 1860 года, с негодованием осудил тиранию плантаторов и усилил протесты среди бенгальских интеллектуалов вроде Хариш Чандры Мукерджи, издателя журнала «Индусский патриот»,
В отличие от отчета комиссии и журналистских статей, «Ниль Дурпан» обратила против плантаторов силу художественного слова – силу пьесы, которую можно было ставить в театрах Калькутты или декламировать как памфлет. В ней столь эффектно подчеркивалась жестокость системы торговли индиго, что пьесу стали называть «бенгальской „Хижиной дяди Тома“»[186]. Бенгальская версия появилась через пару месяцев после доклада комиссии по индиго, а английский перевод, напечатанный Лонгом и распространяемый при помощи У. С. Сетона-Карра, секретаря губернатора Бенгалии и бывшего председателя комиссии, вышел в 1861 году. Автор «Ниль Дурпан» Динобондху Митра был типичным представителем образованных индийцев, занимавших незначительные бюрократические должности, которых называли «бабу». Это слово часто приобретало уничижительный оттенок, так как предполагало раболепие и нелепое подражание английским манерам[187]. Митра написал пьесу, работая почтмейстером в Патне (Бихар), а печать организовал в Дакке. Хотя о его авторстве вскоре узнали, он смог беспрепятственно продолжить карьеру в Департаменте почты и телеграфа, пока не умер от диабета в 1873 году в возрасте сорока четырех лет.
Более того, ни британские власти, ни сами плантаторы не придавали большого значения бенгальской версии пьесы. Гнев вызвал именно английский перевод, который, как утверждали плантаторы, был клеветой на них всех. Особенно они негодовали по поводу того, что некоторые экземпляры передавались по почте под официальной маркой Сетона-Карра, а другие в конце концов достигли Англии, где могли стать оружием в руках настроенных на реформы «заднескамеечников» и чиновников из Министерства по делам Индии. Таким образом, случай с «Ниль Дурпан» оказался чреват конфликтом внутри британского сообщества в Бенгалии, разделив его на плантаторов и их сторонников с одной стороны и юристов и реформистов, объединившихся с бенгальскими интеллектуалами, с другой.
Теперь, полтора века спустя, этот английский текст выглядит обычной мелодрамой. В ней сталкиваются злодейство и добродетель, первое в лице двух алчных плантаторов, вторая в образе благородных крестьян. Заминдар, глава семьи традиционных взглядов, вместе с двумя настроенными на реформы сыновьями пытается защитить родную деревню от развращенных и жадных сахибов, которые не остановятся ни перед чем, будь то пытки, убийство, изнасилование, подкуп судий или поджог домов и посевов. Бенгальцы, работающие на плантаторов (ростовщик, землемер, сводница и тюремщик), представляют собой силы, угрожающие единству сообщества. Жители деревни, сплоченные перед лицом общего врага, сопротивляются этим силам: они объединяются вокруг заминдара – воплощенной щедрости, хотя он сам тоже собирает земельную подать и дает деньги в долг. Один из крестьян, бедный, но храбрый Торап, намекает на частичную приемлемость насилия. Он сбегает из камеры на фабрике как раз вовремя, чтобы спасти беременную женщину от изнасилования мистером Роугом (
Заметим, индиго, а не злобные иноземцы, не установленный ими в Индии проклятый режим, не разобщенность внутри традиционного общества, не его бессилие противостоять чужеземному господству – только растение и несколько плантаторов, выращивающих его. Далекая от подстрекательства к революции, пьеса «Ниль Дурпан» выражает веру в изначальную справедливость британского режима. Хорошие сахибы, рано или поздно, исправят преступления плохих сахибов – так говорит пьеса, доказывая это цитатой из Комиссии по индиго. В предисловии к тексту Митра заверяет индийцев, что они могут доверять мудрым решениям лорда Кэннинга, вице-короля Индии, Дж.П. Гранта, губернатора Бенгалии, Индийской гражданской службы и прежде всего «добрейшей королевы Виктории, матери народа»[189]. Лонг выражает такие же чувства в предисловии к английскому изданию. Эта работа публикуется, объяснял он, чтобы европейцы могли понять, как местные крестьяне воспринимают систему производства индиго. Может, это и не великая литература, но она выражает чувства «туземцев» в их любимой форме – народной драме, заимствованной из санскритской классики, чтобы выразить мнение о текущих общественных проблемах. Таким образом, опубликовав «Ниль Дурпан», Лонг представил англоязычному читателю идеальный образец местной литературы, которую он изучал для доклада Индийской гражданской службе.
Но не так восприняли пьесу плантаторы. Они подали в суд. Разбирательство привлекло столько внимания, что, согласно источникам, рассмотрение обычных дел в Калькутте остановилось на время проведения слушаний, продлившихся с 19 по 24 июля 1861 года[190]. Двое адвокатов обвинения и двое адвокатов защиты представляли изощренные аргументы присяжным, набранным из живущих в Индии британцев. Обвинители заявляли, что верны принципу свободы печати, и соглашались с тем, что социальная сатира должна быть признана приемлемым способом обличения общественных проблем, но «Ниль Дурпан» бросает тень на всех плантаторов. Что еще хуже, она противопоставляет «одну расу другой, туземное западному»[191]. Таким образом, пьеса ставила под угрозу всех европейцев в Индии, так как «последние восстания показали, насколько шатко наше положение»[192]. Главный адвокат защиты отвечал, что двое злодеев из пьесы не могут считаться изображением всех плантаторов в целом и что в любом случае закон о клевете касается только отдельных лиц, но не распространяется на нелицеприятное изображение группы лиц, например плантаторов, не имеющей конкретного воплощения. Осудить «Ниль Дурпан» – все равно что объявить вне закона всю сатирическую и критическую литературу, например произведения Мольера, «Оливера Твиста» и «Хижину дяди Тома». Никто же не считает Диккенса клеветником.
Когда судья обращался к присяжным, он снова и снова возвращался к теме свободы печати. Он призывал их как англичан вспомнить историю своей страны, в первую очередь, право каждого озвучивать свое мнение по любому общественному вопросу и даже критиковать людей, облеченных властью. Судья объявил о своей непреложной верности «свободе печати и свободе дискуссии»[193]. Никогда он не позволит суду создать прецедент, который может свести на нет этот великий конституционный принцип. Но перед присяжными стоял прямой вопрос: хотел Лонг исправить несправедливость общества или унизить плантаторов как класс?
Присяжные решили, что Лонг виновен в клевете. Судья приговорил его к штрафу в 1000 рупий (которые за него внесли местные покровители) и месяцу тюрьмы. Вынеся приговор, он поздравил себя и присяжных с «вердиктом, который, как мне приятно сознавать, опирается на конституционные законы и, таким образом, не может быть использован против свободы печати»[194].
Надзор
Случай с «Ниль Дурпан» стал самым громким событием из тех, на примере которых видно, как в Британской Индии XIX века цензура сочеталась с настойчивым отрицанием ее наличия. Были и другие, некоторые из которых касались не книг, а газет и сочинений скорее порнографических, чем клеветнических, но в целом британские власти не уделяли большого внимания местной литературе до Восстания сипаев в 1857 году. После этого, как показывает дело Лонга, они не отказались от своей приверженности либеральным идеям и не стали прибегать к откровенным репрессиям. Вместо этого они выстроили систему, которая соответствует концепции контроля Мишеля Фуко – «надзору», предполагающему возможность «наказания»[195].
К 1857 году завершилась фаза грубого империализма[196]. Грабежи Клайва, жадность Уэлсли, агрессия Оклэнда, жестокость Нейпира и сомнительная дипломатия Далхузи объединили почти весь субконтинент под властью Британии. На поздней стадии империализма британцы старались увеличить свое могущество за счет знаний. Они уже достигли немалых успехов в индийских языках – как в классических: санскрите, фарси, арабском, – так и во множестве многих местных. Командующие округов давно гордились «знанием страны», но два года беспорядочного обучения в колледже Хейлибери в Англии и пара месяцев в Калькутте не делали их азиатами. Самые догадливые нанимали местных информаторов: аскетов, цирюльников, лесников, базарных торговцев, повитух, астрологов, стражников и паломников – всех выходцев из харкаров и касидов, гонцов и шпионов, которые создали в империи Моголов огромную информационную систему, в чем-то напоминающую сеть осведомителей и агентов полиции во Франции XVIII века[197]. Но большинство британских чиновников не успевали даже начать изучать вверенный им район, как их переводили в другой. Восстание было для них абсолютной неожиданностью.
Хотя на большей части субконтинента местные солдаты остались верны властям, сипаи в самом центре Британской Индии, вдоль Ганга от Дели до Калькутты, показали, что им нельзя доверять и что их на самом деле никто не понимал, а это было еще страшнее. Кто бы мог подумать, что знакомство с новой винтовкой Энфилда с капсюльным замком окажется искрой, с которой начнется пожар?[198] По свидетельствам очевидцев (основанным на слухах, которые играли не менее важную роль, чем реальные события), чтобы зарядить такое оружие, солдаты должны были откусить конец патрона, что было немыслимо, ведь патроны запечатывали свиным салом и коровьим жиром. И для мусульман, и для индуистов это было святотатством. Сипаи подумали, что сахибы хотят подвергнуть их тело осквернению, чтобы они утратили кастовую принадлежность и приняли христианство. Пока их офицеры говорили о модернизации военного дела, солдаты подозревали заговор миссионеров. И их опасения подтвердил Акт о призыве 1856 года, несший с собой угрозу пересылки через Бенгальский залив в Бирму, где сипаи должны были сражаться на войнах белого человека. Отправившись через «темные воды» на чужую территорию, сипаи из высшей касты навсегда осквернили бы себя и оказались бы особенно уязвимы для христианской проповеди. Из них четыре тысячи происходили из богатого региона Ауд, захваченного британцами в том же году, несмотря на священные соглашения. Но что британцы понимали в священном? В ходе либеральных реформ они запретили сати (ритуальное самосожжение вдовы на похоронном костре мужа) и позволили вдовам вторично выходить замуж, что было еще одной пощечиной местным обычаям в 1856 году, году святотатства.
Когда британцы стали оценивать урон, причиненный восстанием, они начали осознавать, какой культурный разрыв пролегал между ними и индусами. Многие из них вернулись в мир, ограниченный административными зданиями и клубом, где их расизм подкреплялся слухами о черных мужчинах, подстерегавших женщин и детей и бросавших их трупы в колодцы. Странные истории рассказывали о факирах и муллах, которые вроде бы подготовили восстание, передавая красноватые чапати (местные лепешки) солдатам или, в более новой версии, обмазывая деревья коровьим навозом. Все указывало на то, что индусы и их завоеватели жили в разных понятийных мирах. Но, чтобы удержать власть, Британии надо было понять обитателей страны, а не просто сломить их[199].
После упразднения Ост-Индской компании в 1858 году британское управление стала осуществлять администрация, опирающаяся на современный способ сбора информации, то есть бесконечный поток бумаг. ИГС, сотрудники которой с 1853 года набирались по конкурсу, делала доклады обо всем, что происходило под небом Индии. «Каталоги» и «отчеты» выходили из-под правительственных печатных прессов, заполняя официальные каналы информации данными о сборе урожая, границах деревень, флоре и фауне и народных обычаях. Абсолютно все было зафиксировано, отмечено на карте, классифицировано и подсчитано, включая людей, которые были учтены во время первой индийской переписи 1872 года и аккуратно разделены на касты и джати и дюжину других категорий, определяемых колонками бланка. Каталоги книг были частью этого стремления каталогизировать все. В них помещался полный перечень индийской литературы в понимании имперских властей[200].
Актом о печати и регистрации книг 1867 года генерал-губернатор обязал Индийскую гражданскую службу вести учет всех книг во всех провинциях Британской Индии. Слово «каталоги» может сбивать с толку: на самом деле, эти записи составлялись четыре раза в год провинциальными библиотекарями из докладов местных чиновников. Издатели должны были предоставлять властям по три копии каждой выпущенной ими книги, получая за них оплату по рыночной цене. Кроме того, они должны были давать сведения по ряду пунктов, которые были указаны в столбцах бланков «каталогов»: название произведения, имя автора, тема, место издания, имена типографа и издателя, дата издания, количество страниц, размер, формат, тираж, цена и была ли книга напечатана или отлитографирована (литография стала существенным стимулом для издания многих местных сочинений). Заплатив две рупии, издатель получал права на книгу, но, если он решал ее не регистрировать, она считалась нелегальной, что грозило ему штрафом до 5000 рупий и/или двумя годами тюрьмы[201].
Акт 1867 года был принят отчасти по побуждению библиотекарей и способствовал росту книгохранилищ, но полученные каталоги не были доступны публике, несмотря на их невинное название. Они тайно передавались внутри ИГС – первостепенные вопросы полагалось засекречивать. Каталоги предоставляли представителям британского правительства постоянно обновлявшийся перечень всего, что появлялось в печати на территории субконтинента, по крайней мере всего, что типографы и издатели подавали на регистрацию. Списки с 1868 по 1905 год включают более 200 000 названий, в несколько раз превышая число всех книг, изданных во Франции в эпоху Просвещения. Каталоги из одной только Бенгалии за это время представляют собой пятнадцать огромных томов по 500 и больше страниц, испещренных мелким шрифтом. Их масштаб поражает: более миллиона слов, тщательно внесенных в пятнадцать столбцов (их печатали таким образом, чтобы в ИГС можно было распространить множество копий). В каталогах легко увидеть, как в ИГС смотрели на местных уроженцев и каким был на пике империализма дискурс колониальной власти о литературе.
На примере Уильяма Лоулера, главы Бенгальской библиотеки, крупнейшей в Британской Индии, можно в подробностях увидеть, как этот дискурс формировался. Лоулер составил каталог всех книг, опубликованных в Бенгалии за 1879 год, пересказывая содержание романов, стихотворений и пьес таким образом, чтобы их мораль была понятна его читателям, то есть людям из ИГС, управлявшим бенгальцами. Вот его отзыв о бенгальской эпической поэме «Лесная дева-птица» (
Следующее произведение из восьми глав начинается с трогательного воззвания к Матери Индии, переживаний о ее скорбной доле и о названных в тексте непереносимыми страданиях в руках яванов (то есть иностранцев). Первая глава повествует о брахмане, который со своей женой жил в лесу подаянием, пока однажды наваб [провинциальный правитель] Бенгалии, приехавший поразвлечься охотой, не увидел его жену и, воспользовавшись отсутствием мужа, не увез ее с собой. Во второй главе говорится о возвращении брахмана с ежедневного сбора милостыни. В третьей он обнаруживает, что его жена пропала, и пребывает по этому поводу в глубокой печали. В четвертой главе жителям Бенгалии советуют сплотиться и действовать сообща, чтобы собрать силы и вернуть себе утраченное. Пятая рассказывает о страданиях Сундари в доме набаба, где она отказывается есть и готовится убить себя, и о том, как в какой-то момент жена набаба ее освобождает. В шестой главе брахман и его жена снова встречаются в лесу и счастливо проводят время вместе, пока в седьмой главе их не арестовывают по приказу наваба. И наконец, в восьмой главе мужа Шарата казнят, а его жена Сундари умирает от разрыва сердца. Начиная с 50–55‐й страницы третьей главы, поэт постоянно отвлекается, чтобы с негодованием упомянуть о подчинении расы ариев-бенгальцев чужеземцам, поправшим авторитет брахманов, и предречь, что придет день, пусть и нескоро, когда арии освободятся от оков[202].
Как бы Лоулер ни старался придерживаться содержания работы, он передавал историю так, чтобы у окружного судьи в мофасселе (сельской местности) или у секретаря из Министерства по делам Индии в Лондоне возникло ощущение, что они знают, что задумывали индусы, когда публиковали книгу.
Ничего хорошего они не задумывали. Да, в некоторых книгах прославляли преимущества британского правления: суды, железные дороги, электричество, крокет и все остальное. Например, «Вьюнок Провидения»,
Это сочинение лишено каких-либо достоинств, написано разговорным языком с возмутительными рассуждениями… Сам факт его публикации дискредитирует бенгальскую литературу и вкусы местных читателей… Искренне хочется, чтобы можно было принять какие-то меры и помешать выходу второго тома такого хлама, и так находящемуся под угрозой[203].
Мысль вполне понятная, но она обнажает ключевую проблему. Если читателями каталога были хозяева Индии, почему они не запретили книги, показавшиеся Лоулеру предосудительными? А если они не собирались контролировать туземную литературу, то зачем следили за выходящими книгами с такой тщательностью? Концепция надзора и наказания Фуко отчасти отвечает на этот вопрос, но нуждается в уточнении. Некоторые правители искренне заботились о благосостоянии индийцев. Лорд Уильям Бентинк, бывший генерал-губернатором с 1828 по 1835 год, не просто хотел увеличить свою власть, запрещая сати и принимая местных жителей в Ост-Индскую компанию: его советник Томас Бабингтон Маколей создал систему, в которой образование индийской элиты велось на английском не только для того, чтобы сделать бюрократию более эффективной. Они верили в достижение счастья утилитарным путем. Более того, отец и дед либерализма, Джон Стюарт Милль и Джеймс Милль, служа в Ост-Индской компании, создали на основе этого принципа целую философию. Доклад Дж. С. Милля о делах компании палате лордов в 1852 году предвосхищает его манифест либерализма «О свободе». А Джон Морли, убежденный либерал и биограф Гладстона, занимая должность министра по делам Индии, пятьдесят лет спустя пытался сделать эту философию основой государственной политики[204].
Да, Морли не смог соединить верность принципам свободы печати с необходимостью подавлять народные волнения, и пока утилитаризм обслуживал империализм как идеология, он усиливал британское господство в Индии. Распространяя практически полезные нововведения, такие как железные дороги, линии телеграфа и почтовые станции, англичане увеличивали свою власть над субконтинентом. Однако одновременно они занимались организацией ирригационных работ, полицейской защиты и судов в британском стиле. Окружные судьи иногда принимали сторону крестьян, а не землевладельцев, хотя и не опрокидывали этим индусскую иерархию. В отличие от жадных авантюристов XVIII века они следовали этике усердного труда и служения. И, несмотря на растущий расизм, между иностранной и «туземной» элитой образовался своего рода симбиоз. Распространялось английское образование, индусы пробивались в административную власть и науку, начинала формироваться индусская интеллигенция. Результатом стали не только появление всеми раскритикованных бабу, но и Бенгальское Возрождение. После основания в 1828 году Брахмосамаджа («Общества Брахмы») Рамом Мохан Роем, который начал карьеру как помощник сборщика налогов в Ост-Индской компании, индийские интеллектуалы начали создавать современную литературу на основе наследия древних классиков, ища вдохновения и у Шекспира наравне с «Упанишадами». На более скромном уровне, тысячи бабу на чиновничьих постах заполняли бланки и писали рапорты, формировавшие образ Британской Индии для нее самой. Они помогли ей возникнуть как культурному явлению, и это был очень сложный процесс, навязанный англичанами, но осуществлявшийся во многом самими индийцами. И ничто не дает об этом лучшего представления, чем столбцы книжных каталогов колонии[205].
Столбец 16, сводная категория под названием «Примечания», не встречался в каталогах до августа 1871 года. Первые библиотекари, которые его заполняли, сводили комментарий к минимуму, хотя и не сдерживались в суждениях о зарегистрированных книгах: «различные песни, в основном распутного характера», «описание первой любовной болтовни между Радхой и Кришной, в корне развратная книга», «индуистский миф. Самое нечестивое порождение поэзии», «стихотворения на разные темы, написанные, как утверждается, для чтения мальчиками, но совершенно не подходящие для этого»[206].
После первой стадии культурного шока столкновение викторианского и бенгальского воображения в 16‐м столбце стало приводить ко все более сложным реакциям, и «примечания» разрастались. Вскоре они вышли за пределы аккуратно расчерченных границ между столбцами, захватывая соседнее пространство, перебегая через страницу, заполняя целый лист потоком слов. К 1875 году столбец стал напоминать газетную колонку, а сами примечания превратились в рецензии. Придирчивые комментарии Уильяма Лоулера типичны для этого жанра. В целом его мнение не сильно отличалось от суждений других библиотекарей, включая индийцев. Бабу заменили британцев в 1879 году, когда Лоулера сменил Чандер Натх Бос[207]. С этого момента каталоги составлялись индийцами, несомненно, с помощью ассистентов, потому что никто в одиночку не смог бы уследить за всей литературой, выходившей из-под печатных прессов в конце XIX – начале XX века. Но тон примечаний оставался почти неизменным, хотя индийские библиотекари были в меньшей степени зациклены на сексе и больше внимания уделяли филологической правильности. Когда они замечали признаки недовольства среди индусов, то в их словах звучали те же обеспокоенность или возмущение, что и в репликах их британских предшественников. Чандер Натх Бос жаловался на бенгальский роман
Какие тенденции характеризуют тридцать лет этих постоянных комментариев, посвященных ежедневной продаже книг? В первую очередь этнографическое замешательство. Для британских библиотекарей 1870‐х годов бенгальская литература представляла собой странное сочетание бессвязных элементов. Например, «Чернила мудрости»,
Тем не менее требовались существенные усилия этнографов, чтобы британцы смогли извлечь что-то полезное из местной литературы. Они часто натыкались на тексты, смысл которых был абсолютно непонятен. Например, книга «Волны медитации»,
Но народная бенгальская литература, напротив, не заслуживала в каталогах ничего, кроме осуждения. Библиотекари отмахивались от нее как от дешевки, «бульварной литературы», распространяемой книгоношами среди бедняков Калькутты и необразованных селян в мофассиле (сельской местности). В ней говорилось о городских ужасах вроде бедности, убийств, расследований и проституток или о деревенских бреднях – феях, магии, приключениях, астрологии. Судя по примечаниям, эти истории напоминали грошовые романы и баллады Европы того времени. Но их сентиментальные романтические истории заимствовались из индуистской мифологии, а календари сочетали астрологические советы с мантрами, которые следовало читать, прокалывая уши или впервые давая ребенку рис[216]. Были широко распространены песенники, где традиционные непристойности перемешивались с откликами на последние событиям. А самое главное, благодаря печатным версиям народных пьес, обычно маленьким буклетам, но иногда и томам из нескольких сотен страниц, пикантные яства калькуттских театров расходились по всей провинции. Всю эту печатную продукцию читали вслух в мастерских, на рынках, на женской половине дома. Как заметил Лонг, такие чтения были спектаклями, иногда разыгрываемыми профессионалами, которые пели или играли текст, давая ему воплощение перед большой аудиторией.
Составители каталогов не тратили место на подробные комментарии к таким столь незначительным сочинениям, но пересказывали их содержание так, чтобы сообщить британским читателям о восточной экзотике. Например, о «Цвете всех знаний»,
Сын Джоубанашьи, раджи Пингала, влюбился в Кхьянапрабху, дочь короля Раджатгири, фею, и женился на ней, но астролог, враг принца, с помощью интриг сумел добиться изгнания героини. Однако в конце концов ее отыскали, они воссоединились с мужем, а злой астролог получил заслуженное наказание и был убит[218].
При таком прямом пересказе создается ощущение, что индийцы, словно дети, забавлялись сказками. В случае с драмой, основанной на религиозной литературе, примечания звучат менее пренебрежительно. «Сюжет заимствован из „Рамаяны“ и был много раз изложен достаточно подробно в предыдущих каталогах», – отмечает Уильям Лоулер в 1879 году. «Местные жители имеют великое пристрастие к подобным пьесам, основанным на „Рамаяне“, и всегда исполняют их с большим воодушевлением»[219]. Однако к 1900 году религиозные мотивы в литературе начинают сходить на нет, уступая место западному влиянию, например, сентиментальным мелодрамам о безответной любви и ужасах пьянства[220]. Детективные истории, публикуемые в рекламных буклетах масла для волос, превращали Калькутту в своеобразную копию доков Лондона, только без тумана и холода[221]. Составителей каталогов все это сильно беспокоило, как знак новой плебейской культуры, оскверняющей достойную древнюю цивилизацию. Типичное примечание описывает народную драму 1900 года как «низкопробный фарс… Это вульгарное произведение, не заслуживающее дальнейшего упоминания»[222].
В шестнадцатом столбце можно встретить уважительные оценки серьезной бенгальской литературы. Рабиндранат Тагор получал одобрительные отзывы задолго до того, как в 1913 году стал лауреатом Нобелевской премии[223]. Каталог 1881 года восхваляет «Сварналату» как «возможно, единственный роман (в отличие от приключенческих историй и поэм), написанный на бенгальском»[224]. Каталоги отмечают влияние брахмоизма (бенгальского религиозного движения по реформированию традиционного индуизма)[225], распространение литературных журналов[226] и появление нескольких сборников поэзии, «вдохновленных искренними чувствами и любованием красотой природы»[227]. Выделяются некоторые авторы вроде Ишвара Чандры Видьясагара[228], но нет никаких упоминаний Бенгальского Возрождения (термин не входил в обиход до 1930‐х годов). Создававшиеся лицами, далекими от осознания общего подъема в современной литературе, каталоги оставляют впечатление, что лишь несколько неплохих книг поднимаются над уровнем все шире распространявшейся вульгарности.
Главным качеством, внушавшим уважение составителям каталогов, была филологическая состоятельность. Получив двойную дозу классического образования – санскрит и фарси вдобавок к латыни и греческому, библиотекари с ходу осуждали неточные переводы и несовершенный слог. Самые высокие оценки они приберегали для трактатов вроде «Истины языка»,
Мятеж?
Кажется, что одержимость литературным стилем невероятно далека от вопросов политической власти. Но в Британской Индии сама литература до последней буквы была предметом политики[232]. Приняв брахманский взгляд на индийскую культуру, британцы после 1857 года стояли на том, чтобы не разрушать традиционную иерархию, а управлять через элиту. В то же время наблюдение за литературой использовалось для обнаружения симптомов опасности. Анализируя поэзию, британцы выискивали признаки недовольства среди «туземцев», так же как и отклонения от пуранического канона. Составитель отзыва отмел собрание из тридцати четырех бенгальских стихотворений как «не представляющее интереса» за одним лишь исключением:
Однако есть одно стихотворение – плач об Индии, в котором поднимается вопрос о жалком и абсолютно зависимом положении местных. Британец описан едущим в экипаже под звуки гимна «Правь, Британия»… Местные жители изображены дрожащими от ужаса при виде белого человека. Поэт скорбит о полной потере независимости индийцев и об утрате самых лучших и самых благородных среди своих соотечественников[233].
Составители каталогов уделяли особое внимание пьесам, в которых обнаруживали непрерывный поток комментариев к последним событиям, как десять лет назад Джеймс Лонг. Важные судебные разбирательства вроде дела Бароды в 1876 году, касавшегося конфликта между индийским принцем и британским «резидентом» или агентом колониальной администрации, предоставляли обширный материал для осуждения британского правосудия, олицетворяемого традиционной группой злодеев: деспотичными судьями, продажными полицейскими и жестокими тюремщиками[234]. Гиперболизируя промахи судебной системы, пьесы выставляли в дурном свете режим в целом. В отдельных случаях они также порицали социальную несправедливость, включая эксплуатацию крестьян землевладельцами, точно как в «Ниль Дурпан»[235]. За землевладельцем маячила фигура окружного судьи или даже миссионера, которые были соучастниками в общем желании грабить Индию и угнетать ее население. Длинный обзор драмы 1878 года заключался словами:
В этом сочинении затронуты самые разные вопросы, включая, например, крайнее лицемерие многих христианских миссионеров, которые, хотя напоказ заняты проповедью Евангелия, относятся к местным жителям с особой жесткостью и могут убить кого-нибудь из них по малейшему поводу. Их способ проповедовать, их бенгальское произношение, оскорбления, которыми они поливают индуистских богов и богинь, а также развращенный и лицемерный характер обращенных христиан из местных – все это жестоко высмеивается. Автор резко и иронично рассказывает о том, как суды проводят разбирательства, в ходе которых европейцев обвиняют в убийстве индийцев. Например, когда европеец забил до смерти робкого местного слугу, его вдова и дети получили лишь пару рупий в качестве компенсации за утрату кормильца. Или рассказывается о том, как подкупают свидетелей… Это явно злонамеренное произведение, написанное с расчетом вызвать недовольство и ввести в заблуждение несведущих[236].
Можно набрать достаточно цитат такого рода, чтобы показалось, что Британскую Индию переполняли мятежные настроения. Но на самом деле большая часть отзывов в шестнадцатом столбце не имеет отношения к политике, а когда там заходит речь о признаках волнения среди индусов, мы не видим особого беспокойства. Тон комментаторов остается предельно деловым, как будто они позволяют индийцам как-то выпускать пар, пока британцы продолжают править[237]. Более того, индийские литературные произведения содержали и мощный поток одобрительных высказываний в адрес британского режима. В стихах воспевались такие неожиданные темы, как постройка водопровода:
Сначала автор пылко описывает многочисленные и непрекращающиеся благодеяния, оказанные британским правительством жителям этой страны, а потом рассказывает о таких вещах, как часы, уголь, газовое освещение, монетные дворы, телеграф, железные дороги, водопровод, автоматическое производство бумаги, Азиатское общество и т. д., введенных в обиход англичанами. Поэтический слог книги довольно хорош[238].
Приезд принца Уэльского и принятие королевой Викторией титула императрицы Индии в 1876 году привели к появлению огромного количества поэтических произведений, из которых часть благодарила британцев за освобождение от «магометанских оков угнетения», что было привычным мотивом произведений индуистов[239]. В нескольких работах «индийский характер» сравнивали с «британским гением»[240], в пользу последнего. В 1900 году один автор дошел до того, что призывал индийцев «больше работать, меньше говорить» и избегать любых волнений, чтобы завоевать уважение правителей[241]. Из каталогов нельзя понять, были ли эти чувства искренними или причудливым сочетанием пропаганды и подхалимажа, но они встречаются достаточно часто, чтобы предположить, что, с точки зрения британцев, у них была существенная поддержка среди образованной элиты[242].
Но недовольство все продолжало проявляться, не всегда в форме открытого осуждения британских властей, но в описаниях унижения и тирании, которые составители каталогов к концу XIX века находили повсюду, даже в тех песнях и пьесах, которые прославляли колониальные власти. Может показаться странным, что в одном литературном произведении могут сочетаться столь противоположные настроения. Не исключено, что это лишь оптическая иллюзия, возникающая при рассмотрении литературы через двойной фильтр – когда историк изучает империалистов, которые сами заняты изучением текстов. Но противоречия лежали в самом сердце имперской культуры. Судя по каталогам, индийская литература XIX века совмещала ненависть к себе с ненавистью к иностранцам и самолюбие с уважением к сахибу.
Отчасти эти противоречия вытекают из циклического взгляда на историю, согласно которому золотые века подъема сменяются железными веками упадка. Самый счастливый золотой век отнесен к далекому прошлому, когда арии построили великую цивилизацию на завоеванной ими территории с 1500 по 450 год до нашей эры. Эпоха наибольшего упадка началась с вторжения моголов, и этот упадок достиг низшей точки в настоящем, в Британской Индии. За всем этим наблюдали боги, и история становилась мифологией. Шива, бог, почитаемый ариями, уступил место богине Кали, богине разрушения, чей приход к власти сулит людям несчастья в этот железный век. Голод, чума и бедность подорвали силы простого народа еще до прихода ферингисов (иностранцев). Вместо того чтобы взять латисы (боевые кованные железом дубины) и объединиться против захватчиков, элита переняла их обычаи. Повсюду, особенно в Калькутте, бабу говорили на языке ферингисов, пили их алкоголь и собирали для них налоги. Некоторые женились без согласия родителей. А кто-то даже брал в жены вдов! Чувство стыда и ощущение распада распространялись в литературе вместе с выражениями протеста против владычества иностранцев. «Молодой бенгалец» стал популярной мишенью в народных пьесах, напечатанных в виде буклетов и приспосабливавших классические темы к последним событиям. Драма «Собрание полубогов»,
Там описывается встреча, или дарбар, в присутствии трех главных богов, входящих в индуистскую троицу, и десяти крор или трех миллионов полубогов, которые выступают в качестве комитета по засухе 1286 года до нашей эры или 1879 года нашей эры. Вина падает на лорда Литтона [действующий вице-король], выступающего в роли Индры, царя богов, который стремится лишь к развлечениям, охоте и театральным представлениям и живет в окружении роскоши и всего, что можно пожелать в жизни. Он, однако, оправдывается, перекладывая вину на тяжелые времена, особенно для местных жителей, в этот железный век, или век Кали – век торжества лжи, похоти, пьянства и т. д. Сэр Эшли Иден [на тот момент губернатор Бенгалии] в образе Варуны, индийского Нептуна, говорит, что он должен просто следовать приказам и не имеет собственной воли. Подозреваемые подельники удостаиваются прощения с наказом впредь не совершать таких проступков. Имена вице-короля и Его чести не упоминаются открыто, но их участие становится понятно из содержания пьесы[243].
Конечно, часть сочинений, особенно в таких непривычных жанрах, как роман, многое заимствовала из западной литературы и делала бабу воплощением современности[244]. Но народные жанры, в первую очередь пьесы, выставляли бабу символом развращающих последствий вестернизации. В 1871 году традиционный фарс пришел к тому, что «цивилизованность молодых бенгальцев состоит в том, чтобы есть мясо и напиваться до полусмерти»[245]. К 1900 году англизированный индиец стал постоянным персонажем пьес, направленных не только на то, чтобы рассмешить публику, но и на то, чтобы уязвить британские власти[246]. Поэмы и песни наполнены тем же духом возмущения[247]. В типичном стихотворении говорится: «арийская раса бранится и недоумевает, как англичане, нация лавочников, умудрились занять престол в Дели»[248]. Повсюду древние арии служили упреком своим деградировавшим потомкам[249]. Подражать ариям означало отказаться от западных манер и вести себя более мужественно, более агрессивно и (по крайней мере, что касается бенгальцев немусульман) с большей преданностью индуизму[250]. Все эти мотивы, тщательно задокументированные и каталогизированные библиотекарями, свидетельствуют не просто о недовольстве, но о страстном национализме. В самых громких проявлениях они напоминают призыв к революции:
Бенгальца называют трусом и дразнят за то, что он так привык к рабским цепям и так доволен ими, что забыл само значение и звучание слова «независимость». Поэт напоминает своим соотечественникам об их благородных предках и их славных деяниях, описывает «независимость» как драгоценность, как слово, само звучание которого способно вернуть мертвых к жизни, а также упоминает, что американцы сочли это сокровище столь ценным, что все вместе встали на его защиту с оружием в руках[251].
Насколько серьезны были эти симптомы? Чтобы поместить их в историческую перспективу, я составил статистику из большого количества выдержек из ежегодных рапортов и попытался обрисовать общую картину производства книг в конце XIX века[252]. Но, к сожалению, статистические таблицы, основанные на таком материале, неизбежно содержат ошибки. Каталоги разбивали книги на категории вроде «художественной литературы» или «философии», хорошо известные британцам, но мало соотносившиеся с индийскими представлениями и жанрами. Более того, множество книг печаталось без отправки властям для регистрации. Согласно рапорту из Калькутты 1898 года, эта пропорция могла достигать двадцати пяти процентов[253]. Не внесенные в каталог книги, с точки зрения библиотекарей, были малозначительным бульварным чтивом, но они пользовались огромным спросом и часто содержали в себе выражения политического протеста, как в случае с «Ниль Дурпан», которую можно было бы отнести к такой же бульварной литературе, если понимать последнюю достаточно широко[254].
Тем не менее, хотя имеющаяся статистика остается относительной, она все же показывает объемы индийского книжного производства, равно как и попытки британцев его контролировать. К 1900 году из-под печатных прессов выходило более пяти тысяч новых книг в год, всевозможных жанров и на разных языках. Растущее число публикаций включало и некоторое число радикальных книг, что отмечали в своих рапортах Лоулер и его преемник. Их точное количество установить невозможно, но оно было недостаточным, чтобы всколыхнуть огромное море литературы, которая казалась британским властям вполне пристойной. В подавляющем большинстве случаев литература представляла собой древнюю классику, религиозные трактаты, религиозную поэзию, мифы, профессиональные руководства, учебники, календари и дешевое бульварное чтиво[255].
После 1900 года кое-какие антиимперские сочинения стали присылаться по почте из‐за рубежа или издаваться в иностранных анклавах вроде Пондишери или Серампора. Но в Индии не возникло сложной системы подпольной литературы, сравнимой с литературой в предреволюционной Франции или коммунистической Восточной Европе[256]. Наоборот, государство позволяло публиковать книги, которые людям, регистрировавшим их, казались откровенно мятежными. Замечания в каталогах и рапортах губернаторам показывают, что ИГС реагировала на потенциально тревожные сигналы, не испытывая особой тревоги. Индийские уроженцы могли быть непокорными, но британцы были уверены, что держат все под контролем.
Репрессии
Столетие спустя, после двух мировых войн и бесчисленных колониальных переворотов, информация из каталогов кажется куда более зловещей, чем во времена расцвета Британской Индии. Она выдает взрывоопасные настроения – националистические. Пока противоречия между либерализмом и империализмом оставались невыраженными, эти настроения можно было контролировать. Но, когда империализм стал демонстрировать власть по праву завоевателя, а печатное слово распространилось до самых глубин индийского общества, национализм поднял голову – книги стали опасными, и колониальные власти начали прибегать к репрессиям. До 1900 года записи вроде бы подтверждают убеждение империалистов, что они либерально относятся к индийской литературе: Британия правила, но печать была свободной, свободной настолько, что даже могла выражать скорбь о нехватке свободы[257]. Позже все начало рушиться. Событием, которое обнажило противоречия в самом сердце Британской Индии, стал раздел Бенгалии в 1905 году.
Конечно, Бенгалия не была всей Индией. Индийский национальный конгресс впервые собрался в Бомбее в 1885 году, и националисты впервые решили прибегнуть к террористической тактике в бомбейском президентстве, где Балвантрао Гангадхар Тилак всколыхнул страсти говорящих на маратхи индусов своей газетой
С точки зрения Британии раздел имел веские рациональные бюрократические причины. Бенгалия была огромной провинцией, занимавшей 189 000 квадратных миль, с населением 80 миллионов человек, что в два, если не больше, раза превосходило население Британии. Ею невозможно было управлять силами генерал-лейтенанта и разбросанных по провинции окружных офицеров. Но для бенгальцев раздел был смертельным ударом, глубоко проникающим в тело их государства. Они связывали его с циничным желанием разделять и властвовать: в новой провинции, Восточная Бенгалия и Ассам, британцы смогли бы рассчитывать на покорность мусульман, а в Западной Бенгалии бхадралоки Калькутты потеряли бы влияние в сравнении с небенгалоязычными ораторами. Речи, петиции, протестные собрания, демонстрации и громкое пение нового националистического гимна «Банде Матарам» («Славься, мать», то есть Индия) не были услышаны. Керзон был столь же несгибаем, как и стальной каркас, который он носил для поддержки спины. А лорд Минто, сменивший его в качестве вице-короля в 1905 году, выказал еще меньше внимания к желаниям местного населения, несмотря на понукание начальника, Джона Морли, занявшего должность министра по делам Индии в либеральном правительстве, назначенном в конце того же года. Морли приветствовал реформы любого рода, включая избрание индийцев в провинциальные советы, но, когда он признал раздел Бенгалии как «состоявшийся факт», местные интеллектуалы почувствовали себя преданными носителями тех либеральных принципов, которые они впитали в английских школах.
После неудачи «попрошайничества» – политики сотрудничества, которую предпочитало умеренное крыло партии конгресса, националисты перешли к «свадеши» – бойкотированию британских импортных товаров и использованию местных продуктов. Бойкот производства привел к бойкоту учреждений, судов, школ, общественных служб и требованию «свараджа» («самоуправления, независимости»). Группы активистов вдохновлялись обновленным индуизмом, определяя новые формы общественной жизни вроде «ашрамов» (сельских уединенных общин) или «самити» (собраний или ассамблей). Они основывали школы, где обучали молодых людей обращению с латхи, традиционным оружием, мечом-посохом, и нередко увлекались дикими разговорами о том, чтобы поддержать бойкот насилием и обратиться к политическому бандитизму («дакоити», или разбойному нападению). Недовольство было направлено на мусульман не в меньшей степени, чем на британцев, так как значительное мусульманское меньшинство, тридцать процентов населения Калькутты, осталось незатронутым обновленным индуизмом и, по большей части, безучастным к бойкоту. Создание Всемусульманской индийской лиги в конце 1906 года при поддержке Минто подтвердило ощущение, что британцы пытаются разделять и властвовать. Столкновения между мусульманами и индуистами в Комилле и Мименсингхе весной 1907 года окончательно испортили отношения между этими двумя группами населения. Под предлогом восстановления порядка британцы ограничили гражданские свободы и начали арестовывать агитаторов по всей Индии, от Бенгалии до Пенджаба. Но и сами индуисты разделились, когда конгресс распался на ежегодной встрече в декабре 1907 года. Экстремисты оказывались во все большей изоляции – с одной стороны, не желающие объединиться со старой умеренной политической элитой, с другой – не способные заручиться поддержкой нищих и неграмотных крестьян.
Попавшись в эту западню, большинство радикальных националистов решили прокладывать себе путь на свободу с помощью бомб. Пример европейских анархистов, идея пропаганды делом, привлекательность героического самопожертвования и культ Кали тоже подкрепляли переход к терроризму. 30 апреля 1908 года бомбой убило двух британок в вагоне поезда в Музаффарпуре. Расследование привело к задержанию террористической группы в Маниктале, пригороде Калькутты. Один из них выдал остальных и рассказал подробности всей операции, и в августе его убили два других террориста в тюрьме Алипора. Полицейский субинспектор и обвинитель были убиты в ноябре. В июле 1909 года пенджабские экстремисты совершили успешное покушение на помощника Морли сэра Уильяма Керзон-Уилли в Лондоне. Террористы предпринимали попытки устранить Минто и одного из его помощников, сэра Эндрю Фрезера, но не смогли сбить британскую администрацию с намеченного курса или разжечь искру восстания среди крестьян. Насилие прекратилось после безуспешного покушения на преемника Минто лорда Хардинджа в 1912 году. К этому времени большинство экстремистов были арестованы или вынуждены уехать из страны. Перенос столицы в Дели и воссоединение Бенгалии в 1911 году, за которыми последовала Первая мировая война, положили конец первой стадии национальных волнений. В ретроспективе становится понятно, что протесты против раздела и террористические атаки никогда не представляли серьезной угрозы для британских властей. Но они выглядели чрезвычайно устрашающе между 1904 и 1912 годами, когда британцы постоянно вспоминали, что они, чужаки, несколько сотен тысяч человек, пытаются управлять субконтинентом с населением в несколько сот миллионов, при этом проповедуя такие ценности, как свобода от произвольного заточения и свобода печати.
Печать разжигала пожар национализма с самого начала. Главными идеологами были образованные люди, черпавшие вдохновение в литературе, как индийской, так и западной, и собиравшиеся в библиотеках и редакциях газет. Самый влиятельный националистический кружок Калькутты, «Анушилан Самити», обладал коллекцией из четырех тысяч книг и выпускал революционный еженедельник
В этот момент надзор превратился в наказание. Оно принимало две формы – полицейское преследование и приговоры суда.
Действия полицейских не особенно отличались от практик всех прочих авторитарных режимов. В них входили обыски книжных лавок, допрос и запугивание подозреваемых, аресты авторов, типографов и издателей, перехват писем и посылок, даже использование тайных агентов, которые доносили о том, что говорят на собраниях и читают в школах. Как только отчеты о подобных мерах попали в огромную пищеварительную систему Индийской гражданской службы, стало понятно, что произведения, которые теперь были бы неизбежно сочтены крамольными, ничем не отличались от тех, что годами появлялись в каталогах. В них поднимался тот же набор тем, использовались те же жанры, отчасти это были те же книги, но теперь чиновники британского правительства хотели уничтожить их, как бы это ни сказалось на гражданских свободах. Согласно мнению губернатора Пенджаба, требовались «немедленные действия», потому что «туземцы» показали себя «легковерными», «эмоциональными», «возбудимыми» и способными на взрыв под влиянием бунтарских призывов[259]. Только «автократическое» правительство могло бы удержать контроль над «разными расами» Индии, по мнению губернатора Бирмы: все сомнительные произведения следует уничтожить, но без лишнего шума, чтобы никто в метрополии не узнал об этом[260]. В центральных провинциях один чиновник беспокоился о протестах со стороны «сэра Генри Коттона и компании и других заблуждающихся политиков из Англии»[261], но другой рекомендовал жесткие репрессии: «Серьезность ситуации требует, чтобы мы прибегли ко всем самым надежным и самым эффективным методам контроля для борьбы с революционными воззваниями в печати, не оглядываясь на какие-либо западные теории и идеи, которые неприменимы в этой стране в текущей обстановке»[262]. Повсеместно чиновники на местах воспринимали свободу слова как западную роскошь, которая сделает невозможным управление Индией[263]. Лорд Минто представил их взгляды Морли, требуя чрезвычайных полномочий для удержания слова в узде[264]. Но свобода печати была одним из священнейших принципов в «Честном Джоне», либеральном кредо Морли. А противоречия между либерализмом на словах и империализмом в действиях на деле обсуждались в парламенте каждую неделю, когда «заднескамеечники» вроде сэра Генри Коттона, прекрасно осведомленные о положении дел в Индии, обличали нелиберальность британского правления перед всем миром[265].
Пока Минто и Морли пикировались в переписке, более скромные представители британских властей наполняли секретные каналы корреспонденции ИГС докладами о репрессивных мерах. Во время обыска в одной националистической организации среди книг, изъятых полицией, оказалась «Политика» Аристотеля вместе с англоязычными произведениями вроде «Пробуждения Японии» и «Жизни и трудов Джузеппе Мадзини»[266]. Властям Бомбея казалось преступным публиковать без должного комментария работы о националистических движениях Италии и Ирландии: «Правительство обучило райята читать, и если оно не позаботится о том, чтобы обеспечить ему здоровый предмет чтения, он неизбежно станет жертвой распространителей литературной отравы»[267]. Колониальные чиновники не позволяли ввозить изданные в Лондоне книги с выдержками из официальных документов, потому что они бросали тень на индийскую полицию[268]. Почтовые служащие часто изымали из посылок газету «Гэльский американец» и антиимпериалистические речи Уильяма Дженингса Брайана. Последние, в переводе на индийские языки, казались особенно опасными Департаменту расследования уголовных преступлений: «Необразованные читатели-индусы могут счесть, что Брайан обладает должными знаниями, чтобы высказывать подобную критику, и что он – англичанин, а не американский демагог, как есть на самом деле, не скрывающий враждебности к Британии»[269]. Власти не были уверены, стоит ли запрещать книгу пламенного пенджабского националиста Аджита Сингха, в которой он просто излагал биографии великих патриотов, от Брута до Роберта Брюса, Джона Хэмпдена и Сэмюэля Адамса[270]. Зато они планировали засудить типографа, организовавшего второе издание некоторых речей Балвантрао Гангадхара Тилака, которые были разрешены в конце XIX века. Крамола виделась им и в переиздании нелицеприятного исторического описания Ост-Индской компании, выполненного Уильямом Хоувитом и впервые напечатанного в 1838 году, которое все это время было доступно в нескольких публичных библиотеках. Торопясь с обвинением, юридический консультант правительства не стал обсуждать достоверность или давность книги. Вместо этого, скорее напоминая современного теоретика читательского восприятия, чем служащего Британской Индии, он утверждал, что книга со временем приобрела новый смысл. Наивный читатель нового дешевого издания на урду мог счесть, что критика британского правления в 1838 году применима к режиму 1909 года. «Мы должны учитывать то воздействие, которое она может оказать на простого читателя», – настаивал он. И в качестве решающего аргумента замечал: «Законодательством установлено, что репутация нынешнего правительства Индии должна быть неприкосновенна». Генеральный адвокат индийского правительства согласился: «То, что несколько лет назад было невинным, теперь стало опасным»[271]. Те же аргументы применялись к другим книгам, которые уже были по всем правилам зарегистрированы в каталогах, не вызвав обвинений в бунтарстве[272]. Литературный мир оставался таким же, как и до 1905 года, но воспринимался совсем иначе.
Судебная герменевтика
В корне изменив сами установки восприятия и наполнив тюрьмы арестованными писателями, представители власти должны были добиваться их осуждения в суде. Этот последний шаг был самым сложным, потому что грозил обнажить противоречия, присущие либеральному империализму. Британцы были склонны играть по тем же правилам, что навязывали индийцам. Они верили в эти правила, прежде всего – в соблюдение справедливости, и считали их мерилом цивилизации, которую принесли на субконтинент. Поэтому они признали право индийцев печатать книги на тех же условиях, что и англичане, то есть свободно, подчиняясь лишь законам, осуждающим клевету и мятеж. Конечно, в Британской Индии призыв к мятежу приобрел особое значение. Согласно разделу 124А индийского Уголовного кодекса 1860 года, составленного в смутное время после восстания, это понятие применялось к любому, кто «возбуждает или пытается возбуждать чувство недовольства правительством»[273]. Недовольство оставалось размытым понятием до 1897 года, когда суд Пуны приговорил Тилака, наиболее влиятельного из националистов начала века, к восемнадцати месяцам строгого заключения за статью, опубликованную в газете
К этому моменту правительство ввело новый закон, чтобы усилить свое влияние на суды. В поправках 1898 года к индийскому Уголовному кодексу сохранили размытое определение из раздела 124А, дополнив его еще более обтекаемыми формулировками: «Недовольство подразумевает нелояльность и любые формы выражения вражды»[276]. Поправки 1908 года к индийскому Уголовному кодексу устраняли жюри присяжных в некоторых случаях судебного разбирательства по обвинению в подстрекательстве к мятежу. Акт о газетах, тоже вышедший в 1908 году, дал окружным судьям право изымать тиражи изданий, которые казались им крамольными. Индийский Акт о печати 1910 года требовал от всех владельцев печатных станков вносить гарантийный залог, а местным чиновникам предписывал изымать и эти деньги, и станки, чтобы пресекать распространение недовольства. Такое распространение происходило из‐за «неприкрыто революционных призывов, а также намеков и завуалированных высказываний, вызывающих враждебность к британской власти»[277]. Эти меры относились ко всем изданиям, как книгам и памфлетам, так и газетам, и позволяли досматривать почту и книжные лавки при типографиях. Поскольку Акт о театральных представлениях 1876 года давал окружным судьям еще более широкие полномочия, чтобы приостанавливать распространение пьес, почти все средства информации стали уязвимы для тиранических действий властей[278]. Судьям и адвокатам оставалось убедительно разыграть спектакль правосудия.
В ретроспективе приговоры выглядят как неизбежное следствие произошедших событий. Разъяренные террористическими нападениями судьи не были склонны проявлять снисходительность. Большинство авторов получили обвинительный приговор и наказание в виде «строгого заключения», что обычно подразумевало от одного года до шести лет лишения свободы, иногда с дополнительным крупным штрафом или «переводом» в душную тюрьму в Мандалей. Однако, чтобы обвинения выглядели солидно, судьи, юристы, клерки и приставы должны были тщательно сыграть свою роль. Парики и робы, молоток и присяги, необходимость вставать и садиться, юридический сленг и формальные обращения – «ваша честь», «ученый защитник» – демонстрировали легитимность британской власти в индийских условиях. Но индийцы тоже освоили эту игру. Их адвокаты учились в британских школах и могли защищать своих клиентов, ссылаясь на британские прецеденты или, если требовалось, цитируя Шекспира и Мильтона, хотя чаще они использовали фрагменты из «Рамаяны» и «Махабхараты», потому что в них черпали вдохновение обвиняемые. Чтобы выиграть дело, обвинителю приходилось давать бой, иногда на территории противника, но и британцы изучили привычки «туземцев» точно так же, как индийцы – представления сахибов. Десятилетия составления ученых комментариев к каталогам показывают, что служащие в Британской Индии приобрели обширные познания в местной литературе. В ключевых делах сами составители каталогов выступали свидетелями в суде. Так что каталог превращался в поле герменевтической битвы, где каждая сторона выражала свое понимание другой, а империализм, по крайней мере в то недолгое время, пока ружья были убраны, казался соревнованием в символической власти над экзегезой текста.
Рассмотрим следующее стихотворение, которое было напечатано в литературном журнале
Что же такого ужасного в строчках, приведенных ниже в переводе с бенгальского, выполненном официальным переводчиком суда?
Приди, Королева-Мать деревни, день подходит к концу. Пусть твои дети восстанут с сердцами, полными решимости, услышав твой громкий голос. Я пожертвовал жизнью, чтобы снять победный венок с чела врага и украсить им тебя, Королеву из королев, посреди жизненной битвы.
Ведомый обманчивыми образами и измученный страстью, я не заметил и не почувствовал сердцем, когда исчез твой золотой престол.
Под топочущими ногами асуров в садах Нандана не цветет париджат, Индрани в одеждах нищенки страдает от боли в самой глубине своего сердца.
Суры, победившие смерть, видят все это и трусливо закрывают глаза на ненависть и стыд. О, мать, я не знаю, когда боги спустятся во плоти со Свадеша и, пылая гневом, подобным всеуничтожающему огню, сокрушат мощь врага и когда они, полагаясь только на собственную силу и взявшись за свое оружие, восстановят небесный престол, совершив кровавое подношение предкам.
Большинство современных читателей сочтут это стихотворение крайне запутанным. Но окружному судье в 1910 году все было абсолютно ясно: это призыв к восстанию. В нем не было ничего эзотерического, чего не мог бы понять обычный читатель, заявил судья, ведь значение стихотворения очевидно для всякого, кто хоть немного знаком с индуистской мифологией: королева – это Мать Индия, также называемая Индрани, цветущий сад – рай, который уничтожили англичане, асуры – демоны, то есть британцы, а суры – боги, то есть индийцы, сейчас вынужденные побираться, но вскоре намеревающиеся восстать и сокрушить своих угнетателей. В контексте происходящих событий мысль стихотворения становилась пугающе ясной, как объяснял судья:
Стихотворение было опубликовано… в середине прошлого июля. Перед этим произошел ряд нападений на британцев и британок, особенно на служащих в администрации. Стихотворение не имело бы смысла, если бы под истреблением демонов (асуров) не подразумевалась британская раса. Целью автора, безусловно, было убедить своих соотечественников индуистов объединиться, чтобы уничтожить англичан в Индии. Учитывая пагубное воздействие, который литература подобного рода оказывает на молодых бенгальцев <…> не только необходимы самые жесткие меры, но также требуется на какое-то время удалить из общества человека, умышленно причиняющего ему вред, чтобы не дать ему нанести большего ущерба… Мне не кажется, что есть хоть какая-то причина отнестись к нему со снисхождением. Соответственно, я приговариваю обвиняемого к двум годам строгого заключения.
Однако эта интерпретация не появилась из ниоткуда. Судья пришел к ней только после открытой герменевтической дискуссии между адвокатом и обвинителем. Согласно версии защиты, слова означают то, что указано в словарях, и то, что под ними понимают обычные люди. Адвокат цитировал словари и вызывал в свидетели случайных людей, чтобы подтвердить свою мысль. Один ключевой термин, на бенгальском
В ответ обвинитель снова прошелся по тексту, утверждая, что интерпретация защиты сочетает неправильные определения с неясными метафорами.
Похожие дискуссии повторялись от процесса к процессу, ведь власти начали видеть призыв к восстанию в публикациях любого рода – жизнеописаниях, политических памфлетах, религиозных трактатах, пьесах и песенниках. То, что до 1905 года казалось невинным началом развития современной литературы, в 1910‐м осуждалось как революционная агитация. Литература стала вызывать опасения, потому что больше не была достоянием интеллектуалов – она распространялась среди народа, разнося с собой недовольство, а недовольство вело к восстанию. Учитывая, как бедны и необразованны были индийские крестьяне, такой вывод кажется сильным преувеличением. Но государственные службы относились к нему со всей серьезностью:
Поделиться книгой: