Помоги проекту - поделись книгой:
«Фазиль ездил туда-сюда. Впервые наедине мы остались, когда я на лето приехала с родителями после окончания института. И это было жестко: как оказалось, мама меня не обучила ничему. Первый борщ я варила целый день, потому что плитка была одна. Делала всё по книжке и потом даже не смогла поесть. Стресс был сильный. Представляете, каково мне, москвичке, было в этом сухумском неустройстве! Плитка одна, а приготовить надо много. По выходным обедали у сестры, а так ели в столовой. А ближе к зиме я узнала, что беременна, и мы вернулись в Москву».
Вернулись, надо полагать, к радости Антонины. Но ведь и в Москве условия были не слишком комфортными. Жить пришлось в одной комнате коммунальной квартиры теперь уже впятером — да и ребенок должен был родиться. И молодые ушли на съемную квартиру, которая (и это одно из совпадений) находилась около «писательского гетто», что возле метро «Аэропорт». В этом квартале Фазиль и Антонина проживут почти всю жизнь.
Получить там кооперативную квартиру было большой удачей, доступной только известным писателям. И хотя литературные дела Фазиля шли всё лучше, довольствоваться приходилось жильем съемным и получать материальную помощь от Хлебниковых. По сути, за съемную квартиру платил Тонин отец.
К тому же акклиматизация в Москве проходила у Фазиля далеко не гладко. Психологически — да, он уже давно был здесь своим, и не раз говорил потом, что Москва быстро стала ЕГО городом, как будто была предначертана свыше. Подводило — здоровье.
«Фазиль всё время хотел быть закаленным, — вспоминает Антонина, — и еще в Сухуме плавал в зимнем море. И он приехал к нам с ужасными проблемами носоглотки. Операцию он перенес на гландах уже взрослым, когда была дочь, а он ее заражал. После операции у него ночью кровь пошла, а я так растерялась и позвонила маме. Она сказала мне бежать к метро и купить мороженое. И я побежала за ним. И таким образом кровь остановилась. Старый способ подействовал!»
Марина Искандер родилась в 1963 году. Вскоре Фазиль приступит к созданию «Созвездия Козлотура», которое сделает его знаменитым и позволит улучшить (хотя, как увидим, не принципиально) и материальное положение семьи. Именно после женитьбы он начал писать преимущественно прозу, стихи — реже, про переводы забыл. «Появилась жена — муза сбежала», — смеялся Искандер.
Много лет спустя Антонина Михайловна призна́ется мужу, что пишет стихи и сама. В 2011 году выйдет их совместная поэтическая книга «Снег и виноград». В стихотворении «Сухумский берег. Ночь», написанном в далеком 1960-м, Антонина так будет вспоминать судьбоносную встречу:
Впереди была — целая жизнь.
Диалог авторов
ЕВГЕНИЙ ПОПОВ: Дом № 9 по Тверскому бульвару, где жила Антонина Хлебникова с родителями, всегда был домом знаменитым; остается таковым и сейчас. Мало кто знает, что там в полуподвале в семидесятые была первая мастерская «понаехавшего в Москву» другого кавказца, Зураба Константиновича Церетели, нынешнего президента Российской академии художеств, на первом этаже жил режиссер Андрей Гончаров. Коммуналок там, естественно, давным-давно нет, а в квартиры заселились богатеи. Недавно, 28 марта 2021 года, прочитал, что в этом доме на четвертом этаже выставлена на продажу квартира за триста миллионов. Слава богу, рублей, не долларов. У вас нет знакомых, чтобы купить такую квартиру?
МИХАИЛ ГУНДАРИН: Увы!
Е. П.: Фазиль и Тоня тоже всю жизнь жили ни шатко ни валко, только на то, что зарабатывали. Тоня смеялась, что после всех переездов и разменов они на старости лет вновь оказались на Красноармейской улице столицы близ метро «Аэропорт». Фазиль, кстати, после того как его приняли в Союз писателей, никогда и нигде не служил. Жил на литературные заработки, даже когда престиж писательской профессии с появлением «рыночной экономики» опустился ниже плинтуса.
М. Г.: Ну, он к этому времени был уже признанным классиком.
Е. П.: Признанным классиком был и Леонид Генрихович Зорин, автор знаменитых «Покровских ворот», однако и он сказал мне в это время, время второго явления капитализма в Россию, — «Да уж не наступила ли пора идти к Мишке Швыдкому какую-нибудь должностишку просить?» Михаил Ефимович Швыдкой был тогда министром культуры России. Сказал Зорин, разумеется, в шутку, но вы же знаете про долю истины в каждой шутке.
М. Г.: Всех накрыло: и классиков, и современников…
Е. П.: Разумеется, супруги Искандер не бедствовали, и детей — Марину и Сандрика-Александра — в люди вывели. Путешествовали. Читали. Писали. Ходили на выставки, в театры, на концерты. Пировали с друзьями. «Золотые унитазы» им были не нужны.
М. Г.: Кстати о друзьях. Владимир Файнберг, старинный, еще с Литинститута, приятель Искандера, автор одной из первых рецензий на него, — ну, тот самый, в съемную квартиру которого Искандер переехал из пафосной «Москвы», — прожил очень интересную жизнь. В начале шестидесятых он напечатал несколько детских книжек, потом работал в кино, особых успехов, правда, не добился. А потом обратился к религии и эзотерике. Был одним из первых в стране поклонников парапсихологии. Людей лечил с помощью своих внутренних сил, когда за это в тюрьму можно было запросто сесть, в начале семидесятых. Потом близко сошелся с отцом Александром Менем, стал ревнителем православия. Уже в перестройку издал роман «Здесь и теперь», первый из серии «Практика духовного поиска» (потом эта серия разрастется до десяти книг, включая поэтические). Создал нечто вроде своего завета, до сих пор встречаются его ученики и последователи. В начале девяностых жил в Болгарии, Греции, Италии, практиковал нетрадиционную медицину, дожил до восьмидесяти лет. С Владимиром Файнбергом Искандер много тусовался, как сказали бы сейчас, именно после своего окончательного переезда в Москву, даже к неудовольствию Антонины Михайловны, — понятно, как тусовались: без выпивки не обходилось…
И еще — то, что не меняется: Москва как приманка для молодого писателя. Даже не приманка, а условие самореализации. И во времена Фазиля так было, и в ваше, и в мое — двадцатилетие спустя, да и сейчас многие провинциальные литераторы рвутся в столицу. Несмотря на изменившиеся обстоятельства…
Е. П.: Мне в свое время сам Шукшин советовал: уезжай из Красноярска. А то погибнешь: сопьешься, посадят или станешь комсомольским автором, будешь писать о том, как полезно строить в Сибири ГЭС. У Искандера, между прочим, была схожая альтернатива: превратиться в переводчика своих национальных собратьев — и перестать писать самому. Или просто работать в издательстве, общаться с родственниками, жениться на местной девушке…
М. Г.: Женитьба на москвичке сразу решила проблему!
Е. П.: Ну, это ему повезло, что москвичка оказалась такой преданной женой и помощницей. Вы посмотрите: пятьдесят шесть лет супружеского стажа, я такого в писательской среде что-то не припомню.
М. Н.: Я же говорю: Искандеру на его писательском пути везло очень часто. Но не зря говорят в народе: везет сильным. Согласны?
Е. П.: Снова согласен. Я и этому у Фазиля научился. Когда ему лень было о чем-либо спорить или погружаться в метафизику, он со всем был согласен. Наверное, только так и можно выжить в империи, где, по народной присказке, живет кошка, живет и собачка. Вот они, дети империи: Василий Аксенов, Белла Ахмадулина, Фазиль Искандер, Василий Шукшин, Фридрих Горенштейн, Иосиф Бродский. Хотя это согласие могло быть и просто манерой поведения — отстаньте от меня и не мешайте заниматься своим делом. Фазиль не зря любил мне читать, когда выпивали, из «Речи о пролитом молоке» Бродского:
Глава седьмая
Начало шестидесятых: вертикальный взлет
Проза начинается
Переезд в Москву — время появления искандеровской большой прозы. Большой — то есть настоящей, значительной по качеству. Но и большой в том смысле, что многие прозаические опыты того времени станут основой для «Сандро из Чегема» — иногда прямо лягут в текст, чаще послужат лабораторией, полигоном.
Фазиль Искандер в полушутку говорил, что решил перейти на прозу, начитавшись Бабеля. То есть увидев, что разница между стихами и прозой невелика, регистры можно переключать чуть ли не на ходу. Есть история, как Фазиль купил довоенное издание Бабеля, который в то время еще не переиздавался, почти случайно, на развале у букиниста, заглянул в него — и судьба его определилась.
Сам Искандер вспоминал об этом так:
«Как сейчас помню: я присел с его книгой на крылечке нашего сухумского дома, открыл ее — и был ослеплен стилистическим блеском. После этого еще несколько месяцев я не только сам читал и перечитывал его рассказы, но и старался одарить ими всех своих знакомых, при этом чаще всего в собственном исполнении. Некоторых это пугало, иные из моих приятелей, как только я брался за книгу, пытались улизнуть, но я их водворял на место, и потом они мне были благодарны или были вынуждены делать вид, что благодарны, потому что я старался изо всех сил.
Я чувствовал, что это прекрасная литература, но не понимал, почему и как проза становится поэзией высокого класса. Я тогда писал только стихи, и советы некоторых моих литературных друзей попробовать себя в прозе воспринимал как тайное оскорбление. Разумеется, умом я понимал, что всякая хорошая литература поэтична. Во всяком случае — должна быть. Но поэтичность Бабеля была очевидна и в более прямом смысле этого слова. В каком? Сжатость — сразу быка за рога. Самодостаточность фразы, невиданное до него многообразие человеческого состояния на единицу литературной площади. Фразы Бабеля можно цитировать бесконечно, как строчки поэта. Сейчас я думаю, что пружина его вдохновенных ритмов затянута слишком туго: он сразу берет слишком высокий тон, что затрудняет эффект нарастания напряжения, — но тогда я этого не замечал. Одним словом, меня покорило его полнокровное черноморское веселье в почти неизменном сочетании с библейской печалью».[34]
Книга Бабеля, купленная тогда, по свидетельству Антонины Михайловны Искандер, до сих пор хранится в семье — изрядно зачитанная и потертая.
Бабеля Фазиль любил искренне, был одно время — уже в перестройку — председателем комиссии по его творческому наследию. Но ссылка на автора «Одесских рассказов» — это скорее шутка, как и сентенция насчет того, что жена пришла — муза (поэтическая) ушла. Тем более что стихи Искандер будет писать всю жизнь, и в шестидесятых у него выходит подряд несколько сборников: последний из абхазских «Дети Черноморья» (Сухуми, 1961), московские «Молодость моря» (1964), «Зори земли» (1966), «Летний лес» (1969). А вот потом действительно будет перерыв до 1987 года, до сборника избранных стихов «Путь».
О его поэзии по-прежнему пишет критика, и ей уже есть о чем писать: стихи шестидесятых у Искандера, может быть, наиболее совершенны. Скорей всего, потому, что до середины этого десятилетия он выдерживал некий баланс. Дальше проза вступит в свои права окончательно. Переломным моментом станет «Созвездие Козлотура» (1966 год). А пока были рассказы, журнал «Юность» — в ее компанию Искандер влился легко и непринужденно. Печатал он в «Юности» и стихи: в седьмом номере за 1963 год, например, вполне «датское» стихотворение «Звездная сестра», посвященное, само собой, полету Валентины Терешковой. Или «Балладу о зависти» (девятый номер того же года), где это стихотворение соседствует с обширными подборками «топовых», как сказали бы сейчас, авторов — Риммы Казаковой и Евгения Евтушенко.
В «Новом мире», в двенадцатом номере за 1964 год, выходит статья Станислава Рассадина «Среди людей» — о сборниках стихов Фазиля Искандера «Дети Черноморья» и «Молодость моря». Рассадин к тому времени уже прославился термином «шестидесятники». В декабрьском номере журнала «Юность» за 1960 год вышла его большая статья «Шестидесятники. Книги о молодом современнике», где он писал о новом поколении советских литераторов, сформировавшихся в условиях хрущевской оттепели, сравнивал их с либерально настроенной интеллигенцией шестидесятых девятнадцатого века — и дал тем самым название огромному общественному явлению, приведшему в конечном итоге СССР к перестройке.
В шестом-седьмом номерах «Юности» за тот же год был напечатан программный роман Василия Аксенова «Коллеги».
«…Нужно чувствовать свою связь с прошедшим и будущим, — размышляет герой романа. <…> Именно в этом высокая роль человека. А иначе жизнь станет зловещей трагедией или никчемным фарсом. Мы, люди социализма, должны особенно ясно понять это. Не нужно бояться высоких слов. Прошло то время, когда отдельные сволочи могли спекулировать этими словами. Мы смотрим ясно на вещи. Мы очистим эти слова. Сейчас это главное: бороться за чистоту своих слов, своих глаз и душ. <…> Потому мы и новые люди, что боремся с этим».
Об этом же воспоминание другого видного шестидесятника — Евгения Евтушенко:
«В 1954 году я был в одном московском доме, в студенческой компании. За бутылками сидра и кабачковой икрой мы читали свои стихи и спорили. И вдруг одна 18-летняя студентка голосом 60-летней чревовещательницы сказала:
— Революция сдохла, и труп ее смердит.
И тогда поднялась другая 18-летняя девушка — с круглым детским лицом, толстой рыжей косой, — и, сверкая раскосыми татарскими глазами, крикнула:
— Как тебе не стыдно! Революция не умерла. Революция больна. Революции надо помочь.
Эту девушку звали Белла Ахмадулина. Она вскоре стала моей женой».[35]
Шестидесятники, многие из которых были отпрысками либо репрессированных, либо загубленной Сталиным старой коммунистической гвардии, активно поддержали провозглашенное Хрущевым «возвращение к ленинским нормам». Отсюда Юрий Трифонов, и всяческие «Большевики» Михаила Шатрова, и романтизация «комиссаров в пыльных шлемах» Окуджавы.
Впоследствии Рассадин критически отнесся к пущенному им же «в народ» слову. В середине девяностых он писал:
«…само понятие „шестидесятники“ заболтано, обессмыслено, да и с самого начала не имело поколенческого смысла, являясь приблизительным псевдонимом времени».
И Евгений Евтушенко высказался в 1993 году:
Да и Василий Аксенов однажды неожиданно сообщил, что он скорее «пятидесятник», чем шестидесятник.
Поэтому нам кажется ошибкой механическое причисление Фазиля Искандера к «типичным шестидесятникам». Об этом говорит и его биография, и всё его творчество. Отнесение Искандера к четвертому поколению советских литераторов в версии Феликса Кузнецова (свою статью «Четвертое поколение» Феликс Феодосьевич опубликовал в «Литературной газете», где заведовал отделом литературы) едва ли правомочно. Напомним, что Кузнецов, впоследствии снискавший себе недобрую славу душителя литературы (с ним мы еще столкнемся в истории с «МетрОполем»), писал в этой статье о Василии Аксенове, Анатолии Гладилине, Анатолии Кузнецове, которых охарактеризовал как «четвертое поколение революционеров». Вот эти — да, шестидесятники. И уж конечно, особым поколением РЕВОЛЮЦИОНЕРОВ они вряд ли являются.
По утверждению бывшего подполковника госбезопасности Владимира Попова, «в середине семидесятых сотрудником КГБ Владимиром Зубковым был завербован секретарь московской писательской организации Феликс Кузнецов, посредством которого 5-й отдел мог осуществлять постоянный контроль за самым большим писательским объединением в стране»[36]. Все кузнецовские «революционеры» вынуждены были покинуть страну.
Более точно, пожалуй, определение «четвертое поколение» в том варианте, в каком его понимает, например, литературовед Мариэтта Чудакова в статье «Заметки о поколениях в Советской России»[37]. По ее версии, вошедшее в литературный процесс в пятидесятых «четвертое поколение (1924–1938) — это Б. Окуджава, В. Солоухин, Ю. Трифонов, К. Ваншенкин, Е. Винокуров, Н. Коржавин, Ю. Казаков, В. Семин, А. Битов, В. Войнович, С. Куняев, В. Аксенов, А. Вознесенский, Е. Евтушенко, А. Кушнер, Б. Ахмадулина, О. Чухонцев…». Как видим, огромное разнообразие и политических, и эстетических установок и позиций. И всё равно есть нечто общее. Это участие в историческом процессе их родителей в совершенно определенных ролях (роли могли варьироваться от партработников до бывших дворян) и участие их самих — с этим уже было проще и определеннее: либо фронтовики, либо дети войны, хлебнувшие горя и голода в тылу.
Ну а статья Рассадина о Фазиле действительно была во многом программной, определяющей пути, по которым пойдет критика, рассуждая об искандеровской поэзии. В ней показано, что сильная сторона стихов Искандера — не лирика, но эпос:
«…чем реже Искандер заявляет нам о своем присутствии, тем яснее мы ощущаем в стихах его самого; чем больше он говорит о других, тем живее мы различаем конкретный человеческий характер его лирического героя. <…>
Если поэта потребует „к священной жертве Аполлон“, если он (поэт) „типизирует“ свои собственные чувства, освобождая их от мелкого и случайного, доводя до полной ясности свое представление об идеале, о том главном, что он имеет сказать, — он выразит себя именно как человека, как личность, заставит нас поверить в свою человеческую подлинность. Если же он станет писать о себе „просто так“, без особой нужды, потому что пишется, то сколько бы ни сообщал он подробностей о себе и своей жизни, всё равно личность его, не поднятая ощущением идеала, покажется нам лишь одной своей стороной и перестанет в наших глазах быть личностью, а стиль распадется на составные части и перестанет быть стилем».[38]
Сила стихов Искандера — в их связи с конкретикой:
«…решающую роль сыграло в этом то, что Искандер связан не с „человеком вообще“ (которого, как известно, попросту не существует), а с живыми своими современниками и соседями, которых хорошо знает, часто видит, у которых многому учится, — с трудовыми людьми».[39]
При этом автор рецензии предостерегает Искандера от того, чтобы конкретность переходила в локальность, как это случается в некоторых стихах:
«…национальная определенность стиля превратилась в „Балладе о зависти“ в книжный
«От первой до последней строки всей силой своего таланта Ф. Искандер возвращает нам свежесть восприятия реальности, ощущение самой прекрасной ценности — ценности жизни. Он счастлив в обыкновенной ежедневности открыть невыдуманную праздничность и, открыв, подарить ее людям»[41].
Заметим, кстати, что журналы «Октябрь» и «Новый мир» тогда враждовали. «Новый мир» считался оплотом вольномыслия, «Октябрь» — вотчиной «сталинистов». Фазиль был люб и тем и другим. Поневоле вспоминается Василий Шукшин, который начал свою литературную карьеру в «Октябре», но самые свои пронзительные рассказы опубликовал в «Новом мире». Думаем, общее у этих двух мастеров — не только 1929 год рождения.
Образ Искандера-жизнелюба, познавшего народную жизнь, как видим, складывается уже по итогам его поэтического десятилетия. Это же будут ценить и критики его прозаических сочинений. Потом, с возрастом, добавится еще и статус мудреца. Кто с этим поспорит?
С критиками Искандер дружил — как и со всеми в литсреде. Станислав Рассадин, Бенедикт Сарнов останутся хорошими знакомыми, собеседниками Искандера на долгие годы. Они в долгу тоже не останутся — будут писать об Искандере при первой возможности. А Рассадин даже будет вести встречи Искандера с публикой.
Вообще Искандер очень быстро стал «своим» среди молодых московских прозаиков и поэтов. Во многом тут следует благодарить суперпопулярный тогда журнал «Юность», где Фазиль пришелся как-то сразу ко двору.
Более того, поэт Юрий Ряшенцев, которому недавно исполнилось девяносто лет, пишет, что Искандер был в кругу «Юности» известен еще до своего возвращения из Сухуми!
«Впервые это странное для московского слуха имя мы, члены катаевского клуба для молодых писателей, услышали от поэта Владимира Файнберга. Он приехал из Сухуми и привез в только что созданный журнал „Юность“ поэму никому не известного сухумского поэта. Поэма была про тамошнего парня, которого, насколько я помню, звали Гоча. Он что-то изобрел, и мне запомнились две строки:
Поэма всем понравилась, и мы стали ждать появления самого Фазиля».[42]
Личное, сугубо неформальное общение среди авторов «Юности» было регулярным. Марк Розовский вспоминает об одном из их журнальных, как сказали бы сегодня, корпоративов:
«Вот уже играем мы меж собой (слезли с теплохода, где „Юность“ отмечала свой очередной юбилей, на какой-то лесной поляне) в тот же доморощенный дворовый футбол — Фазиль Искандер в воротах; Вася (Аксенов. —
Неплохой такой корпоратив!
Именно в «Юности» Искандер напечатал в десятом номере за 1962 год рассказ «Петух», который переиздавался после этого множество раз в школьных хрестоматиях. В этом же номере вышел «Рассказ о море». И что еще важно, здесь же была напечатана первая серьезная подборка стихов Олега Чухонцева и его статья с говорящим названием «Это мы!». Тоже своего рода шестидесятнический манифест. И в нем нашлось место молодому, только что приехавшему в столицу на постоянное место жительства из далекой Абхазии Фазилю. И весьма почетное.
«Ощущение полноты бытия, радость познания себя в мире и мира в себе у поэта не случайное, преходящее чувство… Это, если хотите, его философия, его мироощущение, его суть. Искандер живет по законам счастья. Его мир — мир прочных и реальных ценностей. Сама плоть его одухотворена… Искандер пишет и лепит мир», — писал Чухонцев[44].
Дебютанты были знакомы со времен Литинститута, подружились в начале шестидесятых. Чухонцев оценивал творчество Фазиля очень высоко, а знакомство с ним называл одним из лучших приобретений в жизни, считал, что Искандер никогда не путает добро и зло, но у него и негодяй очеловечен, как очеловечен самый главный кремлевский монстр в «Пирах Валтасара». Был в восторге от его точных и остроумных афоризмов — например, от убийственной и одновременно оптимистической характеристики новейших постсоветских времен, когда людям «жить стало тяжелее, а дышать легче».
И еще одна прозаическая работа Искандера — ничем сама по себе не примечательная, но важная как свидетельство его растущего литературного статуса. В 1964-м Искандер поучаствовал в создании коллективного пародийного романа «Смеется тот, кто смеется». Впервые этот юмористический шпионский детектив, главной героиней которого была легкомысленная москвичка Римма, был опубликован в газете «Неделя» в апреле — июле 1964 года, и только в 2010 году вышел отдельным изданием с предисловием Владимира Войновича.
Как вспоминал Войнович, это «озорная идея» принадлежала Валентину Катаеву. «Условие было простое: никакого общего замысла, никаких обсуждаемых характеров и сюжетных ходов».
«Неделю» тертый и опытный Катаев выбрал для осуществления своего замысла безошибочно. Дело даже не в том, что создатель «Недели» Алексей Аджубей, которого тоже можно причислить к шестидесятникам, был блестящим журналистом — талантливых людей на Руси много. Но он был зятем всесильного Никиты Сергеевича Хрущева, сделал потрясающую карьеру. В тридцать три года был назначен главным редактором «Комсомольской правды», в тридцать пять — «Известий», второй после «Правды» главной советской газеты. Злоязыкие журналисты шутили: «Не имей сто рублей, а женись, как Аджубей». Дочку Хрущева звали Рада. Те же журналисты за глаза именовали своего шефа «околорадским жуком». «Неделя» была задумана как первая в СССР воскресная иллюстрированная газета «для семейного чтения» — и пользовалась неслыханной популярностью.
Первую главу лихого романа (якобы по жребию) написал сам Катаев, Искандер — восьмую из девяти. Как вспоминал работавший тогда в «Неделе» писатель и журналист Анатолий Макаров, коллективный опус разваливался, но его спас Георгий Владимов, вот уж действительно посмеявшись последним, то есть сведя воедино все сюжетные ходы и нити в финальной девятой главе. Иллюстрировал роман Виктор Чижиков, в будущем знаменитый автор олимпийского Мишки.
Историки литературы, конечно, вспомнят коллективный роман 1920-х «Большие пожары», в котором участвовали звёзды тогдашние, включая Бабеля, Алексея Толстого, Федина, Александра Грина, Леонида Леонова. Начинающего тогда Валентина Катаева в ту компанию «не позвали». Вот он и решил отчасти отыграться, отчасти пробросить мостик между двадцатыми и шестидесятыми. Вспомнят и вышедший в 1972 году детектив «Джин Грин — неприкасаемый: Карьера агента ЦРУ GB № 014» — тоже пародия, тоже детектив трех авторов, скрывшихся под псевдонимом ГРИВАДИЙ ГОРПОЖАКС (ГОРчаков, ПОЖенян, АКСенов). Преемственность поколений. Катаев — Аксенов. Удивительно, что нынешние молодые писатели не придумают что-нибудь столь же веселое для себя и для нас.
Странное это было время первой оттепели, «веселое, тревожное и хмельное», по выражению Войновича, когда цензура сквозь пальцы смотрела на использование идеологических штампов НАОБОРОТ, так что Окуджава нагло назвал свое насквозь пацифистское «Возьму винтовку, вещмешок и каску» «Песенкой АМЕРИКАНСКОГО (!) солдата», а отец поэта Льва Лосева Владимир Лифшиц издавал под маской английского поэта-фронтовика Джемса Клиффорда свои антивоенные стихотворения, выдавая их за переводы.
Смотрите, в какую компанию попал начинающий абхазский писатель Фазиль Искандер: Герой Социалистического Труда Валентин Катаев, член Союза писателей с юных лет Анатолий Гладилин, «мастер нежных дымчатых рассказов» Юрий Казаков, легендарный Лев Славин, кумир молодежи Василий Аксенов, будущий диссидент Владимир Войнович, только что сочинивший гимн космонавтов про «до старта четырнадцать минут», будущий главный редактор антисоветского журнала «Грани» Георгий Владимов, Илья Зверев. Весь цвет, вся гвардия шестидесятников!
Как писал о биографии коллективного автора «Смеется тот, кто смеется» в предисловии к публикации журналист и прозаик Илья Зверев:
«Автор рождался девятикратно между 1896 и 1935 годами. Он исхитрился учиться в прославленной Первой одесской гимназии и, несмотря на это, ходить в „малышовую группу“ октябрятского детсадика в Донецке, щеголять в обольстительной форме суворовца, участвовать в Гражданской, финской, Отечественной войнах, носить то майорские, то солдатские погоны, то печальный „белый билет“ с пометкой „негоден, не обучен“. Автор написал в общей сложности, наверное, полсотни книг, причем первая его книга впервые вышла отчасти в 1923-м, отчасти в 1963-м. Автор отчасти холост, в чем есть свои преимущества, отчасти женат, детен и даже, так сказать, внучатен, что тоже недурно.
…Автор многолик, потому что роман, предлагаемый вашему вниманию, сочинили в компании ДЕВЯТЬ писателей, среди которых есть признанные классики, и классики спорные, и классики непризнанные. Во всяком случае, все они — писатели известные и, по убеждению редакции, хорошие».[45]
Для нас важно как раз то, что Искандер был без колебаний принят этой компанией, где действительно были звёзды, включая Зверева, который умер рано, но в перестройку стал известен по экранизированному Евгением Цымбалом рассказу «Защитник Седов». Фазиль, так сказать, «самый начинающий», хотя годом раньше в «Неделе» были напечатаны его рассказы «Детский сад» и «Запретный плод», а весной 1964-го — «Должники».
В том же 1964-м роман «Смеется тот…» был переведен на чешский и опубликован под названием «Все дороги ведут к Римме». Это был первый перевод Искандера на иностранный язык, пусть и в составе «литературного колхоза».
Позже, в августе 1964-го, в «Неделе» выйдет его рассказ «Мой дядя самых честных правил», где впервые появится сумасшедший дядюшка Коля, так памятный всем читателям цикла о Чике. Значит, именно с этого года фактически цикл и начал складываться. Будут публиковаться рассказы Фазиля в «Неделе» и впоследствии — даже после того, как «царя Никиту» партайгеноссе выкинут из Кремля, а его энергичного зятя — из «Известий».
Это вполне естественный путь. С самого приезда в Москву Фазиль Искандер решил жить исключительно на литературные гонорары. «Неделя» платила неплохо — за двухполосный материал можно было получить около 150 рублей. Для середины шестидесятых это нормальные деньги. Понятно также, что в еженедельной газете опубликоваться проще, чем в ежемесячном журнале.
Кстати сказать, параллельно с газетно-журнальными публикациями прозу Искандера стали печатать и в престижных антологиях. Уже в 1964 году восемь рассказов Искандера включены в пятитомник «Библиотека произведений советских писателей» (хотя он не выпустил еще ни одной книги). А «Петух» напечатан в «Избранном» «Юности» за десять лет (1955–1965)! Большая честь, потому что, как сказано во вступительном слове Бориса Полевого, «Составители стремились подобрать в него самое интересное и характерное, чем был богат журнал в области прозы и поэзии». Причем в этом суперсборнике (среди авторов — Василий Аксенов, Василь Быков, Анатолий Гладилин и многие другие, в поэзии состав и того круче — от Анны Ахматовой до Андрея Вознесенского) опубликован не только рассказ, но и несколько стихотворений Искандера. Такой чести — быть представленным и в стихах, и в прозе — кроме Фазиля удостоился только Евгений Евтушенко.
Действительно, редкая писательская удачливость. Но, как говорится, коемуждо по делам его!
Ранние рассказы Искандера были рассказами о детстве, и здесь он, в общем, не слишком выбивался из общего ряда. Шестидесятники о детстве писали много и охотно.
С одной стороны, в рассказах о детстве была естественна лирическая, светлая интонация, к которой были склонны молодые прозаики. Вспомним, что позже шестидесятников будут упрекать в инфантилизме и затянувшемся детстве. В известном смысле это, пожалуй, справедливо.
Но тут есть и другая сторона. В разговоре о детских проблемах писатель мог затрагивать проблемы взрослые, в том числе и фундаментальные, вроде ответственности, честности, смелости, создавать не просто реалистические новеллы, но своеобразные притчи. На материале взрослой жизни это было чревато конфликтами (по крайней мере, во многих случаях). Нельзя сказать, чтобы цензура тогда вовсе бездействовала; а были еще гневные «письма в редакцию» и прочие проявления возмущения «общественности». Так что внешние условия шестидесятникам просто не дали повзрослеть.
Критик Наталья Иванова замечает по поводу ранних рассказов Искандера:
«К рассказам Искандера о детстве возможно два отношения. Уже говорилось, что иной читатель воспримет их как пустяковые, юмористически легкие историйки, забавные эпизоды. И второе — понимание того, что за благополучием и юмором, за внешней „пустяшностью“ скрывается драматическая сущность, а художественная сила воздействия основана на противоречии между праздником и трагедией, „пустяком“ и проблемой, в которой увязаешь, как только начинаешь этот „пустяк“ распутывать.
Смех Искандера в этих рассказах был и грустным. Да, чаще он звучит жизнерадостно и заразительно, как на празднике. Да, читатель, как правило, тоже не может удержаться от смеха, особенно если эти рассказы читают вслух. Юмор растворен в самом языке, в том, как писатель строит фразу, даже часть фразы».[46]
Права Наталья Иванова. Рассказы Искандера того времени прочитывались как притчи особенно четко. Что, конечно, усиливалось южным, «горским» колоритом. Если читать их подряд, они превращаются в своего рода кодекс, свод жизненных правил и заветов.
Сборник «Запретный плод» предоставлял читателям такую возможность. В него вошло пятнадцать рассказов. Издательство, как и положено для молодого автора, — «Молодая гвардия». Тираж уже 65 тысяч экземпляров, твердая обложка, 256 страниц. Полноценная книга! Автору тридцать семь, но прозу он активно пишет и публикует всего пять лет. Отличный результат! Особенно если учитывать и сборники стихов, один из которых вышел в том же 1966 году. А если вспомнить, что 1966 год — это еще и год публикации «Созвездия Козлотура» в «Новом мире»… И уж чтобы совсем охарактеризовать 1966 год как, возможно, самый успешный во всей ранней литературной биографии Искандера, — в этом году он стал членом редакционной коллегии престижного сборника-ежегодника «День поэзии». Кроме него в редколлегии «Дня поэзии — 66» Владимир Соколов, Михаил Луконин, Ярослав Смеляков, Булат Окуджава… И этим чудеса 1966-го, как увидим дальше, не ограничились.
Однако сам Фазиль к первой книге рассказов относился довольно скептически. В самом деле: собранные вместе, они не дают оригинального Фазиля Искандера, это, скорее, свод идей, мотивов, изобразительных приемов, роднящих самых разных шестидесятников.
Возьмем для примера рассказ «Дом в переулке» (впервые напечатан в журнале «Юность» в том же 1966 году).
Это в высшей степени романтическая история. Пожалуй, даже с некоторым перебором — экспозиция рассказа напоминает нечто совсем старинное:
«Дом, заросший виноградом и сиренью, уютно белел сквозь навес молодой листвы. Собственно говоря, он давно нуждался в ремонте, но об этом никто не думал. Бедность была гордой и рассеянной. Она не утруждала, а, может быть, даже стыдилась поддерживать себя подпорками. Во всяком случае, ему так казалось. Они жили на маленькую пенсию. Кроме того, у матери был небольшой заработок. Она вечно сидела с шитьем, но считалось, что это не работа, а так, развлечение.
Дом напоминал старинную усадьбу, соединенную с нашими днями только телефонным шнуром, потому что здесь когда-то жил замечательный хирург».
Как-то немножко даже Паустовским повеяло… Причем не ранним, а образца советских пятидесятых.
Этот самый телефонный шнур соединяет героя с его романтической возлюбленной, живущей в этом таинственном месте:
«Он вслушивался в трубку, волнуясь и стараясь уловить что-то такое, что могли бы скрывать от него. Но ничего не было слышно, только иногда бой часов в комнате ее отца. Он сам удивлялся тому, что вслушивается в эту пустоту и пытается услышать что-то такое, чего на самом деле нет. И все-таки каждый раз он напряженно вслушивался.
Потом хлопанье дверей, визг собаки и звук быстрых шагов. Первой к трубке всегда подбегала собака, она радостно и торопливо лаяла, как будто старалась до ее прихода рассказать ему что-то на мужском собачьем языке.
Потом трубку хватала она, и они разговаривали под отрывистую, как марш, музыку собачьей радости. Он слышал, как девушка отгоняет собаку, но та снова и снова врывалась в разговор. <…> По вечерам они целовались в саду, мечтали и говорили о будущем. Собака уходила в заросли бамбука, долго вынюхивала там какие-то следы, а потом неожиданно прибегала, как бы спохватившись, что надолго оставила их вдвоем. Они, смеясь, успевали разомкнуть объятия, но по умной, лукавой морде собаки было видно, что она кое о чем догадывается».
Потом герой уходит в армию, его возлюбленная тем временем выходит замуж… А собаку застрелили, поскольку она постарела и перестала узнавать своих.
Герой приходит в гости, на вечеринку в тот самый старый дом, знакомится с мужем возлюбленной — и дальше следует замечательный, очень поэтический и яркий пассаж, выбивающийся из общей, более стилизованной манеры:
«В какое-то мгновение ему показалось, что голос и руки молодого хозяина принадлежат разным людям.
Голос развлекал, а руки взрезывали пирог, придвигали сахарницу, делали свое дело и шутить не собирались. Рука подцепила ножом ломтик лимона и ловко, как блин, шлепнула его в стакан с чаем. Потом рука опрокинула ложку с сахаром, но не просто в стакан, а на лимон. Под тяжестью сахара лимон пошел ко дну, но на полпути перевернулся и выплыл.
„Хочет утопить“, — подумал он и стал следить, что́ будет дальше. Рука высыпала еще одну ложку на лимон, стараясь, чтобы горка сахара пришлась на середину, и как будто достигла цели, но упрямый ломтик, не доходя до дна, сбросил свою сладкую ношу и весело вынырнул. Ему показалось, что голос рассказчика дрогнул. Третья ложка сахару посыпалась на лимон, стараясь заполнить всю поверхность лимона. Но и новый прием не помог. Часть сахара растаяла сразу же, оставшаяся — во время погружения. На этот раз лимон вынырнул, даже не перевернувшись.
Тогда хозяин проткнул лимон ложкой и помешал в стакане».
Поделиться книгой: