Фазиль. Опыт художественной биографии

Е. П.: Даже два дела. Одно — студента Литинститута Фазильбея Искандера, комсомольца с апреля 1945 года, переведенного с 4-го курса Библиотечного института и зачисленного 31.08.1951 на 2-й курс Литинститута, так как «он прошел творческий конкурс и командирован Союзом писателей Абхазии как талантливый поэт». Характерно, что уже 12.09.1951 Искандер был перезачислен на 3-й курс с правом свободного посещения политэкономии, истории новейшего времени и зарубежной литературы. Практиковался месяц, с 7.02.1952, в г. Сухуми, газета «Советская Абхазия», а с 24.01.1953 года — в газете «Дагестанская правда», г. Махачкала. Получил месячный отпуск с 5 марта по 5 апреля 1953 года «для собирания материалов и работы над задуманной поэмой». Получил выговор за утрату студенческого билета, который у него украли в электричке. 24 июня 1954 года постановлением Государственной экзаменационной комиссии № 14 ему была «присвоена квалификация литературного работника».

Другое дело — «старшего преподавателя кафедры художественного перевода, руководителя семинара абхазской переводческой группы» Фазиля Абдуловича Искандера (1971–1973), о чем я узнал впервые. Он как-то об этом этапе своей жизни особо не распространялся. Он вообще о многом не любил рассказывать.

М. Г.: Вот интересно, можно ли считать, что тогда в Литинституте ничто не говорило о складе ума Фазиля, его парадоксализме, грядущем точнейшем понимании окружающей реальности?

Е. П.: Говорило. Фазиль есть Фазиль. Он, живя в сталинской России, и не думает скрывать, что его отец Искандер Абдул Ибрагимович, 1885 г.р., мещанин, — иностранный подданный, проживает за границей, работает на строительстве железной дороги, и даже указывает его весьма странный домашний адрес: Иран, город Решт, улица Хиабен-Шах, цветочный магазин Аллаверди. Почему он уверен, что это ему было НУЖНО, — не знаю.

А разве нет будущей «фазилевщины», когда на вопрос анкеты «ПРИНИМАЛ ЛИ УЧАСТИЕ В ОКТЯБРЬСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ» он традиционно отвечает «нет», но совершенно не к месту добавляет «и не мог». Или хладнокровно сообщает «Кроме русского, знаю родной абхазский, имею представление о грузинском, турецком и немецком языках».

М. Г.: «ИМЕЮ ПРЕДСТАВЛЕНИЕ»! Да, это уже писатель Фазиль Искандер.

Глава пятая

Брянск — Курск — Сухуми

Во глубине России

Литинститут был позади — но в Абхазию Фазиль не вернется еще два года. Будет приезжать на лето, будет публиковать в местной периодике стихи, но судьба ведет его в Брянск и Курск. Формальная причина проста — распределение, обязанность отработать определенное время по специальности. Для Литинститута работой по специальности считалась и журналистика; собственно, многие выпускники, получив диплом с квалификацией «Литературный работник», рассчитывали именно на такие места. Хотя публицистического опыта у Фазиля не имелось, умение создавать тексты в самых разных жанрах было у него врожденным.

Но и кроме того, думаем, ему самому хотелось задержаться в другом мире, отличном от мира абхазских друзей и родни. Он уехал оттуда несколько лет назад — и вот уже возвращаться? Не рано ли? Как мы знаем, окончательно Фазиль ни в Сухуми, ни тем более в Чегем не вернется.

Кстати, примерно в это же время и в сравнительно близких краях российской глубинки (Калуга) учителем и внештатным корреспондентом газеты работает другой кавказец — Булат Окуджава, который мало того что сочинил стихи, посвященные Фазилю, но еще и сделал его персонажем своей знаменитой песни о друзьях, что скоро «выбьются в начальство». Не откажем себе в удовольствии процитировать несколько строчек из этой песни. Фазиль ее очень любил и часто напевал:

…Скоро все мои друзья выбьются в начальство, и тогда, наверно, мне станет легче жить. Робость давнюю свою я тогда осилю. Как пойдут мои дела, можно не гадать: зайду к Юре в кабинет, загляну к Фазилю, и на сердце у меня будет благодать. Зайду к Белле в кабинет, скажу: «Здравствуй, Белла». Скажу: «Дело у меня, помоги решить». Она скажет: «Ерунда, разве это дело?..» и, конечно, мне тогда станет легче жить. Часто снятся по ночам кабинеты эти, не сегодняшние, нет, завтрашние — да. Самовары на столе, дама на портрете. Просто стыдно по пути не зайти туда. Города моей страны все в леса одеты, звук пилы и топора трудно заглушить. Может, это для друзей строят кабинеты? Вот настроят, и тогда станет легче жить.

Это был 1974 год. Кабинетов не построили. Нарисовать на портрете даму забыли. Персонажи этой песни: Юрий Левитанский, Белла Ахмадулина, Фазиль и сам автор — нынче находятся в другой реальности, и встретимся ли мы еще с ними, неизвестно. Кстати, Искандеру Окуджава посвятит еще одно стихотворение, более лиричное:

Быстро молодость проходит, дни счастливые крадет. Что назначено судьбою — обязательно случится: то ли самое прекрасное в окошко постучится, то ли самое напрасное в объятья упадет…

Итак, в августе 1954 года Искандер отправляется в Брянск и приступает к работе в газете «Брянский комсомолец». Многие помнят, что тогда на каждую область полагалось две газеты — «молодежно-комсомольская» и «взрослая партийная». Журналистскую карьеру Искандер начал в комсомольской печати.

Много ли мы знаем о Брянске? Кроме того, что на своем жизненном пути его посетил Фазиль Искандер, а до революции там бывал юноша Паустовский, который, как он потом утверждал, именно в этом старинном русском городе полюбил русскую природу, родился как мастер живописного слова, а заодно отказался от слишком романтического мировосприятия жизни.

Во времена Паустовского в городе насчитывалось меньше 30 тысяч жителей, во времена Искандера — чуть более 100 тысяч, сейчас — почти полмиллиона. Здесь выпускают тепловозы, грузовые вагоны, автогрейдеры, асфальтоукладчики, сельскохозяйственную технику, стройматериалы, швейные изделия, другую промышленную продукцию. Идут железнодорожные линии на Москву, Киев, Харьков, Гомель, Смоленск, Орел и Вязьму, есть аэропорт, через Брянск пролегает нефтепровод «Дружба».

И по-прежнему «шумит сурово Брянский лес». В лесах Брянщины действовали партизанские отряды общей численностью до шестидесяти тысяч человек. Увы, но значительная часть мирного населения была истреблена фашистами, о чем, конечно же, знал молодой Искандер. Следы вчерашней войны здесь были особенно явственны, наглядны.

Первая публикация Искандера в «Брянском комсомольце» датирована 9 сентября 1954 года, последняя — 9 мая 1955-го. Всего же местному краеведу Андрею Кукатову удалось насчитать 14 публикаций Фазиля Искандера за те восемь месяцев, что он в Брянске работал. Что же это были за тексты? Скажем сразу: самые разные. Начинающему корреспонденту особо выбирать не приходилось.

В дебютном материале «Решения остались на бумаге» осуждалась «запущенность воспитательной работы»: «Нередко можно встретить юношей в нетрезвом виде, а колхозницы Наталья Филатова и Настя Доманова посещают евангелистскую секту».

Что еще? Несколько заметок с производства, которые смело можно пропустить. Но Искандеру удавалось разместить в газете и статьи о литературе или окололитературных делах. Например, о работе сельского литературного кружка, в котором выпускник московского вуза нашел ряд недостатков, о чем и сообщил читателям. Еще — о вышедшем в Москве сборнике современных турецких писателей (удивительный был спектр тем у областной газеты; но такое считалось в порядке вещей: провинциальная пресса должна была писать обо всём, быть информационным рупором дальнего действия — телевидения-то тогда в провинции практически не было). Самая интересная из этих статей — к 140-летию со дня рождения Лермонтова. Выводы юного Искандера о гибели Лермонтова были радикальными: «Сейчас уже доказано, что это было преднамеренное убийство. Обеспокоенное деятельностью поэта-бунтаря, его большой популярностью, царское правительство спешило избавиться от него».

Разумеется, от столь радикальных выводов Искандер впоследствии отошел.

Еще одна сфера внимания Искандера-журналиста — спорт и жизнь около спорта. Деятельность брянских спортсменов из Гордеевки, Дятькова и Дубровки описана в заметках «Забытые спортсмены» и «За культурное поведение спортсмена». Находим и фельетон «За новым фасадом», бичующий ввод в эксплуатацию Дома физкультурника паровозостроительного завода с недоделками. Материал подписан по-свойски, будто местным жителем: Ф. Искандер, г. Бежица.

Однако самое главное с Фазилем случилось в конце его брянского «почти года». Собственно, он описал это в «Созвездии Козлотура». Происшествие, что называется, имело место быть в действительности — поэтому дадим слово самому писателю. Кстати, с описания этого курьезного момента и начинается его знаменитая повесть.

«В один прекрасный день я был изгнан из редакции одной среднерусской молодежной газеты, в которой проработал неполный год».

Мы теперь знаем, как называется эта газета. Знаем и имя редактора — Леонид Андреевич Мирошин.

«По какому-то дьявольскому стечению обстоятельств оказалось, что мой редактор пишет стихи. Мало того, что он писал стихи, он еще из уважения к местному руководству выступал под псевдонимом, хотя, как потом выяснилось, псевдоним он взял напрасно, потому что местное руководство знало, что он пишет стихи, но считало эту слабость вполне простительной для редактора молодежной газеты.

Местное руководство знало, но я не знал. На первой же летучке я стал критиковать одно напечатанное у нас стихотворение. Я его критиковал без всякого издевательства, хотя, возможно, и с некоторым оттенком московского снобизма, что, в общем, простительно для парня, только-только окончившего столичный вуз.

Во время своего выступления я краем глаза заметил странное выражение лиц наших сотрудников, но не придал этому большого значения. Мне, честно говоря, показалось, что они поражены изяществом моей аргументации.

Возможно, мне всё это и сошло бы с рук, если б не одна деталь. В стихах, написанных от имени сельского комсомольца, говорилось о преимуществах картофелекопалки перед ручным сбором картофеля.

По простоте душевной и даже литературной я решил, что это одно из тех стихотворений, которые приходят самотеком во все редакции мира, и в конце своего выступления, чтобы не совсем обижать автора, сказал, что всё же для сельского комсомольца оно написано довольно грамотно.

Впоследствии я никогда не критиковал стихи нашего редактора, но, кажется, он мне не верил и считал, что я эту критику перенес в кулуары.

В конце концов, я думаю, он правильно решил, что для провинциальной молодежной газеты вполне достаточно одного стихотворца. Какого именно, в этом у него не было сомнений, как, впрочем, и у меня.

Весной началась кампания по сокращению штатов, и я попал под нее».

«К сожалению, — сообщает краевед Андрей Кукатов, — пока не удалось обнаружить это легендарное стихотворение».

Кстати, обратим внимание на совпадения: в институте Искандер принял за сочинения графомана стихи капитана Лебядкина, здесь — стихи редактора. Об этом мы знаем от него самого. Вполне вероятно, и в том и в другом случае это его «неведение» всего лишь художественный прием… А может, следствие знаменитого искандеровского простодушия. И кстати: уволить по сокращению штатов молодого специалиста, прибывшего по распределению, было, согласно советским законам, не так-то просто. Так что, возможно, выбор Искандера был более добровольным, чем нам кажется. С другой стороны, без уважительной причины с работы, куда попал по вузовскому распределению, тоже было не уехать. Наказуемо! Поэтому редактор, уволивший выпускника Лита, одновременно дал ему вольную…

Как бы то ни было, с Брянском пришлось расстаться — впрочем, без особого сожаления. Как писал довольно мстительно Искандер в своей первой повести, «мне порядочно надоел псевдомолодежный словарь нашей газеты, ее постоянное бесплодное бодрячество».

Сегодня об Искандере в Брянске напоминает разве что узбекское кафе быстрого питания «Искандер кебаб» на Вокзальной улице да радения редких краеведов-любителей, по крупицам собирающих всё, что связано здесь со всемирно известным писателем.

Впереди был Курск, в котором — хотя времени Фазиль провел там столько же — всё сложилось удачнее. И вспоминают здесь Искандера чаще. И вообще, Курск — город не совсем обыкновенный. За столетия история этой земли обросла не одним десятком мифов. Кто-то считает, что именно здесь скрыты сокровища Мамая. Кто-то ищет в Курске следы Соловья-разбойника или легендарного города Древней Руси Римова. Не менее известен другой курский разбойник — Кудеяр, якобы брат самого Ивана Грозного. Курские предания говорят о нем как о местном Робин Гуде. Мол, никогда атаман не обижал бедняков, а некоторым, особо обездоленным, даже помогал. Сюда при советской власти были сосланы обэриуты Даниил Хармс и Александр Введенский. Ну и, наконец, порог третьего тысячелетия ознаменовался трагедией с подводной лодкой «Курск».

Фазиль, заметим, верил во всю эту мистику, верил, что всё здесь, в Курске, неспроста: и Курская магнитная аномалия, крупнейшее в мире месторождение железной руды, и Курская Коренная икона Божией Матери, которая волею судеб оказалась в Нью-Йорке, но с 2009 года каждый год отправляется из Америки в Курскую епархию. И, конечно же, Курская битва 1943 года, определившая, как и разгром немцев под Сталинградом, исход Второй мировой войны. В курском католическом костеле венчался автор «Черного квадрата» художник Казимир Малевич.

В редакции «Курской правды» хранится папка с бумажными тесемками, на обложке которой значится: «Искандер Фазильбей Абдулович», а в ней среди прочих документов есть собственноручно классиком написанное заявление: «Прошу, если это возможно, принять меня в качестве литсотрудника в Вашу газету. Я окончил Литературный ин-т им. Горького Союза советских писателей. Дата: 30 июля 1956 г. Подпись: Ф. Искандер». Приказом № 75 Искандер был назначен литсотрудником отдела культуры и быта. Это произошло 17 августа 1956 года.

Официальному устройству на работу предшествовала первая публикация. Это был репортаж из села Горшечное под названием «На забытых станах», опубликованный 12 августа 1956 года. Приведем начало дебютной курской статьи.

«— Поедем на табор, посмотрим, как живут наши трактористы, — сказал нам секретарь парторганизации Ясеновской МТС (машинно-тракторной станции) И. Г. Тараканов.

На машине мы подкатили к полевому стану тракторной бригады, обслуживающей колхоз имени Хрущева.

На небольшой лужайке — покосившийся вагончик: кто-то снял и унес задние колёса. Рядом кухня-плетенка. Вокруг беспорядочно разбросаны механизмы.

На шум машины из вагончика высовывается коренастый парень.

— Привет начальству, — улыбается он. — Сейчас будем обедать.

Это бригадир тракторной бригады Василий Севрюков.

Входим в кухню.

На столе дымится вареная картошка, стоят две большие миски, одна — с мутной жидкостью (квас), другая — с пшенной кашей.

Трактористы принимаются за картошку, дружно прихлебывая квас из общей миски. Он почему-то пахнет рыбой.

— Хотела сделать мясную окрошку, да мясо опять не выдали, так я купила селедки и растерла ее в квасу, — объясняет повариха.

— Вот как кормят механизаторов, — мрачно замечает один из трактористов…»

Вполне художественно! Особенно для областной партийной газеты. Мы бы покривили душой, если бы сказали, что в этом тексте видны внятные проблески искандеровского дара. Но картинка в сознании аудитории возникает. Авторское отношение выражено — косвенно, но четко.

Вероятно, были довольны и в руководстве газеты: молодой журналист премируется за фельетон «Эпопея». Это была вторая публикация Искандера в «Курской правде», датируемая 31 августа 1956 года. Она еще ближе к прозе. Что-то есть здесь от булгаковских «Записок на манжетах», вообще от фельетонов двадцатых годов. Не ими ли вдохновлялся Искандер? Ну и «Записки сумасшедшего» Гоголя где-то совсем недалеко:

«Мой знакомый, побывавший в Судже, привез мне любопытную вещь: толстую тетрадь в плотном кожаном переплете. Нашел он ее рано утром у входа в районную чайную. Так как вокруг никого не оказалось, он сунул ее в сумку и привез в Курск.

Чтоб установить, кому принадлежит тетрадь, пришлось перелистать ее. Оказалось, что это дневник директора Суджанского птицекомбината тов. Шаталова.

Опуская факты, касающиеся его интимной жизни, мы публикуем страницы, посвященные поистине эпической борьбе за поддержание своего авторитета, которую вел директор со своими подчиненными.

Вот эти страницы.

„10 января. Наконец назначили директором комбината. С чего начать? Раз назначили вместо другого, значит, признали, что ты внесешь что-то новое, свое. Что бы внести? Надо думать…

25. В газетах пишут, что надо сокращать штаты. Целиком согласен. Как новый руководитель, я должен подумать об этом.

27. Вплотную приступил к сокращению. Некоторые недовольные говорят, что подвожу под сокращение неугодных лиц. Наглая ложь. Терпеть клеветников у себя не стану.

29. Сокращение идет полным ходом. Очищаю аппарат. Жалобщиков и склочников не потерплю.

1 марта. Чувствуется приближение весны: хочется выпить. Подвел итоги сокращения. На сегодняшний день уволил двадцать человек. Птицекомбинат, слава богу, существует по-прежнему, что доказывает правильность моих действий.

25 апреля. Неприятный день. Пришел вагон с углем. Приказал плотникам разгружать. Тарконовский и Оганян отказались. Говорят, не надо было увольнять грузчиков, как будто я у них должен спрашивать, кого увольнять. Для поддержания авторитета дал приказ об увольнении обоих. Пусть знают. Мне нужны работники широкого профиля…“»

Обратим внимание на критический размах и общую, прямо скажем, резко негативную направленность публикации. Понятно, что кандидатура директора Суджанского птицекомбината в качестве объекта критики была согласована. Критиковать, судя по всему, было за что — но в данном случае уже можно говорить об уровне художественного обобщения.

Возможно, «обобщен» был впоследствии и редактор «Брянского комсомольца», ставший персонажем «Козлотура». В фельетоне «Эпопея» Искандер пишет от лица директора птицекомбината:

«Для поддержания авторитета дал приказ об увольнении обоих. Пусть знают».

А в «Созвездии Козлотура»:

«Чтобы замаскировать свою пристрастность ко мне, редактор сократил вместе со мной нашу редакционную уборщицу».

Впрочем, не всё начинающему автору критика: Фазилю было предложено поучаствовать и в осмеянной им впоследствии кукурузной кампании.

Об этом в 1986 году вспоминал и сам Искандер:

«Меня, человека, выросшего, можно сказать, на кукурузе, с одной стороны, радовало внимание к этой прекрасной культуре, но, с другой стороны, начали пугать формы, которые принимала сама кампания. Кукуруза в Курской области расти не хотела, а ею упорно засевали лучшие земли. То же самое было и во многих других областях. Я написал статью о нелепости этой кампанейщины — и, думается, достаточно четко обосновал свои аргументы. Приехал в Москву останавливать кампанию.

Остановить, конечно, не смог. Не смог даже опубликовать статью. Показывал в нескольких редакциях, в том числе и в тогдашней „Литературке“. Мне улыбались, говорили комплименты и как бы отсылали заниматься критикой по месту прописки».

В итоге в Курске на него более или менее махнули рукой, ценя за слог и глубину познаний — и позволяя даже опубликовать рецензию на роман Грэма Грина «Тихий американец». Или вот — Искандером написана статья о библиотеке, организовавшей встречу курских писателей со своими читателями: «Читатели обсуждают альманах. Конференция в областной библиотеке». Всего же в «Курской правде» вышло около 20 материалов (весьма немного за год, работой его там особо не загружали). Причем у руководства газеты 27-летний журналист был на хорошем счету, о чем свидетельствуют поощрения в трудовой книжке. В августе Искандер премируется за фельетон о директоре ДК, о чем вносится запись в трудовую книжку. В ноябре книжку опять украшает свидетельство об очередной творческой удаче. В декабре поощряются два материала Ф. Искандера. И опять с занесением в трудовую книжку.

«Поражало, — вспоминал заместитель редактора „Курской правды“ Николай Ферапонтов, — как много, гораздо позже, по прошествии десятилетий, все, кому довелось работать в те несколько месяцев, находили, что вспомнить об Искандере. И доброго, и смешного, всякого».

Но куда удивительнее, что сам знаменитый писатель не просто помнил этот крохотный эпизод в своей жизни — работу в «Курской правде».

«В 2002 году, — пишет в своих воспоминаниях Николай Ферапонтов, — собирая материал для книги об истории нашей газеты, я, преодолев понятные, наверное, волнение и страх, набрал его телефон. И как можно деликатнее стал просить — нет, не написать воспоминания, а хотя бы прислать фотографию с автографом-посвящением. Просил, будучи готовым услышать и недоуменное: „Какая `Курская правда`, когда это было?“ А было это действительно давно, 45 лет, почти полвека назад. Но что значит личность — для людей такого масштаба, видимо, не существует мелочей, они — пример нам во всём. Искандер абсолютно ничем не дал понять, кто есть он. Надо было слышать, с какой теплотой, хоть и в немногих словах, говорил он о Курске, о газете, вспоминал редакционных работников той поры».[22]

Вспоминать-то вспоминал, но расстался с газетой быстро. Уже в феврале 1957 года Искандер попросил двухнедельный отпуск без сохранения содержания «для работы с редактором над книгой стихов». В июне у него начался отпуск, из которого в «Курскую правду» он уже не вернулся.

А отправился он все-таки в Сухум, но не в газету, а в местное отделение Госиздата. Поближе к литературе. Тем более что здесь вскоре вышла его первая книга стихов, а за ней, немного погодя, и вторая.

Переговоры о выходе книжки, как и о редакторском месте, Искандер вел весь последний год. Несмотря на совершенную ничтожность жалованья (чуть ли не 60 рублей), об этой должности, как-никак официальной, нужно было похлопотать. В газете Искандер получал больше, но ему хотелось выйти на писательскую дорогу. Тем более публиковаться к тому времени он стал активно: и стихи выходили в периодике, и первый рассказ опубликован.

Возможно, занятия журналистикой помогли Искандеру «развязать» какой-то тугой узелок, отучить себя от страха перед белым листом (в этом смысле, пожалуй, журналистика очень полезна молодым авторам и очень вредна для авторов зрелых: велик риск попросту исписаться, разменяться). С этого момента и практически до конца жизни его творческая энергия останется неизменно высокой.

Дебют в прозе

В середине пятидесятых особенно часто Искандер публиковался, как ни удивительно, в журнале «Пионер». Всё очень просто: отделом литературы там заведовал Бенедикт Сарнов, с которым Фазиль познакомился в Москве. Сарнов был на два года старше Искандера. Приятельство, а потом и соседство в знаменитом писательском поселке у метро «Аэропорт» продолжится долгие десятилетия. Сарнов не раз будет писать об Искандере, то более, то менее точно и глубоко. Вспомним историю знакомства Фазиля Искандера с Евгением Евтушенко. Представляется, что комплекс старшего, да еще москвича, был и у Бенедикта Михайловича Сарнова, а возможно, так и остался навсегда — он-де открыл дорогу молодому автору, проложил ему путь в литературу… Ну да, через журнал «Пионер»…

Но вот с другим коренным москвичом, Юзом Алешковским, автором всенародно известной песни «Товарищ Сталин, вы большой ученый», которого Иосиф Бродский именовал «Моцартом русского мата», Фазиль встретился чуть ли не в первый день после того, как Алешковский, отбыв лагерный срок на Дальнем Востоке, был амнистирован и появился в 1955-м в Москве. Вот что недавно написал из Америки, где он живет уже около сорока лет, девяностолетний Юз одному из авторов этой книги. Орфографию и пунктуацию сохраняем. Опустили лишь некоторые слишком живописные подробности их юной жизни. Да одно матерное слово преобразовали. Прости, Юз!

«…После амнистии в москве в первый же день дружок познакомил меня с Германом Плисецким и Фазилем с ним мы вдвоем бродили по плешке тверской и с интересом болтали типа подружились тогда же я закадрил пару дикообразных телок которых мы повезли в мою коммуналку а мамаша была на даче… <…>

мы довольно часто виделись читали друг другу свои стишки

ни он ни я еще не доросли тогда до прозы… <…>

потом он подженился часто сваливал в Сухуми переписывались и ему нравились мои шуточки и всякие в письмецах фантасмагории

поначалу он был настоящим зрелым поэтом а его проза казалась мне гораздо слабей его стишат

а с Плисой мы стали оч близкими корешами и в блудстве и в попойках ну и тд и тп

с Фазилем же виделись редко — он заматерел в семейственности а как прозаик рос и рос что радовало но мы как то разошлись — разные у нас были температуры

вот так».

Упомянутый Герман Плисецкий (1931–1992) был хорошим приятелем Искандера в пятидесятых — шестидесятых. Стихов в советское время он почти не печатал, многое ходило в самиздате. Зато прославился как переводчик Омара Хайяма (кто-то говорит, что трудом своей жизни Плисецкий считал стихотворное переложение Экклезиаста). В предисловии к посмертному сборнику старого товарища Искандер писал:

«Когда мы познакомились с поэтом Германом Плисецким, он уже был самостоятельным художником с крепнущим голосом, набирающим силу. Мне нравились его стихи как таковые, но кроме того, мне нравилось в нем, что он как личность не поддавался влиянию очень популярных тогда поэтов. Он всегда шел своим путем…»[23]

Но вернемся к прозе — всё же вскоре проза стала главным делом жизни Фазиля, и уже при первых рассказах свой путь у Мастера явно определился.

Вот он, прозаический дебют, — рассказ «Первое дело», журнал «Пионер», номер 11, 1956 год. Как у многих произведений Искандера, у пятистраничного рассказа счастливая судьба. Он не раз переиздавался, более того, именно по нему назван сборник рассказов Фазиля, который выходил двумя изданиями. А в девяностые годы «Первое дело» было включено в список произведений, рекомендованных для внеклассного чтения. Мы перечисляем всё это потому, что, согласитесь, нечасто такое бывает с первым опубликованным рассказом. Успех! Несомненный успех! Первый успех, если не считать фельетонов в «Курской правде», которые, честно говоря, в чем-то, может, и поинтереснее будут…

Тем не менее в «Первом деле» сразу появляются внешние приметы будущей чегемской мифологии и ее персонажи — герой-рассказчик, мальчик; его тетушка; его дядька. И даже говорящее животное. Здесь это ослик Арапка, первый из ряда осликов с таким же именем (хотя, может быть, речь каждый раз идет об одном и том же животном…).

Сюжет зато — прямо пионерский: мальчик получает семейное задание и выполняет его, несмотря на сложности и даже опасности передвижения в горах. Наградой за это служит семейная, деревенская идиллия:

«Я присел у огня и вытянул ноги. От усталости они сладко ныли, и было чудесно сидеть вот так, у огня, не двигаясь, и знать, что больше никуда не надо идти. Я слышал, как дядя вошел во двор, хлопнув калиткой. Подошел к дому, повесил фонарь, снял мешки и поставил их на скамью, стоявшую на веранде. Потом прикрикнул на ослика, чтобы он стоял смирно, стащил седельце и тоже бросил на скамью. Потом тряпкой долго оттирал ему спину от пота, потом отпихнул собаку, вертевшуюся у ног. Она взвыла, но сейчас же залаяла в темноту, чтобы показать, что она не обиделась. Скрипнув дверцей, дядя зашел в кладовку и оттуда принес несколько початков кукурузы. Потом он ушел куда-то, а ослик долго грыз кукурузу, сопя и сочно пережевывая зёрна».

Награда, как говорится, «нашла героя». Мирный вечер, сладкий сон плюс новая красная рубашка, сшитая за ночь тетей…

В рассказе, написанном уверенной, знающей, чего хочет, рукой, все-таки многовато дидактизма, которого потом у Искандера не будет вообще (может быть, что-то такое появится в поздних миниатюрах…). Не случайно рассказ как-то очень легко, без больших потерь может быть разъят на «дидактические единицы». Вот как предлагается его понимать школьникам шестых классов (процитируем одно из современных методических руководств):

«„Первое дело“. Название этого рассказа означает то, что мальчику впервые доверили серьезную работу, которая так важна для становления мужчины. <…>

Для ребенка очень важно помочь родным, не спасовать перед трудностями.

Это Дело для главного героя — увлекательная игра во взрослого, с одной стороны, но с другой — он прекрасно понимает, что сдает важнейший экзамен. Мальчик сильно радуется, хоть и немного волнуется, что ему вместо отца нужно отвезти кукурузу на мельницу. Он старается перед отъездом даже есть, как отец.

Легкое дело оказывается для ребенка не так уж просто. Нужно „договориться“ с хитрым осликом, который никак не хочет слушаться ребенка. Мешки слишком тяжелы — только смекалка помогает их поднять и укрепить, а в итоге — спасти зерно. Спуск по тропинке, которая „храбро сползает“ по склону, совсем не прост. <…> Возвращение по ночному лесу, где мерещится медведь, — тоже испытание.

Огромный молчаливый мельник впечатляет ребенка. На свой мысленный вопрос, кем стать, мальчик вдруг решает, что будет таким сильным и ловким, как мельник. Однако профессия его привлекает более необычная — киномеханик. Ночью он даже видит об этом сон.

Справившись со всеми испытаниями, мальчик чувствует огромную любовь ко всему и всем, гордость за себя»[24].

Как ни грустно, приходится признать, что эта выжимка в целом соответствует действительности. Но попробуй-ка выжми подобным образом, без потери качества, любой из рассказов о Чике!

В конце пятидесятых были написаны еще несколько рассказов. Но всерьез прозой Искандер займется в следующем десятилетии и уже в Москве.

Первая книга

Стихи в середине пятидесятых Искандер печатал активно, хотя, как правило, не подборкой, а по одному тексту. И в разных местах — от того же журнала «Пионер» и «Молодой гвардии» до газеты «Советская Абхазия».

С 1956 года циклы стихов Искандера стали регулярно появляться в журнале «Литературная Абхазия». Тут уже по нескольку штук. Первый номер 1956 года предложил читателю искандеровские стихотворения «Кавказская осень», «Пастух», «Буйволы», «Испытание самолета», «Туристы». В 1957-м в «Литературной Абхазии» (№ 2) вышли «Сыр», «Дождь» и «Незнакомый полустанок».

И вот — первая книжка стихов. Легко ли в то время было пробить издание первой книги молодому автору, не члену Союза писателей? Весьма нелегко. Но скромный и обаятельный Фазиль всегда пользовался особой симпатией у самых разных людей, и это ему помогало не раз. Помогло и стать автором книжки в неполные тридцать лет.

Именно что книжки: всего тридцать страниц, плохонькая бумага. На тонкой, скверно пропечатанной обложке светло-синий силуэт двугорбой горы. Ну и название соответствующее — «Горные тропы». Подписана в печать в апреле 1957 года. Тираж — две тысячи. Для той поры едва ли не минимальный, для нынешней — по меркам современных поэтических книг — огромный. Цена 3.50 (то есть дело до реформы 1961 года), после реформы — 35 копеек.

А что же стихи? По мнению Натальи Ивановой (высказано в книге «Смех против страха, или Фазиль Искандер», вышедшей в разгар перестройки, в 1990 году; к этой работе мы будем еще не раз обращаться), «В сборнике преобладают нравоучительность, дидактика, опора на стереотипы. Мыслит молодой автор по „правильным“, отработанным десятилетиями канонам, ступая след в след по колее псевдопоэтической аргументации. Национально-абхазское здесь для Искандера лишь то, что подтверждает общепринятое»[25]. Особо критик обращает внимание на открывающее сборник стихотворение «Утро». «Риторика, напыщенный пафос, государственная символика — что может быть дальше от подлинного, „настоящего“ Искандера? <…> Бронза, тяжесть государственной символики, монументализм — совершенно иная система ценностей, нежели то, что потом явится сущностным для мира Искандера».[26]

Не случайно мы обозначили время выхода работы Ивановой — 1990 год. Здесь и далее, на наш взгляд, критик пытается приписать Искандеру скорее свои собственные взгляды, созвучные популярным общественным веяниям тех лет. Как и каждый большой писатель, к политике, идеологии Искандер абсолютно не сводим. Кем он совершенно точно не был, так это условным «либералом», радовавшимся распаду империи и глумящимся над ее павшей символикой. Но и мракобесом, оплакивающим смерть СССР, тоже не был. Писатель, полагаем, и не должен быть либералом либо мракобесом. Он должен быть писателем.

Но пока до смерти СССР еще далеко. Искандер пожил в Москве, поработал в российской глубинке — и вот это самое стихотворение, где автор якобы подчиняется «отработанным десятилетиями канонам»:

УТРО Я шел рассветом вдоль межи Над тихим полем желтой ржи. Дул встречный ветер и, казалось, — Под гребнями ржаных валов До горизонта прогибалась Земля под тяжестью хлебов. А на востоке — цвета бронзы — Вставало медленное солнце. Хлеба у края небосвода Его восходом зажжены. В такой вот час, наверно, кто-то Придумал герб моей страны.

Рифмы, надо признать, не слишком удачны. «Бронзы — солнца» — это вообще маленькая катастрофа. Но центральный образ, рождение герба империи из самой природы, сочетание в нем золота хлебов и солнечного металла, само присутствие автора при этом безусловно сакральном процессе — впечатляет и сегодня.

Однако есть в сборнике стихи, о которых сказать что-нибудь хорошее не получится. Нет, все они точны версификационно, прошли нормальную, толковую редакторскую обработку. Все они — а вот это уже редкость! — представляют собой высказывания, в которых автор знает, что хочет сообщить аудитории. Нет такого, чтобы носиться взад-вперед по волнам его вдохновения. Но и вдохновение, увы, иной раз найти сложно.

Есть прагматические высказывания типа «за всё хорошее, против всего плохого» («Мне право дано», «Пастух», «Доброе слово»). Есть признания в любви родной земле — порой совсем дежурные, порой искренние, но не очень складные («Желтая пыль на моих башмаках…»). Есть краткие конспекты будущей прозы («Ночная ловля рыбы», «Сыр», «Рассказ о Бочо» — неплохо, но в прозе было бы — и будет! — куда лучше).

Наверное, следует согласиться с Натальей Ивановой, которая пишет, что в ранних стихах Искандера еще встречаются языковые оплошности, стилевые шероховатости: «он, небо ревом рвя на части» («Испытание самолета»), «Пришел старик наведать сына» («Горец и шахта»), «Болит от горя голова, / Но в сердце гнев, бушуя, / Сквозь зубы выдавил слова» («Баллада о мальчике, который спас Спартака»). В общем, дополнительная редактура могла бы большинство из этих проблем снять.

Но есть и по-настоящему классные стихи. Вот, например, фрагмент из стихотворения «Патрон»:

Пустыми глазами глядит в шалаш Расстегнутый патронташ. Все спят. Но костер еще не потух — Патроны свои заряжает пастух. Медленно перевернув патрон, К свету его наклоня, Вбивает в него тугой пистон, Как гвоздь в копыто коня. Потом газеты невнятный шорох И струйкой в патроны втекает порох. <…> Патронов округлые бока Свет освещает жидко, И каждый теперь похож на бокал, Смертельного полный напитка. Зверь ли, бандит ли — такой бокал Валит с ног наповал. И только медведь, встречаясь в пути, Выдерживает порой до пяти.

Это продолжение традиции советской баллады — ранний Тихонов, Багрицкий, Луговской, Симонов. Известно, что Симонова-поэта молодой Искандер уважал, отправлял свои стихи ему на оценку, даже удостоился от мэтра публичной похвалы.

В такой балладе важна тотальность, эпичность взгляда при использовании абсолютно конкретных деталей. Автор не разменивается на пустяки вроде личных отношений, ему интересен весь мир, он «хищным взором» выхватывает и описывает конкретные предметы и подробности. Здесь это — описание процесса подготовки патронов и, конечно, очень эффектная концовка — выдерживающий до пяти зарядов медведь! А читатели не знали. И мы не знали. Знание пусть и бесполезное, однако новое и романтическое.

Полны ярких, небанальных деталей такие стихи, как «Пот» («Крепкий запах горячего пота / Всколыхнулся, как запах моря» — это в положительном смысле, пот-то трудовой), «Буйволы» («в подойники струится, / Как смола, густое молоко» — неожиданное сопоставление не по цвету, но по консистенции), «Медведь» (от лица охотника: «Я перебил ему крестец / И плечевой сустав. / И близко-близко, наконец, / Он лег в прохладу трав»).

Лучшее стихотворение сборника, на наш взгляд, вот это (приведем отрывок):

СТАРИК Устало сбросив мотыгу с плеча, Старик, кряхтя, присел у ключа. Белый, как мельник, от пыли дорожной, Черные ноги разул осторожно. Склонился к воде, завернув воротник, И, словно насос, закачался кадык. Искоса, как на стенные часы, На солнце взглянул, вытирая усы. Мокрый платок прилепил к голове, Вытянул ноги на мокрой траве, И, как-то притихнув, сидел над водой — Большеголовый, смуглый, седой. Задумавшись крепко не знаю о чем, Долго сидел старик над ключом. Смотрел, как играет зайчик луча. И вдруг рукой зачерпнул из ключа. В ладони большой, как чаша весов, Воду держал, молчалив и суров. Потом ладонь наклонил слегка, Следя, как струйка стекает покорно. Как будто рукой зачерпнув из мешка, На вес и на ощупь попробовал зёрна.

Здесь и неожиданные, пусть и спорные сравнения («…словно насос, закачался кадык», «Искоса, как на стенные часы, / На солнце взглянул…»). Они как будто превращают старика в машину, ставят в ряд с механизмами («В ладони большой, как чаша весов» тоже отсюда). И сама картинка хороша, хотя нельзя сказать, чтобы старики на берегах горных ручьев никогда до этого нам в поэзии и прозе не встречались. Но вот этот нюанс — сам старик белый от придорожной пыли, а ноги, шедшие по земле, черны — очень впечатляет. Может быть, это старый Хасан или Хабуг из будущей прозы заглянул сюда? Вообще, перекличек и с «Сандро», и с Чиком в стихах первой книги можно найти немало — в том числе и на уровне сюжета. Например, в стихотворении «Воспоминание о войне» брезжит сюжет рассказа «Лошадь дяди Кязыма». То есть для Искандера — и это важно помнить, понимать, подходя к их оценке, — стихи были своего рода лабораторией, а возможно, и своеобразным ЧЕРНОВИКОМ его прозы.

Складывается ощущение, что главные, глобальные мотивы творчества Искандера — здесь присутствуют: любовь к Абхазии, ее людям, бескомпромиссная уверенность в торжестве нравственного, высшего начала. Вообще — сдержанный, но крепкий оптимизм: добро рано или поздно восторжествует (другое дело, что в позднем творчестве это торжество отодвигается на неопределенную дистанцию). Нет разве что фирменного искандеровского юмора. Но это всегда будет отличать его прозу от стихов (хотя блестящие иронические зарисовки появятся и в них). Да, всё присутствует в скрытом, неразвернутом виде. У молодого писателя как будто не хватает слов, чтобы выразить свое. И верно — не будем забывать, что ему нет даже тридцати. Это лирики загораются рано — рано, как правило, и гаснут. Стихия Искандера — эпос, это верно и для прозы, и для поэзии.

В общем, первая книга — нет, не провальная, но одна из множества, издаваемых в то время региональными издательствами. Тем удивительнее (а что мы говорили о везении Искандера!), что на нее последовало сразу несколько рецензий в центральных изданиях. Тут и друг Бенедикт Сарнов — не где-нибудь, но в «Новом мире»! А еще о книге Искандера писали в «Литературной газете» и «Советской Абхазии»[27]. Отзывы были сдержанно-хвалебные.

Вскоре выйдет и вторая абхазская книга стихов Искандера, за ней московская, да не одна. Его стихи будут меняться в сторону точности, четкости, афористичности. Но, конечно, им так и предстоит остаться прежде всего «стихами прозаика» (хотя всегда были и есть поклонники Искандера, считавшие — и считающие! — его прежде всего поэтом).

Диалог авторов

ЕВГЕНИЙ ПОПОВ: Я вдруг задумался о том, что многие крупные писатели начинали свой творческий путь подобно Фазилю — со стихов.

МИХАИЛ ГУНДАРИН: Тургенев, Бунин, Набоков, Шаламов… Впрочем, эти иногда писали стихи и впоследствии. А Бунин, как всем известно, даже обижался, когда его прозу ставили выше стихов.

Е. П.: А еще Акутагава, Платонов, Битов… В конце концов, Николай Васильевич Гоголь! Эти, повзрослев, от стихотворства как-то отошли. Гоголь, как мы помним, свой поэтический дебют, поэму «Ганц Кюхельгартен», жутко ненавидел и пытался уничтожить (что является грустной рифмой к уничтожению последней работы, второго тома «Мертвых душ»). Даже у Аксенова первая публикация была стихотворной. В комсомольской студенческой казанской газете. Он не очень-то это афишировал. Считалось, что его открыл журнал «Юность», равно как и первые шаги поэта и прозаика Искандера тоже традиционно связывают с этим журналом.

М. Г.: И это, как мы увидели, ошибка. Еще до того, как начать регулярно печататься в «Юности», Фазиль успел выпустить две книги и опубликоваться много где. Но, действительно, — как поэт. И еще: стихи он продолжал писать всю жизнь, причем относится к тем авторам, юношеские стихи у которых на зрелые непохожи. Сначала — романтизм, яркость, избыточность, потом философичность, краткость. Минимум регионального колорита. А вот вы, кстати, стихов не писали?