Помоги проекту - поделись книгой:
В деревне такое увидеть было бы невозможно. Как и сухумскую достопримечательность — «знатных» бандитов, воров в законе, которые разгуливали средь бела дня вооруженные до зубов и которых все уважали (по крайней мере, боялись перечить).
И всё же Сухум был не вполне обычным советским городом. Экзотика присутствовала! Но не вполне обычной была и семья Фазиля — тот же душевнобольной дядя, который жил вместе с ними и, повторим, знаком всякому читателю как сумасшедший дядя Коля из цикла рассказов о Чике. Эти рассказы светлы, реальные события и обстоятельства изменены в них волшебным магическим кристаллом великого писателя. В действительности же семье Искандера хватало и бытовых сложностей, и весьма недоброжелательных соседей, которые (исключительно «из человеколюбия») писали на них время от времени анонимные доносы. «Одни из них указывали, — пишет Искандер в рассказе „Мой дядя самых честных правил“, — что дядя незаконно проживает в нашем доме и что он должен жить в сумасшедшем доме, как и все нормальные сумасшедшие. Другие писали, что он целый день работает, и надо проверить, нет ли здесь тайной эксплуатации человека человеком».
Вообще, тогдашний быт немаленькой семьей в доме абсолютно без удобств, даже без воды, способен шокировать современного читателя.
Вот одна из зарисовок «Школьного вальса…» — как обычно, в весьма юмористическом тоне.
«…В это время (как и во все времена) у нас жили двоюродные сестры из деревни — приехали учиться. Кроватей на всех не хватало, но места на полу еще оставалось много. Лично мне кровать была ни к чему, потому что в тот беспокойный период своей жизни я всё равно скатывался на пол, так что кровать мне даже была вредна. Но мама из какой-то непонятной гордости старалась затолкнуть меня в кровать, даже если при этом приходилось лишний матрас выстилать перед кроватью, чтобы я не слишком стукался головой, скатываясь на пол».
Так или почти так жило тогда большинство советских людей, но сухумский климат бытовые неурядицы всё же смягчал. Не Сибирь все-таки! Да и дом — не барак, а крепкое дореволюционное здание.
Чем «городские» отличаются от «деревенских», четко прописано в цикле рассказов о Чике. Да и в «Сандро», чтобы похвалить юного героя-рассказчика, дядя Кязым выбирает именно противопоставление «городских» и «своих».
«Он сидел в кухне перед очажным огнем и, кивнув в мою сторону, сказал маме:
— Этот твой сегодня на такое дерево взобрался, куда ни один горожанин не посмел бы, хоть соберись они гурьбой под этим орехом…
Мама, конечно, стала меня ругать, но я был счастлив, что дядя Кязым, обычно такой насмешливый, меня похвалил».
Но похвала похвалой, а Фазиль был все-таки городским. И «деревенских», как и положено горожанам, видел преимущественно издалека. Характерен эпизод из жизни Чика — едва ли мы можем говорить о достоверности событийной, но идейной окраске верить можно. Речь идет о соученике Чика по средним классам мухусской школы.
«…Звали его Жора Куркулия. Это был такой светлоглазый крепыш со смущенной улыбкой и широким деревенским румянцем на лице. По акценту, с которым Жора говорил на русском языке, Чик точно знал, что мальчик этот вырос в деревне.
Любя своих чегемских родственников, Чик немного покровительствовал приезжим, которые учились в городе. Встречаясь с Жорой на переменках, Чик гостеприимно кивал ему и как бы говорил: „Учись, Жора. Читай книги, ходи в кино, пользуйся турником, шведской стенкой, параллельными брусьями и будешь не хуже нас, городских“. Жора смущенно улыбался в ответ и как бы отвечал: „Я, конечно, постараюсь, если смогу преодолеть свою деревенскость“».
Как помнят читатели, Жора оказался крайне ловким парнем и опередил Чика по всем статьям. Мягкая ирония Искандера делает этот эпизод прямо-таки дидактическим: не зазнавайся своим происхождением, чистотой своей, речью и всем прочим, а то в дураках окажешься именно ты…
Не забываем: Чик живет в несуществующем городе Мухусе (Сухум наоборот!) — и самому писателю этот персонаж, естественно, никак не равен. Чик — заводила, победитель в уличных драках, прекрасный пловец, покоритель стихий, всюду свой. Фазиль — болезненный мальчик, любящий книги, к тому же младший в большой семье. Долгое время его терзала малярия, ярко описанная в «Сандро из Чегема» (тут, полагаем, впечатлению писателя мы можем довериться):
«Тетушка укладывает меня в залу, кладет на меня сразу два одеяла. Меня продолжает колотить озноб, но постепенно я согреваюсь. Мне делается всё жарче и жарче, и уже голова наполняется тяжелым огнем, и я боюсь ею шевельнуть, потому что боль усиливается, разгорается от каждого движения.
Я сбрасываю с себя тяжелые одеяла, и меня накрывают простыней. Мне дают градусник, я сую его под мышку. Через некоторое время выясняется, что у меня температура сорок один и пять десятых.
Я слегка горжусь своей температурой, тем более что тетушка и все остальные ее пугаются. Они не знают, что у меня во время малярии всегда бывает очень высокая температура. Они думают, что при температуре сорок два градуса человек умирает. Я-то уверен, что я не умру и при такой температуре: но мне приятно, что они так обеспокоены моей приближенностью к смертельной черте.
На голову мне кладут мокрое полотенце, которое сменяют каждые десять — пятнадцать минут. <…>
Часа через два я в каком-то полубредовом состоянии и иногда путаю людей, которые входят и выходят из комнаты, где я лежу. Я вижу в распахнутые двери, как человек входит в наш двор и приближается к дому, потом всходит на крыльцо, проходит веранду и входит в комнату. И пока он проделывает всё это, я на него смотрю и вижу, как облик его несколько раз меняется. То он похож на одного человека, то на другого, потом на третьего, и только, пожалуй, когда он входит в комнату, где я лежу, облик его окончательно устанавливается. Так бывает только во сне, и состояние мое похоже на сон, только с открытыми глазами».
Добавим: иногда говорят, что и литература — это тоже сон с открытыми глазами. Только настоящий писатель может видеть такие сны и пересказывать их всем нам.
Способы лечения малярии народными средствами были самые радикальные — моча белой козы вовнутрь. Взрослый Искандер описывает это вполне невозмутимо, но Искандеру-ребенку, надо думать, повторяющаяся из раза в раз процедура удовольствия не доставляла. Она жестока и, уж конечно, малоэффективна с любой точки зрения:
«Тетушка приносит мне примерно половину поллитровой банки, и я, зажав дыхание, делаю несколько больших глотков. Таз, заранее приготовленный, стоит у моей постели. Как только я ставлю банку на стул, из желудка у меня подымается со страшной силой рвотная спазма. Я наклоняюсь над тазом, и из меня выхлестывается содержимое желудка.
— Давай-ка еще! Еще! — говорит тетушка радостно, по-видимому, уверенная, что я выблевываю свою болезнь. После третьего или четвертого выворота внутренностей из явно опустевшего желудка стала идти какая-то слизь с кровавыми пятнами.
— Ага, — говорит тетушка удовлетворенно и даже злорадно, — добрались наконец до тебя, до дьяволицы! Посмотрите! Посмотрите, какая она! Вот теперь-то еще раз надо выпить…
Она подносит мне банку. Снова, зажав дыханье, я проделываю то же самое. Снова рвотные спазмы. Я совсем обессилел. Из пустого желудка выжимается в капельках крови какая-то слизь, и всем кажется, что это из разрушенного гнездовья самой малярии выливается ядовитая жидкость».
В селе маленького Фазиля к тяжелым работам старались не привлекать — так, посылали иногда с поручениями, а в основном оставляли в покое: читать книжки и наблюдать за жизнью. В общем-то, это самое лучшее, что могли сделать для писателя мудрые абхазские крестьяне.
Вот типичный день маленького Фазиля в селе (рассказ «Петух»):
«Вся семья — мать, две взрослые дочери, два взрослых сына — с утра уходила на работу: кто на прополку кукурузы, кто на ломку табака. Я оставался один. Обязанности мои были легкими и приятными. Я должен был накормить козлят (хорошая вязанка шумящих листьями ореховых веток), к полудню принести из родника свежей воды и вообще присматривать за домом. Присматривать особенно было нечего, но приходилось изредка покрикивать, чтобы ястреба чувствовали близость человека и не нападали на хозяйских цыплят. За это мне разрешалось как представителю хилого городского племени выпивать пару свежих яиц из-под курицы, что я и делал добросовестно и охотно».
Да что сказать, он даже мышей не мог убивать — виданное ли дело для настоящего абхазского мужчины, хоть и будущего!
«С мышами у него тоже были свои сложности. Мама выдала ему старую вилку, чтобы он ею убивал мышей, попавших в мышеловку. Но ему было противно прокалывать мышей вилкой. Если попадалась мышь, он выносил мышеловку на улицу, открывал ее над канавой, и живая мышь шлепалась туда» («Оладьи тридцать седьмого года»).
Читая Искандера, думаешь, что будущий писатель и не мог поступить иначе. А нынче мода другая: любят прихвастнуть прозаики и поэты брутальными похождениями в детстве и юности (ну и соврать при этом, преувеличивая свою «несгибаемость»).
И еще. Как рассказывала нам Антонина Михайловна Хлебникова-Искандер, в своей семье Фазиль далеко не считался красавцем, к нему вообще очень долго не относились всерьез. Книжный мальчик, самый маленький, последыш… То ли дело старший брат, гордость и любимчик матери! Это о нем вспоминал Фазиль в рассказе «Запретный плод»:
«В школе брат считался одним из самых буйных лоботрясов. Способность оценивать свои поступки, как сказал его учитель, у него резко отставала от темперамента. Я представлял его темперамент в виде маленького хулиганистого чёртика, который всё время бежит впереди, а брат никак не может его догнать.
Может быть, чтобы догнать его, он с четвертого класса мечтал стать шофером. Каждый клочок бумаги он заполнял где-то вычитанным заявлением:
„Директору транспортной конторы.
Прошу принять меня на работу во вверенную Вам организацию, так как я являюсь шофером третьего класса“».
Фазиль мечтал совсем о другом.
Нам кажется, такая ситуация для будущего писателя и типологична, и благотворна. Отсутствие насильственной вовлеченности в бытовые реалии, некоторая душевная отстраненность от семейных традиций и дел дает уникальный опыт уже с детства. При этом, конечно, своих родных Фазиль что в детстве, что потом любил сильно и любил искренне. Но что поделаешь, если он был не таким, как они!
Но вот что служило мальчику отрадой — море, самое лучшее, что было в заштатном тогда Сухуми. Фазиль научился плавать лет в семь и навсегда запомнил новое ощущение, передав его в «Рассказе о море»:
«До этого я барахтался в воде и, может быть, даже немного плавал, но только если я знал, что в любую секунду могу достать ногами дно.
Теперь это было совсем новое ощущение, как будто мы с морем поняли друг друга. Я теперь мог не только ходить, видеть, говорить, но и плавать, то есть не бояться глубины. И научился я сам! Я обогатил себя, никого при этом не ограбив».
Обогатиться, никого не ограбив, — мечта! Однако несколько раз, увлекшись, Фазиль едва не утонул. Но и после этого моря не разлюбил и бояться не стал.
Одиночка в школе
Фазиль одинаково свободно — в отличие от большинства своих родственников — говорил и по-русски, и по-абхазски. Учился при этом он в русской школе. Почему? Может быть, потому, что она была ближе всего к его дому. Или, что вернее, потому, что в Сухуме абхазский язык не слишком котировался: Сухум тридцатых годов уже не был порто-франко с интернациональным многоголосием. Точнее, многоголосие, многоязычие было, но несколько иное — внутриимперское.
Еще, чтобы закончить тему с языками: в школе изучался и грузинский язык. Причем в тех же практически объемах, что и русский. Отношение к этим урокам у большинства школьников-абхазов, да и русских, было сами понимаете какое. Грузинский язык в Абхазии!.. Фазиль ему так и не научился (да не очень к тому и стремился).
Фазиль сменил несколько школ. Что любопытно: в одной из них, тогда — народном училище, за тридцать лет до него учился Лаврентий Берия (и жил вместе с матерью по соседству, снимал комнатку).
Свои школьные годы Искандер не раз вспоминал и «от себя», и от имени своих героев. Вспоминал больше не о занятиях, а о друзьях и одноклассниках. Или, как сказали бы сейчас, — о внешкольной активности.
Мальчики и девочки учились раздельно. Фазиль пошел в первый класс в шесть лет, то есть очень рано по тогдашним меркам. Пока разбирались, брать его или не брать, прошел целый месяц, коллектив первоклашек успел сплотиться. В итоге Фазиль начал школьную жизнь как опоздавший одиночка — да еще самый младший в классе. Он просто не мог понять новых строгих правил — например, что на уроке нельзя громко разговаривать. Почему? Разве кто-нибудь спит или больной?
Своим в доску Фазиль так и не стал. Правила он, конечно, усвоил и освоил, но примерно так всё продолжалось вплоть до получения аттестата. Есть у Искандера, кстати, в рассказе «Чик и Пушкин» замечательный афоризм, прекрасно подходящий что для тогдашней, что для нынешней системы школьного (и не только) образования: «Школа предлагала ему во время урока как бы заснуть для жизни, чтобы проснуться для учебы».
Засыпать для жизни, само собой, не хотелось.
У Фазиля немало портретов школьных педагогов, в основном ироничных и даже, что для сдержанного Искандера редкость, карикатурных. Трудно судить, насколько эти портреты схожи с оригиналами, но тенденция вполне очевидна. Вот, например, директор школы из рассказа «Тринадцатый подвиг Геракла»:
«Со стороны могло показаться, что он больше всего боялся комиссии из гороно, на самом деле он больше всего боялся нашего завуча. Это была демоническая женщина. Когда-нибудь я напишу о ней поэму в байроновском духе».
Или завуч из «Школьного вальса…»:
«Маленький человек, весь красный, с красными глазами, с выражением лица, какое бывает у измотанных драками, но, однако, всегда готовых к новым дракам петухов».
А симпатичный учитель математики Харлампий Диогенович из того же «Тринадцатого подвига…» славен отнюдь не преподавательскими талантами, а тем, как артистично высмеивает нерадивых учеников.
Много позже Фазиль вспоминал — да, с иронией, но с иронией довольно горькой, — как складывалось отношение к нему в школе (рассказ «Начало»):
«…в тот давний день, когда мы возделывали пустырь, один из ребят обратил внимание остальных на то, как я держу носилки, на которых мы перетаскивали землю. Военрук, присматривавший за нами, тоже обратил внимание на то, как я держу носилки. Все обратили внимание на то, как я держу носилки. Надо было найти повод для веселья, и повод был найден. Оказалось, что я держу носилки, как Отъявленный Лентяй».
Ярлык был создан и повешен на задумчивого мальчика (задумчивость, конечно, признак лени, чего же еще!).
Дальше — больше.
«Если я на контрольной по математике сидел, никому не мешая, спокойно дожидаясь, покамест мой товарищ решит задачу, то все приписывали это моей лени, а не тупости. Естественно, я не пытался в этом кого-нибудь разуверить. Когда же я по русскому письменному писал прямо из головы, не пользуясь учебниками и шпаргалками, это тем более служило доказательством моей неисправимой лени».
И вот уже ситуация доходит до начальства:
«Через некоторое время слухи об Отъявленном Лентяе дошли до директора школы, и он почему-то решил, что это именно я стащил подзорную трубу, которая полгода назад исчезла из географического кабинета. Не знаю, почему он так решил. Возможно, сама идея хотя бы зрительного сокращения расстояния, решил он, больше всего могла соблазнить лентяя. Другого объяснения я не нахожу. К счастью, подзорную трубу отыскали, но ко мне продолжали присматриваться, почему-то ожидая, что я собираюсь выкинуть какой-нибудь фокус. Вскоре выяснилось, что никаких фокусов я не собираюсь выкидывать, что я, напротив, очень послушный и добросовестный лентяй. Более того, будучи лентяем, я вполне прилично учился».
Ну и конечно, с лентяем (читай: с выбивающимся из коллектива) решили бороться.
«…Ко мне решили применить метод массированного воспитания, модный в те годы. Суть его заключалась в том, что все учителя неожиданно наваливались на одного нерадивого ученика и, пользуясь его растерянностью, доводили его успеваемость до образцово-показательного блеска».
Образ хорош: учителя, наваливающиеся всей толпой на бедного одиночку, по той или иной причине не защищенного «коллективной круговой порукой». Затея не удалась: «в строй» Фазиль не вернулся, и можно сказать, что не вернулся никогда.
Как бы то ни было, учился он хорошо. И, полагаем, никто не удивился, когда он получил золотую медаль. Хотя в те времена, в 1946 году, школьная золотая медаль обладала куда большей ценностью, что реальной, что символической, о чем позже. Не без тонкой иронии Фазиль вспоминал, как было дело:
«„На серебряную потянешь!“, — однажды объявила классная руководительница, тревожно заглядывая мне в глаза. Это была маленькая, самолюбивая каста неприкасаемых. Даже учителя слегка побаивались кандидатов в медалисты. Они были призваны защищать честь школы. Замахнуться на кандидата в медалисты было всё равно что поставить под удар честь школы. Каждый из кандидатов в свое время собственными силами добивался выдающихся успехов по какому-нибудь из основных предметов, а уж по остальным его дотягивали до нужного уровня. <…>
На выпускных экзаменах к нам были приставлены наиболее толковые учителя. Они подходили к нам и часто под видом разъяснения содержания билета тихо и сжато рассказывали содержание ответа. Это было как раз то, что нужно.
Спринтерская усвояемость, отшлифованная во время исполнения роли Отъявленного Лентяя, помогала мне точно донести до стола комиссии благотворительный шепоток подстраховывающего преподавателя. Мне оставалось включить звук на полную мощность, что я и делал с неподдельным вдохновением.
Кончилось всё это тем, что я вместо запланированной на меня серебряной медали получил золотую, потому что один из кандидатов на золотую по дороге сорвался и отстал».
О многом говорит причина этого отставания: не выдержал давления со стороны школы и матери, названной Искандером «слишком настырной», то есть честолюбивой, мечтающей о победе для сына. Что называется, сломался на финише.
Ничего подобного в семье Искандера и быть не могло.
Интересно мнение о награде Лели Хасановны, о чем много позже рассказывал одному из авторов сам Фазиль:
«Когда я принес эту медаль, мама никак не могла поверить, что государство кому-то может подарить такой кусок золота. Я, говорит, его к зубному врачу отнесу. Она отнесла медаль „на пробу“ к зубному врачу и вернулась с великолепной фразой: „Да, он сказал, что это золото“. И добавила: „Если они все не заодно…“»
Очень характерная, по-настоящему крестьянская реакция на происходящее! Крестьяне, какой бы национальности они ни были, никогда не доверяли ни властям, ни прочим внешним по отношению к их повседневной жизни институтам. Они стояли в стороне от большого мира. Искандеру предстояло, в отличие от своей родни, в этот большой мир войти и его покорить.
Шекспир в Чегеме
Вполне равнозначным живым, личным впечатлениям детства для Фазиля Искандера — как и для многих литераторов — можно считать не увиденное-услышанное, но прочитанное. Он не раз говорил в интервью и беседах с друзьями, что для писателя огромное, если не решающее значение имеют книги, прочитанные в детстве и юности. Если писателю повезет еще тогда прочитать несколько глубоких, серьезных, мастерски сделанных, живых книг, то он, повзрослев, легко отличит настоящее от фальшивого и сам, взявшись за перо, не соблазнится сочинять какую-либо модную ерунду, что на устах у всей окололитературной публики.
Собственно, и самым дорогим, чуть ли не единственным счастливым школьным воспоминанием было воспоминание об учительнице младших классов Александре Ивановне, которая читала детям вслух «Капитанскую дочку». О ней Искандер писал без иронии. Свои эмоции по этому поводу Искандер много позже передоверит Чику (рассказ «Чик и Пушкин»):
«В классе было тихо-тихо. Александра Ивановна сидела за столом и читала „Капитанскую дочку“ Пушкина. Даже пылинки в солнечном луче, падающем на стол учительницы, казалось, стали медленнее кружиться, всё пристраиваясь и пристраиваясь к спокойному и милому порядку книги. Александра Ивановна ее читала уже много дней, и каждый раз в классе устанавливалась волшебная тишина.
Чик ужасно любил эти минуты. Конечно, и книга была мировая, и Александра Ивановна здорово читала. Но тут было еще что-то другое. Чик это чувствовал. В голосе Александры Ивановны журчал уют, слаженность всей жизни, где всем, всем людям будет хорошо. Сначала в классе, как сейчас, а потом и во всём мире. И хотя книга была как бы не об этом, но через голос учительницы получалось, что и это в ней есть.
Он чувствовал, что всем классом слушать Александру Ивановну, читающую эту книгу, гораздо слаще, чем одному. Оказывается, когда многие рядом с тобой наслаждаются книгой, гораздо слаще делается и тебе самому.
И Чик любил сейчас всех ребят класса за то, что они так послушно наслаждаются. Ну, Александру Ивановну он и всегда любил больше всех остальных учителей.
Он любил ее старое, морщинистое лицо в пенсне, ее высокую, легкую фигуру в аккуратном сером пиджаке и этот ровный голос, старающийся не выдавать того, что сама она чувствует при чтении, чтобы не было взрослой подсказки, где смеяться, а где горевать. Чик и за это ей был благодарен».
Когда Александра Ивановна ушла, уроки литературы потеряли для мальчика всякую привлекательность.
Конечно, Фазиль много читал и без школьных занятий. Читал в основном «не по программе». Книги добывал в разных местах, иной раз неожиданных, — как будто они сами шли к нему в руки. Читал вполне понятный для мальчиков его поколения набор авторов: Жюль Верн, Конан Дойл, Майн Рид. Имена героев «Всадника без головы» для Фазиля-подростка звучали «как сладостная музыка: Морис-мустангер, Луиза Пойндекстер, капитан Кассий Колхаун, Эль-Койот и, наконец, во всём блеске испанского великолепия — Исидора Коварубио де Лос-Льянос» (рассказ «Петух»). Он обожал журнал «Вокруг света», а его литературную часть — публиковавшиеся там маленькие приключенческие рассказы, например, про гангстеров, — даже читал вслух во дворе.
Можно вспомнить сцену из «Сандро», где Робинзона Крузо оценивает бабушка героя — со своей, специфической точки зрения. Нечто подобное, полагаем, видел и сам Фазиль, если ему приходило в голову поделиться с близкими своими впечатлениями.
«Прочитав несколько страниц, мальчик по-абхазски пересказывал бабке их содержание. Но бабушка, хоть и внимательно слушала его, однако пользовалась каждым случаем, чтобы уличить Робинзона в глупостях и противоречиях. Она никак не могла ему простить, что он покинул дом и родину вопреки воле отца».
Это всё мило и забавно, но для подростка не очень утешительно — подчеркивает одиночество в своей семье: дескать, хорошие люди, честные, добрые, но… Может быть, впрочем, с этого «но» и начинается писатель.
Но не только! Было немало случайностей — глубинно, с точки зрения судьбы и предназначения, не случайных, — которые посылали юному Фазилю совсем другие книги.
«…Я обменялся с одним мальчиком книгами. Я ему дал „Приключения Шерлока Холмса“ Конан-Дойля, а он мне — один из разрозненных томов Гегеля, „Лекции по эстетике“. Я уже знал, что Гегель — философ и гений, а это в те далекие времена было для меня достаточно солидной рекомендацией.
Так как я тогда еще не знал, что Гегель для чтения трудный автор, я читал, почти всё понимая. Если попадались абзацы с длинными, непонятными словами, я их просто пропускал, потому что и без них было всё понятно. Позже, учась в институте, я узнал, что у Гегеля, кроме рационального зерна, немало идеалистической шелухи разбросано по сочинениям. Я подумал, что абзацы, которые я пропускал, скорее всего, и содержали эту шелуху.
Вообще я читал эту книгу, раскрывая на какой-нибудь стихотворной цитате. Я обчитывал вокруг нее некоторое пространство, стараясь держаться возле нее, как верблюд возле оазиса. Некоторые мысли его удивили меня высокой точностью попадания. Так, он назвал басню рабским жанром, что было похоже на правду, и я постарался это запомнить, чтобы в будущем по ошибке не написать басни» («Начало»).
Интересно, «Кролики и удавы», созданные уже после написания этого мемуарного фрагмента, к басне по Гегелю можно отнести? В любом случае, «Кролики…» — что угодно, но никак не рабский жанр!
А вот еще. Много лет спустя Искандер, беседуя с Евгением Поповым, скажет:
«И еще я вспомнил, как в деревне одна из моих двоюродных сестер, учившаяся в городе, привезла большой однотомник Шекспира. Так как других книг не было, я его несколько раз прочел. Мне было так лет десять, и на меня огромное впечатление произвели юмористические моменты в творчестве Шекспира. Драмы смутно в детской голове укладывались, но каждое появление Фальстафа или шута для меня было величайшим праздником. Юмор Шекспира громадную сладостную роль сыграл тогда для меня, и я думаю, что в какой-то мере он мне много дал для понимания юмора вообще».
Парадоксальная вещь: абхазец Искандер учился русскому языку по переводам Шекспира!
Между прочим — опять спасибо советской власти: ни до, ни после нее таких массовых изданий классиков не было, да уже и не будет.
Читал Фазиль и стихи, в том числе доступных ему авторов Серебряного века, например, Брюсова. Про свое знакомство с поэзией Пастернака Искандер вспоминал и рассказывал на конференции в США:
«Помнится, школьником, роясь в груде книг, разбросанных на стойке сухумского букиниста, я вытащил маленькую книжку стихов с именем Пастернак на обложке. Имя мне ничего не говорило. Я уж собирался положить книгу на место, но тут старый букинист сказал:
— Берите, не пожалеете. Это современный классик.
Я тогда абсолютно не верил, что классик может быть современным. Но то ли для того, чтобы не обижать букиниста, то ли для того, чтобы показать ему, что я и сам разбираюсь в стихах, листанул книгу. Я впервые прочел стихотворение „Ледоход“. Впечатление было ошеломляющее и странное. Оно даже не казалось мне поэтическим. Скорее, это было ощущение физического наслаждения, только с огромным избытком. Как будто в жаркий летний день в мой разинутый рот кто-то из ведра вливает лимонад. И вкусно, и слишком много».[15]
Темперамент раннего Пастернака не совпал с темпераментом сдерживающего себя, стесняющегося демонстрации чувств подростка.
Впрочем, некоторые книги из этого спокойствия Искандера буквально вышибали. Особенно ему запомнился роман Льва Толстого «Анна Каренина». Фазиль прочитал его в тринадцать лет, случайно найдя томик в деревенском доме, — непонятно, как он там мог вообще оказаться; такая вот (не)случайность. Мальчик был настолько потрясен, что, по позднейшим словам Фазиля, «был близок к безумию». Острая психотическая реакция на прочитанное запомнилась ему на всю жизнь. Несколько дней он ходил, напевая какой-то сумасшедший, самим выдуманный траурный марш. Чувства рвались наружу, поделиться было не с кем. Возможно, тогда всё и сложилось окончательно, тогда Фазиль и вступил на писательскую стезю: чтобы превратить бессловесное мычание в собственные слова.
Потом Искандер «Анну Каренину», конечно, перечитывал, находил великой книгой, но такой реакции больше не было — да и слава богу!
Интересно, что в детстве, да и потом, в течение всей жизни, чтение запоем у Искандера сменялось полным равнодушием к книге. Причем эти периоды были почти равны по продолжительности. Ничего удивительного: набрав информации и эмоций, писатель осмысливает их, превращает вещество чтения в вещество творчества.
Диалог авторов
ЕВГЕНИЙ ПОПОВ: Ну что тут сказать, кроме тривиального «Дух дышит, где хочет». Предвоенная Абхазия. Курортный город Сухуми (Сухум), полный нарядных курортников и курортниц с их легкими романами и неизбывной пошлостью. В кинофильмах о том времени — обязательная мелодия песни «Утомленное солнце», исполняемой сладчайшим голосом Вадима Козина, еще не угодившего на Колыму. Озеро Рица, дача Сталина… Примерно то же самое было в Сочи, Ялте, но там не нашлось своего Фазиля Искандера.
МИХАИЛ ГУНДАРИН: При этом не будем забывать, что мы-то вполне доверяем этим образам литературы и кино, если угодно — штампам, стереотипам беззаботного, солнечного предвоенного курорта. Но, идя по следам РЕАЛЬНОЙ биографии Искандера, понимаем, что он создал уникальный ЛИТЕРАТУРНЫЙ мир, который на порядок выше расхожего и привычного. Где мальчик Чик — это вовсе не сам Искандер, да и дядя Сандро существует только на страницах книги, а не в реальности. Не случайно Сухум здесь именуется Мухусом…
Е. П.: В том и сила настоящей литературы, что она и не стереотип, и не реальность, а
М. Г.: Знакомая история! То же самое происходило у нас на Алтае. Василий Макарович Шукшин вспоминал, что, прочитав некоторые его рассказы и узнав в них себя, односельчане выговаривали его матушке, что ее сынок не имел права этого делать — описывать всё как есть.
Е. П.: Не сравниваю себя с великими, но слава богу, что меня в юности почти не печатали, а то и мне досталось бы от моих красноярских прототипов на орехи. У меня ведь попадаются довольно ядовитые сцены. Василий Макарович, скорей всего, это имел в виду, когда писал предисловие к первой заметной публикации моих рассказов в «Новом мире», 1976 год, после которой я, извините, проснулся знаменитым: «Я так думаю, что должна уйти — я бы изгонял ее — этакая ироничность авторская». И еще: «Ироническая легкость — это по следу, я думаю даже, что это свое отработало, пока не придет кто-то… непохоже, странно ироничный». Правда, в «Новом мире» эту фразу вычеркнули, и она имеется только в шукшинском восьмитомнике 2014 года, но Шукшин прав был. Ирония обязана быть не ядовитой, а странной, философской. Как у самого Шукшина, как у Фазиля…
М. Г.: К Шукшину у земляков все претензии в прошлом. Потому как, подобно Джойсу, он уже долгие годы «кормит» своих односельчан в легендарных Сростках. Именно здесь — на родине Шукшина — останавливаются все автомобили и автобусы по дороге в Горный Алтай. А это в летние дни — сотни ежедневно. Базар здесь — самый оживленный по всему немаленькому Чуйскому тракту, обороты в сезон — миллионные!..
Вот много и давно говорится о создании парка Искандера, о строительстве нового — туристического — Чегема, но вопрос в том, насколько это неожиданное возвращение несуществующего села было бы корректным по отношению к автору. Ну, да это дело неблизкого будущего. Чегем живет в творениях автора, который смог в детстве прочитать множество книг, чтобы создать из реального Чегема Чегем воображаемый… Такой узелок.
Е. П.: И меня, и вас трудно заподозрить в любви к советской власти, но тогда ведь действительно существовал культ чтения. Я до сих пор помню эти роскошные детские издания: «Дети капитана Гранта», «Пятнадцатилетний капитан», «Всадник без головы», «Хижина дяди Тома», «Приключения Тома Сойера», «Приключения Гекльберри Финна»… И это Сибирь, Красноярск, далеко от Сухума, — а книги, считай, те же. И они доступны, они существуют…
Русских детских книжек, изданных при Советах, почему-то не помню. Разве что Гайдар, «Голова профессора Доуэля» Беляева, «Швамбрания», «Мордовские сказки» да еще «Тема и Жучка» Гарина-Михайловского. Гегеля и Шекспира, правда, в отличие от Фазиля, не читал. А у вас какое чтение было в детстве? Вы-то ведь меня моложе на двадцать два года, а Фазиля, получается, на целых тридцать девять.
М. Г.: Да, я 1968 года рождения, Фазилю Абдуловичу в том году было тридцать девять. Между тем и в моем детстве был город Барнаул, где я жил, и алтайская деревня Лесное, куда меня отправляли на лето к бабушке Анне Федоровне. А там — россыпь разрозненных томов в деревенской библиотеке, изданных еще до войны или сразу после. Классика вперемешку с приключенческим жанром. Эти издания и Фазиль в детстве мог читать.
Е. П.: И это тоже общее место для небогатых семей. Летом детей отправляли в деревню. На месяц, а то и до школы. Жизнь была устроена совсем не так, как сейчас, и у всех в деревне были какие-нибудь двоюродные бабушки, тетки. И в этом смысле высокогорный Чегем ничем не отличался от таежной деревни Сухая Емельяновского района Красноярского края, куда меня, обеспечив продуктами, родители отправляли на лето к бабе Насте, имевшей корову и сеновал. Я тоже все эти каникулы до деталей помню. Речка Кача, тогда еще чистая, шанежки по утрам… Колхоз. Игра в «ремешки». Чтение. Грибы. Ягоды. Сено косить на лесной полянке… Но это так называемая провинция. Не знаю, как это было в Москве. Там, наверное, дачи снимали — откуда москвичам близких деревенских родственников набраться? Впрочем, и Фазиль этого не знал.
М. Г.: Корни москвичей и питерцев, даже если не брать нас, понаехавших, тоже там — в провинции, в деревне. Потому и им понятно, дорого, что́ писал Искандер о своем деревенско-городском детстве. А кстати, Фазиль ведь поступать в Москву приехал в 1947 году, сразу после окончания школы. Так вот вопрос — если Фазиль поступил в школу ШЕСТИ ЛЕТ, то почему он окончил ее только когда ему уже исполнилось ВОСЕМНАДЦАТЬ?
Е. П.: Тогда в Сухуме, как и во всех союзных республиках (напомним, Абхазия была в составе Грузии), школьники учились одиннадцать лет. А вот в России только десять. К тому же Фазиль год пропустил из-за войны. И еще: он пишет в автобиографии, приложенной к «Делу», которое я лично обнаружил в архивах Литинститута (и материалы которого мы публикуем впервые), что учился в ТРЕХ сухумских школах. Номер 1, номер 2 и номер 4.
М. Г.: Вот еще одно отличие от созданного Искандером мира Мухуса: в рассказах о Чике речь идет об одной, так сказать, обобщенной, художественно осмысленной школе. И всё детство Фазиля мы видим также художественно переосмысленным. Это я из раза в раз повторяю самому себе, потому что велик соблазн увлечься именно той версией, которая содержится в искандеровской прозе!
Е. П.: О художественном осмыслении детства скажу вот что. Мне в «метрОпольские» годы удалось на каком-то закрытом показе «для интеллигенции» посмотреть фильм Федерико Феллини «Амаркорд», и я взялся пересказывать то, что увидел, Фазилю. Тогда эту ленту «наши» еще не купили, и Фазиль страшно завидовал мне. Он обожал Феллини, как и все мы. А я вот сейчас запоздало удивляюсь: почему никакому киноведу не пришло в голову сравнить «Амаркорд» и раннюю прозу Фазиля? Между прочим, Феллини старше Искандера всего лишь на девять лет, практически это одно поколение. Меня мысль об их близости еще тогда осенила — когда я рассказывал Фазилю о сумасшедшем феллиниевском дядюшке Тео, которого в «Амаркорде» родственники взяли из дурдома на пикник, а он с криком «Хочу женщину» залез на дерево и решительно отказывался слезть, пока ему эту женщину не приведут. «Вылитый твой дядя Коля из Сухуми этот Тео», — сказал я тогда Фазилю, удивившись этому СОВПАДЕНИЮ МИРООЩУЩЕНИЙ. Фазиль меня внимательно слушал, но ничего мне тогда не ответил. До фильмов по его прозе было еще далеко.
М. Г.: Действие «Амаркорда» ведь тоже вершится в тоталитарном государстве. Хотя слово «тоже» я беру обратно. Сравнивать вообще ничего нельзя. Запад есть Запад, Кавказ есть Кавказ, и так далее (аллюзия на известное стихотворение Киплинга, которое, кстати Искандер перевел, и об этом переводе мы еще поговорим). Но совпадение мироощущений действительно налицо. Про фильмы по Фазилю скажем отдельно, в одном из них он, кстати, даже снялся в эпизоде. Фильмы разные по уровню, но, честно говоря, не Феллини… Зато снималось всё это в Абхазии, так что сама ГЕНИАЛЬНОСТЬ местности передается аудитории незамутненно, без режиссерских экзерсисов.
Е. П.: Вот такое было у Фазиля детство, такая РАННЯЯ МУДРОСТЬ. Ведь это он тогда, еще ребенком, всё обдумал и лишь потом записал:
«Вот так живешь себе, живешь, подумал Чик, и вдруг кто-то тебя убивает ни с того ни с сего. Он чувствовал, что жизнь от смерти отделяет слишком тонкая, слишком нежная пленка. В этом была какая-то грустная несправедливость. Странно, что днем он этого никогда не чувствовал. Казалось, что днем жизнь защищена от смерти солнечным светом, как апельсин толстой кожурой. Ночь отдирает от жизни ее защитную солнечную кожуру апельсина, и вот уже тысячи враждебных сил готовы вонзиться в обнаженную мякоть жизни. Чик это чувствовал сейчас всем своим телом» («Детство Чика»).
Поделиться книгой: