Помоги проекту - поделись книгой:
КИНЕТИЗМ — ПЛОД многих ветвей.
ОДНОМУ НЕ ОХВАТИТЬ. Даже сильный, если один, слаб.
ВЗАИМОДЕЙСТВИЕ ⭠⭢ ВЗАИМОДЕЙСТВИЕ = ПРОИЗВЕДЕНИЮ КИНЕТИЗМА
(человек искусства) — (человек науки и техники)
КИНЕТЫ планеты ЗЕМЛЯ, в наших руках величайшее духовное дело!
Горизонты раздвинем — пусть ЗАВТРА увидят! Выучим новый язык душ!
Газета Guardian от 27 мая публикует статью Филиппа Джордана «С прикрепленными нитями»[28], посвященную прибытию М. Ростроповича и его жены Г. Вишневской в Англию на два года для работы и временного проживания. Если Ростропович и опасался того, что советское правительство может лишить его гражданства, то никак этого не выказал на торжественной встрече в аэропорту Хитроу и на пресс-конференции в Лондоне, где его приветствовали старые друзья по Москве, бывший посол Великобритании в СССР сэр Дункан и леди Вильсон. Ростропович попросил не задавать ему политических вопросов и добавил, отвечая на один вопрос: «Я хотел бы подчеркнуть, что моя семья и я остаемся советскими гражданами. И я хочу заявить, что глубоко и искренне люблю мою страну и мой народ». Как подчеркивает Джордан, после предоставления убежища Солженицыну на своей даче Ростропович впал в немилость в России, чему способствовало и его открытое письмо в газету «Правда» и другие СМИ (разумеется, напечатано оно не было, отмечает автор). То, что написано в этом письме, вполне можно признать за прощальное напутствие согражданам известного виолончелиста России, убежден Джордан: «Каждый человек должен иметь право думать самостоятельно, без страха, и выражать свое мнение о том, что он знает, что он лично обдумал и что сам испытал, а не только пересказывать с небольшими вариациями внушенное ему мнение».
Как сообщает газета Times от 31 мая, ссылаясь на Ассошиэйтед Пресс, три ведущих музыканта СССР, среди которых пианист Святослав Рихтер, главный дирижер Московского камерного оркестра Рудольф Баршай и бывший (до февраля 1974 года) главный дирижер Московского оркестра телевидения и радио Геннадий Рождественский, подали в последнее время прошения о предоставлении им визы для работы за рубежом. Согласно информации из советских источников, решения были приняты ими самостоятельно, и все трое подчеркнули, что эмигрировать не собираются. Никаких трений с властями, в отличие от Ростроповича, у них не было, и решения эти связаны только с желанием завоевать или умножить свою славу среди коллег на Западе. По сути, эти прошения невольно отражают растущее недовольство советской культурной элиты ситуацией своей отрезанности от мира, несмотря на все материальные блага и привилегии, получаемые ею от властей, и подчеркивают значение, которое артисты и художники придают международной репутации, основанной на признании таланта, а не только на мнении партии.
Times, 2 июля. По сообщению агентств AP[29] и UPI[30], еще один солист балетной труппы ленинградского Кировского театра, 26-летний Михаил Барышников попросил убежища у канадских властей в Торонто и скрылся после окончания турне в Канаде. За несколько месяцев до этого прима-балерина Большого театра Майя Плисецкая включила Барышникова в число трех лучших танцоров в мире. Теперь он сможет продолжить свою карьеру на Западе.
Первым перебежчиком из Кировского театра стал в 1961 году Рудольф Нуреев, примеру которого в 1970 году последовала солистка того же театра Наталия Макарова, а за три недели до происшествия с Барышниковым другой бывший солист труппы, Валерий Панов, получил разрешение эмигрировать с женой в Израиль после двухлетней тяжбы с советским правительством. Еще 19 февраля Times сообщала о том, что власти пытаются под угрозой административных мер заставить известного артиста балета Панова эмигрировать без жены, — иначе говоря, хотят депортировать его, как это было сделано с Александром Солженицыным 13 февраля. Позже, 12 мая, заметка М. Нэлли в Observer поведала о том, что министр труда и занятости Великобритании Майкл Фут рассматривает петицию профсоюза актеров «Справедливость» о запрете шестинедельного турне Большого театра, которое должно начаться 12 июня, если власти СССР не разрешат бывшим ведущим танцорам Кировского театра эмигрировать в Израиль. Британские актеры пригрозили в случае приезда Большого в Англию устроить демонстрации и акции протеста во время спектаклей. Наконец, 7 июня Times опубликовала письма поддержки в адрес Пановых от британских артистов, заявивших в связи с грядущим визитом Большого театра в Англию, что они не могут запретить российскому театру приехать, но
15 и 29 сентября состоялись нынче хорошо известные московские «выставки неофициального искусства на открытом воздухе». Первая из них, организованная на пустыре на улице Островитянова в Беляево, являлась больше демонстративной акцией нонконформистов, призванной привлечь внимание как советских властей, так и мировой общественности к ситуации в изобразительном искусстве в СССР, где право показывать свои произведения публике имели только одобренные властью художники, чем выставкой в прямом смысле этого слова. Вторая, не менее акционистская, но уже разрешенная однодневная выставка прошла при огромном стечении зрителей в парке Измайлово. Обе выставки и многочисленные реперкуссии вокруг них вызвали лавину публикаций в западной и даже какие-то заметки в советской прессе.
Чтобы избежать бесконечных повторов, я постарался объединить все заметки и статьи в две группы, где повторяющиеся материалы сведены к минимуму.
Очевидно, одной из первых (среди которых и программа «Радио Свобода», где выставку обсуждали писатель Анатолий Кузнецов и искусствовед Игорь Голомшток), уже 16 сентября отреагировала на событие газета Süddeutsche Zeitung, опубликовав емкий, подробный и иронический обзор Рудольфа Химелли[31] под едким названием «Социалистический реализм на окраине Москвы: редкий опыт художественной демонстрации и ее открытое подавление». Статья демонстрирует прекрасное знание корреспондентом общей ситуации в искусстве СССР и конкретных участников события с изложением таких подробностей, которые позднее будут всегда опускаться в других источниках. Не буду перечислять здесь имена и общий контекст жизни неофициальных художников с предысторией акции, которые хорошо известны. Но из подробного рассказа Химелли о «неудавшемся московском сецессионе» следует, что первоначальный настрой обеих сторон был относительно мирным и зрители, смеясь, сначала воспринимали происходящее как перформанс. Однако все изменилось, когда у художников стали вырывать работы и бросать в грузовики с землей и саженцами. И вот уже «первых сопротивляющихся тащат к ожидающим милицейским машинам и увозят… Удары „ударников соцтруда“ попали в живот корреспонденту AP Линн, сотрудникам New York Times (в т. ч. Кристоферу Рену) и американской телекомпании ABC[32]». Химелли сразу же отметил, что московский сецессион не стал бы художественным событием, поскольку художники принесли работы среднего качества, осознавая возможные последствия. Однако «сенсацию вызвали необоснованно жесткие действия властей». Далее обозреватель живописал собравшуюся публику: «В окнах и на балконах [окружающих домов] больше нет свободных мест… Толпа растет. Привлеченные происходящим, зрители приходят из близлежащих жилых домов, откуда нет прямого обзора. На следующей остановке случайные пассажиры выходят из автобусов и тоже присоединяются к зрителям. …Поливальная машина снова поворачивается и плоско, как водомет, обрушивает свои струи на человеческую стену. Струи льются на художников и обывателей, на советских граждан и иностранцев, обладающих дипломатической неприкосновенностью, а заодно и на известного коллекционера русского искусства, московского грека Костаки…» И заканчивает Химелли свой красочный обзор такой соцартовской картинкой: «На осеннем поле, которое должно было стать выставочным пространством, а затем парком, осталась только конструкция, сделанная руками человека. Жалкое красное полотнище, растянутое между двумя шестами, призывало: „Все на субботник в воскресенье“».
Еще раз обращу внимание читателя, что сие подробное изложение событий, в котором автор уникальнейшим образом, как по нотам, разрабатывает парадигму освещения западными СМИ этой и последующих выставок неофициальных художников, было написано день в день! Великолепная журналистская работа!
В тот же день, 16 сентября, откликнулась на необычайное происшествие и газета New York Times, опубликовав подробную заметку своего специального корреспондента Кристофера Рена[33] под названием «Русские разгоняют выставку современного искусства». Помимо привычного описания последовательности событий, в ней впервые дана дефиниция уникальной акции — «первая в Советском Союзе художественная выставка на открытом воздухе». По словам задержанного и затем отпущенного ветерана войны, Героя Советского Союза и члена МОСХа Алексея Тяпушкина, пишет Рен, в милиции ему сообщили, что все конфискованные картины были сожжены. Позже, как мы увидим, большая часть этих картин неожиданно возродятся аки фениксы из пламени. В тот же день, то есть 15 сентября, сообщает Рен, 13 участников выставки направили письмо протеста (без сомнения, заготовленное заранее) в Политбюро ЦК. Любопытный момент: в заметке в первый и последний раз сообщается о
Среди арестованных в ходе выставки художников указаны Оскар и Александр Рабины, Надежда Эльская, Евгений Рухин и Валентин Воробьев, что не совсем соответствовало действительности, как будет видно ниже. Среди прочих участников с опечатками упомянуты Владимир Немухин, Лидия Мастеркова, Борис Штейнберг, Александр Меламид, Василий Ситников и Игорь Холин.
Заметка в Times от 17 сентября сообщает о «троих арестованных после потасовки на выставке» и о письме организаторов неофициальной выставки на пустыре советскому правительству с требованием расследовать вандализм на выставке и наказать виновных в уничтожении картин. Одновременно они попросили разрешения провести другую выставку на том же месте через две недели. Среди задержанных 15 сентября участников — художники Оскар Рабин и Евгений Рухин, отпущенные на следующий день, хотя они отказались платить требуемый милицией штраф в 20 рублей, художники Александр Рабин (сын Оскара) и Надежда Эльская, фотограф Владимир Сычев[34]. Последние трое оказались приговорены к разным срокам ареста (от 7 до 15 суток) за «хулиганство». Как сообщил корреспонденту О. Рабин, у группы организаторов из 13 человек до выставки было три встречи с властями и представителями Союза художников, на которых чиновникам были представлены картины, планировавшиеся к показу, и дано обещание не выставлять работы религиозного, эротического и антисоветского содержания. Однако организаторы выставки не получили ни официального одобрения выставки, ни ее запрета. Поэтому они приняли решение провести ее согласно их плану.
Практически об этом же пишет газета International Herald Tribune от 17 сентября, однако добавляет несколько интересных подробностей. По меньшей мере четыре корреспондента американских СМИ пострадали во время разгона зрителей и художников на выставке, среди них Кристофер Рен из New York Times, которому, пока он фотографировал происходящее, заехали по фотоаппарату и сломали зуб; Майкл Паркс из «Балтимор Сан», которого ударили под дых, Рассел Джоунз[35] из ABC News (ему заломили руки, но не били) и Линн Олсон из Ассошиэйтед Пресс, которую тоже ударили в живот, потому что она кричала на «дружинников». В связи с этим поверенный в делах США в России А. Дабс передал устный протест в МИД СССР, а пресс-атташе Госдепартамента Р. Андерсон провел пресс-конференцию для журналистов в Вашингтоне, отказавшись, впрочем, комментировать действия милиции по разгону выставки.
Газета отмечает, что «крепкие молодые люди в гражданской одежде» были, по свидетельству одного очевидца, переодетыми милиционерами. В то же время милиция в форме предпочитала не вмешиваться и просто наблюдала за происходящим, пока зрители разбегались. Как сказал один из них, «теперь у нас есть хороший пример другого соцреализма». Еще один зритель, математик Виктор Тупицын, был задержан и доставлен в отделение милиции, где его били по голове и в пах. Позже он рассказал, что задержавшие его люди в отделении переодевались при нем в форму, а на доске объявлений висел приказ выйти в тот день на работу в гражданской одежде.
Газета Guardian от 17 сентября изложила примерно те же факты, добавив к ним информацию о том, что тумаки получили и два дипломата — из США и Норвегии.
Frankfurter Allgemeine Zeitung от 17 сентября сообщила, что на выставке присутствовали около 500 человек (несомненно, вместе со всеми случайными зрителями), а экспонентов официально уведомили, что конфискованные в ходе стычек с «дружинниками» картины были уничтожены.
Наконец, International Herald Tribune от 18 сентября публикует еще один подробный рассказ Кристофера Рена о событии на пустыре у пересечения Профсоюзной и Островитянова. Опустим повторы, но любопытно, что Рен пишет о двух десятках художников, приехавших на выставку со своими работами из Ленинграда (Жарких, Рухин, возможно, и другие), Пскова и Владимира. К сожалению, имена этих художников навсегда останутся в неизвестности.
Позднее, в телевизионном интервью с Брайаном Лэмбом 14 августа 1990 года по поводу выхода его книги The End of the Line: The Failure of Communism in the Soviet Union and China, Рен вновь рассказал о выставке в Беляево и упомянул, что его пригласили туда «друзья — диссиденты и художники», но на самом деле это странное событие стало одной из тех великих удач (для художников!), что случаются раз в жизни. Было «тихое воскресенье», и никаких особых новостей в мире не происходило (и вот тут советским чиновникам не повезло!), поэтому эта история моментально попала на ленты новостей во все средства информации, со всеми подробностями.
А еще, рассказал Рен, он был крайне удивлен, когда понял, как много людей в СССР слушают «Голос Америки». Разумеется, в основном это были его коллеги, советские журналисты и редакторы газет, но даже в провинциальной Калуге они спорили с ним о происходившем в США [Уотергейтском] скандале явно на основании таких фактов, какие никогда не появлялись в советской прессе. Другой журналист, комментатор «Известий», признался ему, что всегда слушает «Голос», пока бреется, чтобы знать, что происходит в мире. Иными словами, американский журналист констатировал, что деградация советской идеологии шла полным ходом.
19 сентября Times вновь опубликовала заметку о выставке 15 сентября, где рассказала о событии в интерпретации ТАСС. В своем первом официальном репортаже агентство сразу же назвало эту акцию «дешевой провокацией с сомнительными целями». 18 сентября ТАСС добавил, что в районе пустыря идут строительные и дорожные работы, поэтому выставку проводить там нельзя было в любом случае, как нельзя будет ее провести и 29 сентября. В тот же день один из организаторов, поэт А. Глезер, сообщил, что 10 из 18 конфискованных картин, увезенных с пустыря на грузовиках и заляпанных грязью, были возвращены при странных обстоятельствах. За день до этого ему позвонила какая-то женщина и сказала, что ей и ее сестре после разгона выставки удалось спасти эти работы, многие из которых были сильно повреждены, и на следующий день она действительно привезла их ему, но отказалась назвать себя. Ранее другому участнику выставки милиция объявила, что все конфискованные картины были сожжены. А 18 сентября художники подали в Моссовет прошение о возвращении работ и защите своих произведений на намечающейся через две недели выставке от «хулиганов» с помощью милиции.
С небольшими вариациями об этом же сообщает Guardian от 19 сентября в заметке «Рисуя новую картину» и Frankfurter Allgemeine Zeitung от 20 сентября в заметке «Советские художники освобождены», отметив, что меры, принятые нижестоящими муниципальными властями в отношении художников, пытавшихся провести выставку абстрактных картин под открытым небом, похоже, не нашли одобрения у руководства Москвы и что советская пресса вообще не упомянула о событии 15 сентября в Беляево.
Также на эту тему 20 сентября публикует небольшую статью Питера Осноса газета International Herald Tribune. В ней отмечается, что заявление ТАСС, переданное только английской службой новостей, что подразумевает невозможность использовать его газетами и иными СМИ внутри СССР, было написано в неожиданно жестких выражениях неким Константином Андреевым. Фактически это было первое официальное признание властями инцидента 15 сентября, притом что США,
Наконец, 20 сентября New York Times опубликовала свое заявление под названием «Никакой разрядки для художников». Газета выразила уверенность, что Советский Союз нескоро сумеет загладить этот инцидент, свидетелем которого стала публика из разных стран, в том числе дипломаты и журналисты. Этот, по сути, призыв к общественности Запада обратить внимание на ситуацию в искусстве СССР заканчивался такими словами: «Это был черный день для тех храбрых людей, которые все еще пытаются продвигать дело свободного поиска и независимого творчества в Советском Союзе. Это был еще более мрачный день для аутсайдеров, уверенных в том, что прекращение холодной войны и начало разрядки сопровождаются и оттепелью внутри России».
Заметка в газете Neue Zürcher Zeitung от 22 сентября, подписанная Р. М., рассказывает о «письме возмущенных рабочих, не сумевших провести воскресник из-за странных хулиганов-художников», опубликованном в газете «Советская культура» 20 сентября. Такой инспирированной соответствующими органами публикацией советская пресса слегка приподняла завесу молчания вокруг неловкого события в Беляево, хотя нетрудно догадаться, что это «Письмо в редакцию» на четвертой странице прочли лишь немногие работники «советской культуры». Пересказывать содержание «возмущенного письма» тем более не имеет никакого смысла, ибо все подобные письма писались в едином стиле, однако с первого взгляда на текст становится понятно, что подписанты-рабочие (токари, электромонтажники и начальники дорожного хозяйства) не могли иметь и десятой доли той информации, что тщательно излагалась в письме. Корреспондент NZZ сразу же отметил, что, «поскольку в советских газетах нет ничего, что не соответствовало бы общепринятому мнению властей, это письмо можно рассматривать как официальную версию воскресенья», но не преминул подколоть советские органы в завершающем пассаже: «Посмотрим, проявят ли усердные воскресные работники в предстоящие выходные, когда художников-нонконформистов не будет, такой же интерес к добровольной вспашке отдаленного и ранее неиспользуемого луга. Во всяком случае, уже в прошлое воскресенье было странно видеть, что после инцидента с выставкой столь срочные до этого полевые работы немедленно прекратились».
Не позднее 21 сентября в газете Guardian появилась публикация молодой журналистки Анны Макхарди под названием «Тейт платит Москве той же монетой»[36]. В ней рассказывается о личном протесте директора галереи Тейт сэра Нормана Рейда против разгона выставки абстрактного искусства в Москве, выразившемся в отмене его официального визита в Москву для завершения переговоров о передаче работ Джозефа Мэллорда Уильяма Тернера из галереи Тейт и Британского музея на организуемые Британским советом выставки Тернера в Москве и Ленинграде в связи с 200-летием со дня его рождения. В Англии выставка Тернера была запланирована на ноябрь в Королевской Академии художеств. Основная масса картин для выставки поступит из Тейт, а 50 акварелей — из Британского музея. После этого выставка должна была отправиться в СССР. За день до публикации сэр Норман выразил надежду, что выставка все же состоится, но любое решение будет зависеть от позиции Москвы в отношении абстракционистов в течение ближайших месяцев. Нетрудно предположить, что это смелое решение директора Тейт также легло на чашу весов при обсуждении ситуации с неофициальными художниками в Политбюро ЦК, перевесив желания советских идеологов раздавить свободомыслие в искусстве.
Наконец, простой, но эмоциональный рассказ Линн Олсон[37] о событии на поле в Беляево, опубликованный 23 сентября в AP Log[38] под названием «История с тумаком», рисует достаточно яркую картинку происходившего.
«О воскресной выставке нескольких московских „неофициальных“ художников объявили за несколько дней. Это было поле на окраине Москвы. Десятки людей, многие из которых были иностранными дипломатами и членами их семей, приехали туда, несмотря на моросящий дождь. Поле представляло собой море жидкой грязи.
Полицейские в форме и крепкие молодые люди в штатском стали вырывать у художников картины и приказывали толпе разойтись. Репортера
Затем к публике с грохотом поехали четыре бульдозера[39]. Если люди не отходили достаточно далеко, водители бульдозеров разворачивались и снова бросались в атаку.
Толпа медленно уступила им место, перешла улицу на другой пустырь. Бульдозеры последовали за ними, и в бой пошли поливальные машины.
Когда Кристофер Рен из New York Times попытался сделать снимок, несколько крепких молодых людей ударили его фотоаппаратом по лицу. Пока Крис сложился вдвое от боли, прижав руку ко рту, трое мужчин схватили его, а еще один в это время ударил его. Я подбежала к этому мужчине и потянула его за руку, сказав, чтобы он остановился. Он повернулся, посмотрел на меня и сильно ударил меня в живот. Когда я упала в грязь, помню, у меня была только одна мысль: „Этого не может быть“.
Майку Парксу из Baltimore Sun и Рассу Джонсу из ABC надавали тумаков почти одновременно. Мне помог подняться Джон Шоу из Time, и мы все пошли к своим машинам.
Толпа ушла. Весь этот невероятный эпизод длился около часа».
25 сентября газета Times публикует статью Бернарда Левина с оригинальным названием «Как советское сопротивление стало изящным искусством». Левин начинает статью с восхищения от решения директора галереи Тейт сэра Нормана Рейда отложить визит в СССР для переговоров о выставке Тернера в Эрмитаже и надеется, что директор Тейт с командой будут твердо стоять на своей позиции, несмотря на давление с разных сторон. Далее автор пишет о «гражданском мужестве» участников выставки в Беляево, которые знали, что их работы будут повреждены или уничтожены, а сами они подвергнутся большим испытаниям, но все равно отважились на проведение выставки. Он отмечает, что искусство впервые оказалось в центре протеста в Советском Союзе, который, как и другие тоталитарные государства, всегда придавал особую важность задаче искоренения искусства как свободной деятельности человека, подрывающей устои деспотизма. Власти допустили большую ошибку, пишет Левин, с максимальной жестокостью сокрушив эту экспозицию на глазах у западных корреспондентов, однако, отмечает он, удивителен тот факт, что и неделю спустя советские чиновники не понимают, какую линию в отношении этих художников нужно проводить дальше. Они то разрешают следующую выставку, то запрещают ее, то грозят строгим наказанием, то выпускают арестованных художников. Если работы этих художников — мусор, то в чем же опасность таких выставок, спрашивает автор, и почему нужно преследовать художников, всего лишь добивающихся соблюдения закона? Ответ прост, настаивает автор: если есть люди, которые рисуют для себя, пишут для себя и сочиняют музыку для себя, то они могут научить других требовать право думать для себя. Поэтому мужество таких художников надо обязательно поддерживать извне. Возможно, наивно предлагает автор в заключение, попечители Тейт будут рады предоставить Эрмитажу все работы Тернера с условием, что в Лондоне состоится выставка работ неофициальных советских художников.
12 октября корреспондент «по коммунистическим делам» газеты Daily Telegraph сообщил, что секретарь райкома компартии, некто Б. Чаплин, ответственный за разгон выставки абстракционистов милицией 15 сентября, был уволен со своего поста. По сообщениям российских газет, его перевели на другую работу. Как пишет Daily Telegraph, увольнение чиновника подтверждает ощущение, что инцидент с выставкой, на которой грубо обошлись с несколькими западными дипломатами и корреспондентами, вызвал неловкость у советских властей.
Об этом же, только более подробно, пишет Хедрик Смит[40] в газете International Herald Tribune от 11 октября. В заметке «Россия находит козла отпущения за диспут об искусстве» он указывает, что об увольнении первого секретаря Черемушкинского райкома КПСС Б. Чаплина сообщила «Московская правда», однако российские журналисты проявляют гораздо больше внимания к фигуре некоего В. Ягодкина, секретаря МГК КПСС по идеологической работе, который не мог не знать о готовящейся выставке в Беляево и должен был принять меры. По весьма распространенным слухам, у крайне консервативного, самоуверенного и активного Ягодкина тесные связи с М. Сусловым, одним из четырех партийных лидеров в Политбюро. Но установить, чей приказ выполнял Ягодкин — Суслова или Гришина, другого члена Политбюро или начальника Ягодкина, — не представляется возможным.
21–22 сентября в уик-эндовском выпуске International Herald Tribune корреспондент NYT Хедрик Смит поведал миру о неожиданном согласии московских властей на проведение выставки неофициальных художников 28 сентября. Как следует из заметки, замдиректора Главного управления культуры Мосгорисполкома М. Шкодин сообщил четырем представителям художников, что они могут провести выставку в лесной зоне Измайловского парка. По словам спикера художников Александра Глезера, все были удивлены таким быстрым согласием после недавнего разгона выставки в Беляево, хотя многие выразили разочарование тем, что дата ее проведения попадает на рабочий день (субботу), когда не все смогут прийти, — а заявку подавали на воскресенье. Решено было отсрочить принятие решения до обсуждения этого вопроса с остальными художниками и осмотра площадки для будущей выставки. Из неофициальных источников известно, что художники объясняют неожиданное решение властей общественным возмущением, которое вызвало на Западе жестокое обращение с авторами и публикой за неделю до этого в Беляево.
Также 21 сентября об этом решении Моссовета сообщила газета Daily Telegraph, с тем забавным отличием, что на встречу в Моссовет пригласили 12 (!) организаторов выставки и о разрешении провести выставку им сообщил заместитель мэра (?!) Н. Г. Сычев (ошибка — Н. Я. Сычев, секретарь исполкома Моссовета). Вероятно, на самом деле чиновников на приеме было несколько, а дальше разные художники рассказали корреспондентам свои версии.
В том же номере газеты сообщается, что директор галереи Тейт сэр Норман Рейд отменил свой официальный визит в Россию в знак протеста против разгона милицией выставки абстракционистов в Москве в предыдущее воскресенье. Теперь попечители Тейт могут не разрешить галерее предоставить России картины Уильяма Тернера для намеченной на весну выставки, посвященной 200-летию художника.
23 сентября и Daily Telegraph, и International Herald Tribune сообщили, ссылаясь на О. Рабина, что художники единодушно отказались вновь выставляться в субботу и потребовали провести выставку в воскресенье, чтобы как можно больше людей могли посмотреть их экспозицию. Об этом же, хотя и в более глобальном ключе, с пересказом бульдозерной предыстории и рассмотрением тщетных дипломатических усилий СССР по восстановлению дружеских связей с Югославией, пишет 23 сентября безымянный корреспондент газеты Guardian в сдержанно-инвективной заметке «Советский Союз пересматривает свое отношение к абстракции», отмечая, что сторонники перемен в СССР на какое-то время все же победили.
30 сентября Guardian помещает довольно подробный рассказ Питера Осноса[41] из Washington Post под названием «Москва играет на публику»[42] — о выставке «неофициальных» художников в Измайлово 29 сентября. На невиданное в Москве событие слетелось так много людей, что картины нельзя было рассмотреть. Но это было и не важно, потому что сами участники единодушно высказали мнение, что самое главное то, что выставка состоялась. В течение четырех часов зрители шли от картины к картине под неусыпным оком людей в штатском, которые, впрочем, только фотографировали толпу и не вмешивались. Три участника, являющихся членами МОСХа (указаны Михаил Одноралов, Виктор Скалкин и Алексей Тяпушкин), просили свое руководство разрешить им участвовать в выставке, но так и не дождались ответа. Теперь они опасаются дисциплинарных мер против себя. Известны и случаи запугивания тех экспонентов, что ходят на службу. Все эти нелепые превентивные меры — притом что выставка получила официальное одобрение, — кажутся иностранцам очень странными. Судя по информации корреспондента, окончательное решение разрешить выставку принималось не на городском, а на более высоком уровне и было связано напрямую с пошатнувшимся международным престижем СССР.
Хедрик Смит в не менее подробной статье «10 тысяч посетителей съехались в парк на выставку современного искусства» в газете International Herald Tribune от 30 сентября красочно описывает невиданное событие. По его словам, один французский дипломат даже назвал его «русским Вудстоком», а некий зритель сказал, что все это напоминает ему Париж, потому что тут много абстракции, но нет пьяных и нет полиции. Однако Смит подчеркнул, что эта «Вторая осенняя выставка на открытом воздухе», как было напечатано на приглашениях, имеет больше политическое, чем эстетическое значение, поскольку представленные картины были намного скромнее экспериментов Кандинского, Малевича, Поповой или Татлина пятидесятилетней давности. Впрочем, как отметил Александр Гольдфарб, молодой ученый и друг многих художников, даже этого бы не произошло без сильного давления общественности Запада. И сам факт публичного показа такого неортодоксального искусства, пишет автор, явно послужил ферментации определенных процессов и настроений в обществе. Так, группа поэтов уже обсуждала подачу заявки на уличное чтение стихов. Художники уже готовы подавать заявку на проведение следующей выставки в помещении. Некий студент заявил, что это только начало и публика должна продолжать знакомиться с подобным искусством, даже если мы не со всеми работами согласны. Благодаря западному радио и западным газетам люди сумели узнать, куда нужно прийти на выставку, добавил он.
Вообще, настроение в толпе кардинально отличалось от атмосферы на разогнанной акции за две недели до этого, отметил Смит. Сегодняшние зрители были молодыми и образованными и явно в праздничном настроении. К представленному искусству они относились с любопытством, уважением, дружелюбием, двигаясь друг за другом плотной толпой вдоль шнура, ограждающего работы. При этом, подчеркнул автор, в экспозиции не было открыто провокационных или политических работ. На выставку, продолжавшуюся 4 часа, пускали без ограничений, хотя некие люди в штатском фотографировали толпу и посетителей, общавшихся с иностранными корреспондентами. По мнению Смита, наибольший отклик у зрителей вызвали поэтично-сюрреалистические работы молодого художника Владислава Ждана.
30 сентября газета London Times помещает весьма любопытный и неординарный, но, к сожалению, анонимный обзор последних событий под названием «Референтные рамки для советских картин»[43]. Прежде всего, журналист указал на необычность второй выставки, поскольку она прошла не под эгидой какой-либо официальной советской организации и в то же время была официально разрешена. Уже в этом заключался серьезный отход от общепринятой практики проведения мероприятий в те времена. Но это не означает наступления новой эры свободного творчества в СССР, добавил автор и не преминул напомнить, что многие из выставлявшихся художников достаточно долго прекрасно зарабатывали, продавая свои картины на неофициальном и неконтролируемом рынке.
Однако предыдущая разогнанная выставка показала, что «в системе есть множество серых зон, где правила неясны и где люди с опытом и мужеством способны испытывать на прочность и даже расширять границы личной свободы». Справедливость этого постулата была многократно подтверждена в разной форме теми, кто прошел когда-то сталинские лагеря.
По мнению автора, неразбериха с первой выставкой была вызвана нежеланием местной администрации и СХ принимать решения, в результате чего выставка не была ни запрещена, ни разрешена. Чиновниками двигал главным образом страх перед начальством принять неправильное,
И тут журналист выдал замечательную фразу: «Очень многие чиновники среднего уровня на Западе с удовольствием прошлись бы бульдозерами по выставкам современного искусства, однако система, к счастью, не дает им полномочий сделать это». Ну а советская система дает своим чиновникам такие полномочия, поскольку она зависит от лояльности всего аппарата сверху донизу. «Но зависимость эта взаимная. Аппарат зависит от вышестоящих бонз и готов реагировать на прямые указания». А в случае с первой выставкой, справедливо отмечает автор, их не было. Как мы знаем теперь, решение о проведении второй выставки принималось на самом высоком уровне, и нельзя не согласиться с журналистом, отметившим «просвещенность и мудрость» высшего руководства, исправившего ошибку подчиненных и разрешившего проведение второй выставки. В самом деле, иначе получалось бы, что Советский Союз испугался нескольких странных картин, а его руководство было настолько невежественно, что направило бульдозеры против мирных художников. Кстати, тут автор опять поддел Запад, заявив, что немногие другие правительства проявили бы такую гибкость в подобных ситуациях. Однако, по мнению обозревателя, нельзя рассматривать это событие только в идеологической плоскости. Это не борьба между добром и злом или между свободным художником и идеологией, стремящейся подавить его, считает он, и здесь с ним очень даже можно поспорить. «Эта борьба охватывает многие аспекты, например меняющиеся точки зрения внутри советской системы, поиск новой референтной парадигмы и системы контроля, способной заменить сталинский террор (при котором все эти художники были бы расстреляны без церемоний). Эта борьба длительная и медленная, и ее передовая линия то уходит вперед, то возвращается назад, потому что на ход борьбы влияет давняя русская традиция (осторожничать? —
Журнал The Listener[44] 3 октября в разделе «Подслушано в эфире» публикует заметку под названием «Против абстракции». В ней излагается содержание выступления директора галереи Тейт сэра Нормана Рейда в передаче «Искусство во всем мире» на «Радио 3» (Би-би-си), где он объяснил причины своего отказа ехать в Москву для завершения переговоров по подготовке выставки Тернера. Как уже сообщалось, Рейд был возмущен разгоном выставки неофициальных художников в Беляево. «Я бы не хотел встретиться там с теми же людьми, что принимали решение о разгоне выставки абстракционистов», — сказал он. Говоря об историческом неприятии абстракции советской властью, Рейд признал, что «почти все правительства в мире с большим подозрением и тайной неприязнью относятся к абстракции, и наше тоже» (! —
Кроме того, Рейд обсудил в эфире грядущую в Москве выставку работ Пикассо из коллекции его друга Ильи Эренбурга. Он предположил, что Пикассо в свое время тщательно отбирал работы для Эренбурга и потому это, скорее всего, будут фигуративные работы. Однако, учитывая характер Пикассо, это точно будет «авантюрная живопись», сказал Рейд.
24 октября в газете International Herald Tribune появляется небольшая заметка о выселении без ордера и суда семьи фотографа Владимира Сычева, задержанного во время первой выставки в Беляево, и его жены Аиды Хмелевой. Эта пара арт-диссидентов была широко известна в те годы в Москве своей коллекцией работ неофициальных художников и салоном на Рождественском бульваре, где часто устраивались небольшие выставки и чтения поэтов. После выставок в Беляево и Измайлово многие художники стали сталкиваться с притеснениями и угрозами со стороны местных властей. Однако, по словам коллекционеров, еще за месяц до осенних выставок их предупреждали о выселении на окраину Москвы в квартиру меньшего размера, притом что в семье пятеро детей (!). Супруги оспаривали это решение в суде, но 23 октября милиционер и еще девять человек (!) в гражданской одежде сломали дверь и велели им выметаться, не предъявив никакого ордера.
International Herald Tribune от 25 октября сообщает, что советская пресса несколько запоздало набросилась на 65 участников выставки в Измайлово, которую посетили около 5 тысяч человек. Некий критик Рыбальченко в газете «Вечерняя Москва» заявил: «Миф о „непризнанных талантах“, раздуваемый Западом, развеялся: король оказался голым! <…> Но нельзя не заметить специфических намерений участников выставки показать свое враждебное отношение к нашей жизни, к русской культуре». Работы художников критик назвал «духовно мягкотелыми».
На тему этой выставки откликнулась 25 октября и газета Guardian, опубликовав большое интервью с искусствоведом Игорем Голомштоком в пересказе Тео Ричмонда. Статья иллюстрирована фотографиями художников Б. Свешникова, А. Харитонова, Д. Плавинского, В. Немухина, О. Рабина и искусствоведа И. Голомштока, репродукциями работ Д. Плавинского, В. Калинина, Е. Рухина. Голомшток, уехавший из России за два года до этого, назвал выставку в Измайлово 29 сентября «исторической датой, схожей по значению с 1957 годом, когда советские художники впервые смогли лично пообщаться с западными коллегами на Фестивале молодежи и студентов». В то же время он мудро воздержался от оценки качества выставленных картин, не имея возможности их видеть, указав лишь на участие многих серьезных художников в выставке, что уже делает ее событием. Голомшток отметил, что многие западные газеты окрестили событие «выставкой абстрактного искусства», что не соответствует действительности. По его мнению, на самом деле большую часть работ в экспозиции можно расценивать если не как реалистические, то, по крайней мере, иллюстративного толка.
События 15 и 29 сентября являются результатом долгого процесса завоевания своего места под солнцем, начавшегося вскоре после упомянутого фестиваля 1957 года, добавил Голомшток. Все годы между этими событиями так называемые «неофициальные художники» пребывали в СССР как бы в «чистилище», показывая свои работы только на квартирных выставках или в полуофициальных местах вроде вестибюля НИИ физических проблем и т. п. В то же время они могли
Дальнейший диалог о сути «неофициального искусства» оказался весьма любопытным. Голомшток объяснил, что это искусство слишком разнообразно и объединяет слишком широкий творческий спектр, чтобы стать художественным трендом или ярлыком. Неофициальным его делает скорее вопрос качества, чем политики. «В официальном искусстве есть определенный уровень качества, и всякий, кто работает на более высоком уровне, немедленно объявляется врагом. Неофициальные художники в целом не интересуются политикой. В отличие от писателей-диссидентов они не пытаются повлиять на политическое устройство или на ход событий, хотя иногда их деятельность и может привести к некоторым изменениям в жизни страны». Но настоящая борьба, добавил Голомшток, идет между соцреалистическим китчем и проявлениями творческой свободы, самовыражения. С 30-х годов соцреализм методично разрушал и выкорчевывал традиции и русского, и западного искусства. Образовался гигантский культурный вакуум, и сегодняшнее «неофициальное искусство» — это реакция на этот вакуум. В нем есть две основные тенденции: есть художники, которые стараются имитировать Уорхола, Лихтенштейна и других западных художников, но есть и такие, которые внимательно изучают традиции русского искусства и русского авангарда, — и Голомшток предпочитает именно их. Он считает, что есть четыре художника, чьи работы отличаются отменным качеством и русской оригинальностью, — это Оскар Рабин, Александр Харитонов, Дмитрий Плавинский и Борис Свешников, хотя корни их творчества не только в русском искусстве: они уважают те направления западного искусства, которые еще «не сошли с ума» и не стали искусством отрицания и разрушения. Думаю, сейчас немногие согласились бы с Голомштоком, и даже подборка иллюстраций к статье вызывает неоднозначные эмоции, но это уже не важно. В конце интервью он предостерег Запад от чрезмерного оптимизма в отношении развития ситуации в культуре в России, хотя и отметил, что выставка в Измайлово улучшила положение искусства в СССР и «приободрила» неофициальных художников. В этом же номере опубликована заметка Джонатана Стила о творчестве Вадима Сидура и только что открытой в Касселе его скульптуре, воспевающей борьбу за свободу. Безусловно, это было беспрецедентное событие для того времени, когда почти безвестный советский скульптор вдруг устанавливал бы свою работу в капиталистической стране! Скульптура представляет собой отлитую из алюминия фигуру человека, стоящего на коленях со связанными за спиной руками, — Сидур называет ее монументом всем, кто умер под гнетом тирании. На открытии памятника присутствовал бывший посол ФРГ в СССР д-р Х. Аллардт, а друг Сидура Сэмюэль Беккет прислал свои поздравления к событию, но автор скульптуры, разумеется, не смог приехать из-за отсутствия визы.
Вышедший в начале ноября бюллетень Human Rights in the USSR[46]№ 9–10 посвятил почти шесть страниц обзору событий, связанных с прошедшими «осенними выставками». В качестве эпиграфа к публикации автор использовал слова одного из участников выставки в Измайлово, сказанные им западному корреспонденту: «Как видите, в Москве иногда случаются чудеса. Сегодня мы испытали здесь
Также в обзоре приводится абсолютно справедливое мнение газеты Le Monde о подоплеке экспозиции 29 сентября в Измайлово: такой невиданной доселе в Советском Союзе выставке позволили состояться, «несомненно, не в результате какой-либо значительной либерализации культурной и художественной политики в СССР, но потому, что где-то в высших кругах решили, что нужен эффектный жест, чтобы закамуфлировать (главным образом, для западного мира) жесткий разгон первой выставки 15 сентября».
Действительно, это событие произошло именно тогда, когда советские посланцы на Совещании по безопасности и сотрудничеству в Женеве изо всех сил старались убедить своих западных коллег в бессмысленности усилий по наращиванию обмена идеями и информацией, и потому оно стало крайне неудачным для советской дипломатии.
18 ноября газета Guardian помещает заметку «Кремль предупреждает художников-диссидентов», противоречивая информация которой отражает смятение чувств и намерений в Кремле. Как следует из заметки, художники подали в Моссовет заявку на проведение в декабре выставки в закрытом помещении длительностью в несколько дней. Соответственно, А. Глезера вызвали в КГБ, где его обвинили в «антисоциальном поведении» (имея в виду общение с иностранными корреспондентами, клевещущими на Советский Союз) и велели отозвать и заявку на проведение выставки, и судебный иск о компенсации за уничтоженные во время «субботника» 15 сентября картины. В то же время Горком профсоюзов художников-графиков официально пригласил четырех художников-диссидентов участвовать в своей выставке.
Газета International Herald Tribune от 20 ноября сообщает в небольшой заметке[47], что
На эту же тему газета Süddeutsche Zeitung от 20 ноября опубликовала заметку под названием «Попытка расколоть диссидентов?». Речь в ней идет о том, что на ежегодной выставке Московского комитета художников-графиков, открывшейся за день до этого в Доме художника, оказались представлены Оскар Рабин, Владимир Немухин и Лидия Мастеркова, которые 15 сентября приняли участие в разогнанной выставке под открытым небом в Беляево, а также Владислав Ждан и Отари Кандауров, в конце сентября выставившиеся вместе с вышеупомянутыми авторами в разрешенной воскресной выставке в Измайловском парке, и Дмитрий Плавинский, ошибочно указанный как участник выставки в Измайлово. Как видим, здесь уже указаны
Корреспондент Р. Химелли отметил, что Московский комитет художников-графиков (так называемый Горком) не является частью официального Союза художников, сделавшего соответствие качества работ канонам социалистического реализма и идеологического содержания условием для членства, а является профсоюзом. Кандауров, к примеру, выставлялся в профсоюзном Доме художников в предыдущие годы, но Рабина и Немухина, хотя они и члены Горкома, никогда не приглашали к участию в выставках.
По слухам, отбор некоторых известных нонконформистов для выставки вызвал споры среди других независимых художников, часть которых расценили это как попытку расколоть свое движение. Якобы Рабину, Немухину и другим советовали воздержаться от выставки в Доме художника в знак солидарности. Так или иначе, но художники советы проигнорировали.
Газета Times от 20 ноября с помощью своего корреспондента Эдмунда Стивенса приводит гораздо больше подробностей об этой выставке в статье «Хорошее и плохое на московской художественной сцене». Выставка, организованная Горкомом профсоюзов художников-графиков, открылась 19 ноября в ЦДРИ при большом стечении любителей искусства и западных корреспондентов, и это, как мы понимаем, новость хорошая. В экспозиции, пишет Стивенс, есть работы
Плохая новость, по Стивенсу, заключалась в ужасном приеме в Москве канадского джазового пианиста Оскара Питерсона, прилетевшего 18 сентября из Таллина после концертов в Эстонии и Ленинграде. Организатор турне Госконцерт даже не прислал в аэропорт машину для встречи музыканта, и машину вынуждено было прислать посольство. Затем они долго искали гостиницу, забронированную для Питерсона, — оказалось, что это «Урал», где обычно живут продавцы цветов и фруктов на соседнем рынке. Убедить Госконцерт поменять гостиницу не удалось, более того, Питерсону с ассистентами странным образом до 23 часов не удалось нигде поужинать. Наконец, утром выяснилось, что рояли в театре, где должен был выступать артист, оказались расстроенными или просто неподходящими для выступления. После этой «соломинки» никакие убеждения посла Канады в СССР Р. Форда не могли удержать Питерсона от отъезда домой без выполнения контракта.
В другом выпуске International Herald Tribune от 22 ноября со слов поэта Александра Глезера сообщается, что группа неофициальных московских художников получила разрешение устроить выставку в неуказанном закрытом помещении. Городские власти разрешили 24 художникам показать по четыре работы каждому при условии предварительного показа их комиссии чиновников, чтобы те убедились в отсутствии работ антисоветского или порнографического характера.
Заметки в газетах International Herald Tribune и Die Zeit от 6 декабря имеют почти одинаковые заголовки: «Советские художники отвергают предложение выставки, ссылаясь на травлю» и «Неофициальные художники не хотят выставляться». Как сообщают эти издания, группа художников во главе с О. Рабиным отвергла предложение Моссовета выставиться в некоем закрытом помещении, опасаясь усиления давления на них со стороны властей. Газета IHT абсолютно точно обрисовала ситуацию, подчеркнув, что «неофициальные художники привлекли внимание Запада в сентябре, когда их попытка устроить выставку на открытом воздухе привела к конфликту с дружинниками и людьми в штатском, применившими для разгона художников строительную технику». Однако обе газеты сообщают о согласии Ленсовета на проведение выставки 50 ленинградских художников во Дворце культуры имени И. Газа. Ожидается, что выставка начнется 22 декабря и будет включать около 120 экспонатов. Художники, в том числе Евгений Рухин и Юрий Жарких, смогут сами отобрать картины для выставки.
14 декабря газета Daily Telegraph сообщила, что московский арт-дилер Александр Глезер, организовавший нонконформистские выставки в сентябре, был избит и задержан для допроса в КГБ. Ему предъявлены обвинения в антисоветской пропаганде и получении доходов от продажи картин и редких книг. Арест Глезера произошел после публикации в «Вечерней Москве» заметки, в которой его обвинили в поддержке тесных контактов с иностранцами. Милиция также инкриминировала ему сбыт двух копий запрещенного «Архипелага ГУЛАГ» Солженицына, который на черном рынке стоит весьма дорого.
В небольшой заметке Грейс Глюк[49] в газете New York Times от 17 декабря рассказывается об открытии выставки-продажи 50 работ 12 русских художников-диссидентов в синагоге (храме) Бет Эль в Нью-Рошель, штат Нью-Йорк. Некоторые из представленных авторов приняли участие в недавней разогнанной милицией выставке в Москве. По словам представителя владельца работ, не пожелавшего раскрыть его имя, все картины были приобретены у московских художников на протяжении последних девяти лет. Пока потенциальных покупателей на выставке не обнаружилось, сообщает автор. Знакомые с современным русским искусством утверждают, что владелицей картин является Нина Стивенс, ныне живущая в Нью-Йорке, а ранее много лет проживавшая в Москве. Она появилась на открытии выставки, но почему-то отрицала какое-либо отношение к демонстрируемым работам и представилась репортеру как «декоратор». Известно, впрочем, что некоторые из картин уже экспонировались на выставке ее коллекции в Gallery of Modern Art в 1967 году.
О выставке 22–25 декабря во Дворце культуры[50] в Ленинграде: заметка в International Herald Tribune от 23 декабря сообщает, что «группа художников-нонконформистов добилась разрешения на проведение выставки в Ленинграде». Никаких инцидентов на открытии выставки не было, милиция наблюдала, но не вмешивалась. За час до открытия несколько сотен человек выстроились в очередь перед Домом культуры. По мнению корреспондента, в этой экспозиции больше ощущается влияние западных художников, но в целом эта выставка лучше, чем в Измайлово. Она была разрешена при условии, что на ней не будет антисоветских или порнографических работ. Однако корреспондент узнал, что три работы были сняты как «излишне религиозные».
Газета Neue Zürcher Zeitung от 23 декабря, № 524, тоже рассказала о «Выставке абстрактного искусства в Ленинграде». Заметка начиналась с риторического вопроса: «Неужели абстрактное искусство или, скорее, искусство, неподвластное законам советского реализма, постепенно завоевывает позиции в Советском Союзе?» Корреспондент, скрывшийся под инициалами R. M., подчеркнул, что, «в отличие от насилия и раздоров, предшествовавших первому подобному вернисажу в столице три месяца назад, на открытии сегодняшней выставки не было никаких инцидентов». Автор совершенно обоснованно заявил, что представленные картины «способствуют более широкому и более глубокому пониманию эволюции нонконформистской советской живописи, чем московское мероприятие под открытым небом». Разумеется, термин «
27 декабря International Herald Tribune добавила, что «около 8 тысяч зрителей побывали на выставке неофициального искусства в Ленинграде». Рассказ корреспондента из Москвы идет со слов Оскара Рабина: «49 неофициальных художников представили во Дворце культуры около 200 работ». А. Глезер был задержан в первый день выставки «за неуважение к власти» на 10 дней — он вместе с Рабиным записывал на магнитофон мнения зрителей в очереди на выставку, но отказался предъявить свои документы милиции. Впрочем, больше никаких инцидентов на выставке не случилось.
В этом ряду осенних патетических обзоров невиданных выставок и возмущенных заявлений художников и журналистов белой вороной выглядит публикация в Washington Post от 22 декабря Роберта Кайзера, в которой старательно, но с обычной западной наивностью и непониманием деталей рассматриваются жизнь и творчество пяти московских художников, чьи имена звучали в этом году в прессе очень редко. Это Эрик Булатов, Илья Кабаков, Виктор Пивоваров, Эдуард Штейнберг и Владимир Янкилевский — та самая «группа», что с легкой руки чешского критика И. Халупецкого была запущена в рыночный оборот как «Сретенский бульвар». Интересно, что за год до написания этого материала эта пятерка друзей склонялась к названию «Школа Сретенского бульвара», но оно не прижилось по простой причине: слишком длинное.
Обзор «группы метафизиков», проиллюстрированный рисунком Янкилевского, справедливо называется «Московское искусство: где качество и есть награда» и заканчивается тоже справедливой мыслью, несомненно подмеченной и сохраненной в западных галереях до лучших времен, а затем сыгравшей свою роль в середине 1980-х годов: «Для аутсайдера с Запада наиболее удивительно при рассмотрении этой группы то, что она существует фактически сама для себя и ни для кого больше. Галереи на Западе наводнены картинами и скульптурами с трудно ощутимыми художественными достоинствами или вовсе без них, в то время как в Москве произведения превосходного качества известны только пригоршне верных друзей авторов и энтузиастов современного искусства». Действительно, если мы не будем стремиться доказать, что «произведения превосходного качества» существовали в СССР только с начала 1970-х годов, когда сформировались основы советского концептуализма, можно смело сказать, что такая уникальная ситуация, перенесшая независимые искусство и жизнь в уединенные и потому слегка элитарные мастерские (что являлось имманентной данностью для пригоршни друзей и энтузиастов искусства), была характерной для московской художественной жизни с 1950-х до середины 1980-х.
Общий итог этого переломного года: осенью в Москве прошли две удивительные выставки-акции, имевшие больше политическое, чем эстетическое значение. Странные и противоречивые решения и действия властей и ведомств при разгоне выставки на пустыре в Беляево отразили смятение и нерешительность чиновников, привыкших действовать по указке и шаблону и вдруг влипших в плохую историю с западными журналистами, дипломатами и — что совсем удивительно — неожиданно возмутившейся западной общественностью. Степень смущения власти отразилась даже в истории с «уничтоженными картинами», большую часть которых по наводке двух неизвестных женщин вскоре «обнаружили» в их квартире.
Попытки проводить неофициальные выставки в СССР случались и раньше, но тщательно замалчивались. Так, в 1970 году Михаил Макаренко организовывал очень популярные выставки различных художников в неофициальной галерее Академгородка в Новосибирске, однако попытка устроить там выставку работ М. Шагала почему-то вызвала злость у местных властей, галерею закрыли, а Макаренко получил восемь лет лагерей — и все это при том, что в 1973 году в Москве была проведена официальная выставка работ Шагала и его принимали у нас на высоком уровне. Все эти годы художники пытались расширить границы творческой свободы, но дальше закрытых вечеров в художественных мастерских дело не шло. И лишь после сентября 1974 года «четыре часа свободы» в Измайловском парке послужили основой не только для проведения всех последующих выставок в середине 1970-х в двух столицах, но и для возникновения в СССР новых художественных течений, выставочных площадок, художественного самиздата и пробуждения спящей творческой мысли и самосознания в среде художников и литераторов. Итог был вдохновляющий, и слава теленка, победившего, по Солженицыну, дуб советской тупости и бескультурья, навсегда будет принадлежать Оскару Рабину и его команде сподвижников. Низкий им за это поклон от коллег.
3 февраля газета Frankfurter Allgemeine Zeitung поместила небольшой анонс грядущей недельной выставки 20–30 независимых художников в закрытом помещении на ВДНХ. По словам коллекционера А. Глезера, это обещание художникам дали в отделе культуры Моссовета. Глезеру, одному из организаторов первых московских выставок, которому затем несколько раз пришлось иметь дело с КГБ, по его собственным сведениям, разрешили в феврале покинуть Советский Союз. Ему пообещали, что разрешат взять с собой 80 картин из его коллекции абстрактной живописи.
Газета International Herald Tribune от 4 февраля публикует забавные заметки из Москвы корреспондента Los Angeles Times Роберта Тоота под названием «Жизнь ускоряется после оттепели не по сезону», где автор рассказывает о необычайно теплой зиме в этом году и заодно о некоторых особенностях психологии и повседневной жизни москвичей. В частности, он подмечает то же, что и создатели нового течения, еще не поименованного соц-арта, Александр Меламид и Виталий Комар: люди ежедневно проходят мимо героических соцреалистических плакатов на улицах, не замечая их. По словам прохожего, «это просто часть пейзажа». А вот упомянутая пара авангардистов сделала с советскими плакатами то же, что и Энди Уорхол лет десять назад с томатным супом «Кэмпбелл», когда он поместил его в рамку, чтобы люди увидели, насколько всепроникающий характер этот суп имеет в их жизни. Далее корреспондент описывает живописные имитации советских плакатов, созданные нашей парой авангардистов, за что тех исключили из молодежной секции МОСХа, называет это явление советским поп-артом и цитирует Александра Меламида: «У вас перепроизводство массовой культуры, а у нас — идеологии». Однако, пишет Тоот, учитывая тотальную пассивность россиян, всепронизывающую идеологию и полицейский контроль над обществом, вызывает удивление тот факт, что в стране существует хоть какая-то — фрагментарная и бессильная — оппозиция. Скорее всего, размышляет автор, 98 или 99 % населения действительно голосуют за партийных кандидатов на выборах.
Газета Süddeutsche Zeitung от 20 февраля публикует рассказ Рудольфа Химелли под названием «
Те, кто решился отстоять в зимней очереди на эту выставку, а желающих было очень много, должны были согласиться на медленное продвижение в течение двух часов по предписанному маршруту вдоль металлических ограждений. Но для советских людей стояние в очереди всегда было привычным делом. А еще на открытии выставки, отмечает автор заметки, было сделано много фотографий, причем гораздо больше фотографировали посетителей, чем картины.
Газета International Herald Tribune от 21 февраля публикует статью Питера Осноса об открытии 19 февраля выставки нонконформистов в павильоне ВДНХ и параллельном запрете на проведение выставки и пресс-конференции ленинградских художников в частной квартире на Большой Садовой, 10. Эта выставка открылась вечером 18 февраля, но в 22:30 пришел милиционер и сделал предупреждение владелице «салона» Людмиле Кузнецовой, что она нарушает покой граждан. Как рассказала позже Кузнецова, на следующий день ее телефон отключили, а милиция перестала пускать к ней корреспондентов. Эта ситуация, по справедливому мнению Осноса, отражает двусмысленное отношение властей к неофициальным художникам: при определенных условиях им изредка разрешается показывать свои работы, но прочая их деятельность находится под пристальным оком соответствующих органов.
Что касается экспозиции в павильоне «Пчеловодство», то, по информации автора, она была организована Горкомом профсоюзов художников-графиков и отбирала работы на выставку комиссия из нескольких художников. Конечно, это шаг вперед для многих известных авторов, у которых никогда ранее не было возможности показать официально свои работы в московском выставочном зале. При этом некоторые из приглашенных художников отказались участвовать в выставке, заявив, что, соглашаясь на предписанные властью условия, они фактически приносят в жертву принципы свободы нонконформизма. Другие же не были довольны кастингом экспонентов. А ленинградские гости пожаловались, что их не допустили на выставку на ВДНХ на основании отсутствия у них московской прописки, почему они и устроили свою экспозицию в частной квартире.
Небольшое дополнение к этой статье сделало там же агентство Ассошиэйтед Пресс, сообщив, что отколовшаяся группа художников считает, что данная санкционированная властями выставка нонконформистской живописи представляет собой шаг назад в движении за свободное творческое высказывание в стране. На пресс-конференции пять художников заявили, что им, как и «многим другим», не разрешили участвовать в выставке, а их работы были отвергнуты комиссией как «слишком противоречивые» или «слишком формалистические» — обычно в СССР использовали эти эвфемизмы для отклонения работ, не подходящих под каноны соцреализма. По утверждению этой пятерки, они представляют группу из более чем 100 художников из четырех городов и им известно, что нескольких популярных на Западе живописцев власти уговорили помочь провести эту выставку, чтобы удержать под контролем широкое движение за свободное самовыражение.
По сути, это даже не первые звоночки об идейных расхождениях в стане независимых художников, потому что идеи и цели у всех одни и те же, а серьезные заявления более молодых авторов о вполне естественном желании выставляться наравне с маститыми коллегами в выставочных залах уже сейчас, а не в далеком будущем. Итак, для одних эта выставка — шаг вперед, для других — шаг назад.
Газета Frankfurter Allgemeine Zeitung от 24 февраля публикует статью Хильде Шпиль[52] под названием «„Русский февраль ‘75“. Восемьдесят картин советских художников-нонконформистов из коллекции Глезера на выставке в Венском доме художников». Прошло чуть больше недели с тех пор, как Глезер
Впрочем, пишет далее Шпиль, «то, что можно увидеть в Доме художников, захватывает более своей непосредственностью и оригинальностью заявления, чем дерзким отклонением от традиций», и этот факт не мог не сказаться впоследствии на судьбе «Музея современного русского искусства в изгнании». А сам Глезер неожиданно заявляет, что «нонконформистское движение никоим образом не претендует на модный в наше время термин „авангард“», — однако термины «авангард» и «второй авангард» постоянно использовались в те годы и далее в «домашних» искусствоведческих статьях о наших независимых художниках. К примеру, Евгений Барабанов в статье «Сентябрьская выставка московских художников 1975 года» пишет о творчестве художников-концептуалистов В. Скерсиса, Г. Донского, М. Рошаля (учеников В. Комара и А. Меламида и членов группы, получившей после выставки имя «Гнездо») и Л. Бруни (автора «Пейзажа с Полифемом») как о явлении современного «московского авангарда»: «В их работах обозначился принципиальный разрыв с ретроспективными и консервативными традициями «неофициального» московского искусства. И в этом смысле Сентябрьская выставка может быть с полным правом названа первой выставкой московского «авангарда»»[54].
В заключение Шпиль справедливо отмечает, что Александр Глезер был «ключевой фигурой» российского нонконформизма, «вдохновителем многих выставок, меценатом и страстным торговцем», который теперь станет миссионером на Западе.
International Herald Tribune от 31 марта сообщила об открытии за день до этого в Москве серии выставок, организованных в семи квартирах и мастерской при участии почти сотни неофициальных художников. Ранее организатор одной из выставок Михаил Одноралов заявил корреспондентам, что его вызывали в отдел культуры, где сообщили, что считают готовящееся мероприятие «антисоветским». Теперь же художники назвали открывшиеся неформальные просмотры «прелюдией» к большой весенней выставке, в которой примут участие неофициальные художники со всего Союза. Однако ответа от властей на поданную заявку художники пока не получили.
Газета Frankfurter Allgemeine Zeitung публикует 25 апреля сообщение
International Herald Tribune от 20 мая публикует большую статью корреспондента Washington Post Питера Осноса о советских писателях, «остающихся дома». Как справедливо отмечает автор, советская литературная сцена в сознании западного читателя очень долго сводилась к борьбе Пастернака, Солженицына и других подобных литераторов с государством. Успешно опубликованный на Западе, но запрещенный в СССР роман как-то всегда заслонял собой тот факт, что в стране продолжают работать и другие талантливые писатели, пишет Оснос. При этом цензура и ранее неизменно была частью российского литературного наследия, и все великие русские писатели были вынуждены подчиняться царским запретам. «Но даже после прохождения сквозь сито контроля и запретов, — цитирует журналист какого-то советского критика, — наша литература по-прежнему наилучший способ понять, что у людей на уме». Оснос внимательно рассматривает творчество В. Шукшина, Ф. Искандера, «деревенщиков» (В. Белова, Ф. Абрамова, В. Распутина), «военную прозу» (К. Симонова, В. Быкова), Ю. Трифонова, А. Битова, В. Астафьева, В. Войновича и др. По его ощущению, искренний самоанализ, присущий литературе эпохи десталинизации, сегодня уже непозволителен. Нынешняя литература, пишет Оснос, фокусируется на описании подробностей частной жизни, но опускает политические вопросы, а авторы, желая нарисовать свой мир, хотят в то же время публиковаться и потому намеренно сужают проблематику, находя компромисс с реальностью в формате повести. Впрочем, не всем писателям удается найти общий язык с государством, многие эмигрируют. Другие публикуются на Западе из России, однако радость от такой публикации часто оборачивается забвением на родине и потерей весомых гонораров.
22 мая газета International Herald Tribune сообщила, что ленинградские художники отложили на время идею провести в воскресенье выставку на открытом воздухе после многочисленных угроз со стороны властей. По утверждению одного из организаторов выставки, Иосифа Киблицкого, почти все предполагающиеся участники были вызваны в разные инстанции, включая КГБ, где получили предупреждения не участвовать в акции. Планы на эту выставку родились в Ленинграде после спокойно прошедших месяцем ранее квартирных выставок в Москве.
18 июня газета Guardian публикует рассказ английского художника Бена Джоунза с репродукцией картины О. Рабина «Деревня» о его впечатлениях от путешествия по системе культурного обмена в Москву и Ленинград и встреч с неофициальными художниками в этих двух городах. В Москве он посетил три квартиры с коллекциями работ современных авторов, но описывает почему-то только общение с Оскаром Рабиным и его сыном. Джоунз сразу же отметил большое уважение, проявляемое молодыми художниками к Оскару за его позицию упорного неповиновения власти, за неизменность его предметов изображения. Однако в работах последнего времени, по мнению Джоунза, привычные рыбы, бутылки, иконы и другие объекты стали более абстрактными, упростились до еле различимых очертаний. Очевидно, предполагает автор, для Рабина-старшего эти предметы уже давно потеряли связь с прообразами и приобрели какой-то иной смысл.
Поделиться книгой: