Ниобея

— Пока отец будет хозяином, Пепца будет служанкой, если я приведу ее в дом, станете вы нам мешать или нет, — мрачно сказал он. — А я — батраком, — добавил он горько, так горько, что она мгновенно поняла, что его грызет: отец не хотел передать ему хозяйство, переписать на него землю. Просил ли он его когда-нибудь об этом, она не знала. Скорее всего, нет, потому что Мартин никогда об этом не упоминал. А Тинче побаивался отца, не решался спросить его. Он ждал, когда отец сам догадается, что нужно сделать. А тот не догадывался, и это все больше и больше грызло Тинче. Он чувствовал себя батраком, батраком в собственном доме.

— Пока я буду батраком, я не женюсь, даже если мне на шестой десяток перевалит, — продолжал Тинче. — А Пепца… пусть поищет себе другого, если больше не сможет ждать. Я ей уже сказал, почему мы не поженимся.

Новая забота легла на плечи Кнезовки. Как помочь сыну, если Мартин и слышать не хочет о том, чтобы переписать землю на кого-то другого. Я скажу ему, а там пусть бесится, пусть подскакивает до потолка, после долгих размышлений решила она. Но прямо заговорить об этом она не решалась, попыталась подступиться к нему окольными путями.

— Болезнь так и не отпускает меня, едва справляюсь с делами, — сказала она однажды вечером, когда они ушли в свою комнату. — Да и старость дает о себе знать, меня уже на все не хватает, — продолжала она. — Помощь нужна. Лучше всего, если бы Тинче женился.

Вначале он казался озабоченным. Но когда она упомянула, о женитьбе Тинче, он переменился в лице.

— Да ты, раба божья, поговори об этом с Тинче, а не со мной, — сказал он. — Не пойду же я свататься вместо него?

— Я уже разговаривала с нам, он сказал, что ему некуда привести Пепцу, — ответила она.

— Некуда привести?! — изумленно воскликнул он. — Разве в нашем доме не найдется для нее места? До войны мы жили здесь ввосьмером, а сейчас нас всего трое. Старая Гадлеровка, которая, нам помогает, ночует у нас только четыре раза в году, значит, она не в счет.

— Скорее всего, он другое имеет в виду, а не то, что в доме мало места… — неуверенно промолвила она. Она не решалась говорить напрямик, рассказать обо всем, что услышала от Тинче. Но он, похоже, догадался, что у нее на уме.

— Другое, конечно, другое, — проворчал он. — Но ты мне скажи, чего Тинче не хватает. Если ему чего не хватает, то не хватает так же, как и мне, и будет не хватать и тогда, когда он сам станет хозяйничать, — крестьянское хозяйство — это не барская усадьба и не лавка, чтобы тебе люди каждый день приносили деньги. Сама видишь, как в хозяйстве: дай, дай, дай! И никто тебя не спрашивает, откуда ты возьмешь. А от голоду при земле еще никто не умер, значит, Тинче и Пепца тоже не умрут. Даже если у них будет куча ребят, хлеба на всех хватит. В таком случае чего ему не хватает, что он тянет с женитьбой? Боится, что за столом буду считать куски? Или я сейчас отрезаю ему хлеб с выдачи, запираю от него погреб, прячу под замок деньги? Он может открыть шкаф, как ты и я. И точно так же сможет это сделать, если женится; мы и от Пепцы не будем закрывать ни мяса в амбаре, ни денег в шкафу. А переписывать на него землю я не стану, пока могу ходить и работать сам. Приживальщиком Кнезов Мартин не будет. Не будет!

— Записал бы на нас часть дома, выговорил себе Плешивцу, а Тинче сделал бы хозяином, раз он из-за этого не хотел жениться, — медленно продолжает Мартин.

— Разве может Кнезово остаться без Плешивцы? — возражает она. Даже сейчас, когда уже ничего нельзя изменить, она заступается за сына.

— Но я бы записал ее на себя только до своей смерти. И вино было бы общее, а не только мое, и деньги за него лежали бы в том же шкафу, что и раньше. А остаться безо всего, так, чтобы у меня не было ничего своего, я бы не смог, правда не смог.

Его голос глохнет. Он подпирает голову ладонью. Гробовая тишина воцаряется на кухне. Ей кажется, что даже освещение теперь другое, чем раньше. О боже, он до сих пор мучается тем, что было бы, если бы он отказался от Плешивцы, если бы все переписал на Тинче. А Тинче-то уже ничего не нужно.

— Может, и лучше, что ты не переписал на Тинче, — говорит она тихо, с болью. — Сейчас с Тинче было бы так, как есть. Ведь не заболел же он из-за того, что ты не хотел переписать на него землю. Болезнь сидела в нем уже тогда.

Его ладонь почти сердито падает на стол.

— Нет, не лучше, — возражает он. — Если бы я переписал на Тинче, как только ты мне сказала, он бы женился, у него были бы дети, один или даже двое, и у Кнезова был наследник. Ребята растут, как конопля. А до тех пор я бы…

От этих слов ей становится больно. У него сын умирает, а он думает только о земле. Что это за человек? И осталось ли еще в нем что-нибудь человеческое?

Он всегда думал только о земле, говорит она себе. Всегда, всегда, всегда…

Иные видения обступают ее. Он представляется ей другим, более молодым, взволнованным, что-то так сильно встревожило его, что он похож на помешанного. Одет по-праздничному. Воскресенье, он вернулся с мессы. Она ходила к первой мессе, а он — ко второй, это у них как церковная заповедь, она — к первой, он — ко второй, а дети — как сами хотят… Скоро два часа, а его нет, он никогда так долго не задерживался, всегда возвращался к обеду. Сколько раз она выходила на порог посмотреть, не идет ли он, или посылала Ленку. А его все не было и не было. Обедали они без него. А теперь явился такой обеспокоенный. Выпил чуть больше обычного, это по нему видно, но дело не только в вине, она знает. Когда он перебирал, он бывал в хорошем настроении, целый мир готов был обнять и разговорчивым становился, даже болтливым, как будто хотел избавиться от запаса слов, накопившихся в нем за многие дни глубокого молчания. Половину этих слов он сдабривал смехом или по крайней мере шутками, ворчливыми и сердитыми они становились только в том случае, когда она говорила ему что-нибудь обидное. Сегодня он словно навсегда отказался от смеха, как будто в трактире — или в другом месте, там, где он был, — побратался со всеми заботами и бедами этого мира.

Она молча поставила на стол его обед.

— Мы уже поели, не могли ждать тебя так долго, — сказала она ему.

Он словно не слышал ее, на еду тоже не обратил внимания. Потерянно стоит, переводя взгляд с одного на другого.

— Вы знаете, что людей выселяют? — спросил он странным, убитым голосом.

— Я что-то слышал, — ответил Тинче.

— Туда, на юг? — спрашивает она.

— Да, немцы, — подтверждает он.

— Но ведь уже давно выселяют, — отвечает ему она.

— Раньше адвокатов, торговцев, учителей, а сейчас выселяют всех, целыми деревнями, — возбужденно объясняет он. — Людям разрешают взять с собой ровно столько, сколько они могут унести. Все остальное хозяйство приходится оставлять немцам, урожай и скотину тоже. Ты бы могла уйти из дому, если бы нужно было бросить скотину? Кто ее будет кормить и поить?

Таким взволнованным она его еще не видела. Да ведь его удар хватит, беспокоится она.

— Мы, слава богу, под итальянцем, а итальянцы — не немцы, — говорит она, чтобы успокоить его.

Он смотрит на нее; взгляд у него такой необычный, что ей становится страшно.

— Итальянцы ничуть не лучше немцев, только покриводушнее, — отвечает он, нахмуренный и озабоченный. — Немцы сразу показали свое настоящее лицо, итальянцы его еще скрывают. А что будет с нами через год-два?

Он возбужденно шагает взад-вперед, из угла в угол, от стены к стене. Разговаривает скорее сам с собой, чем с ними.

— Как люди могут… взять и уйти, оставить все, даже скотину, и не взбунтоваться… Они должны были бы поджечь, вырубить лозу и деревья, забить скотину… А сделай они это, разве бы это им помогло? Земля-то осталась бы. Этим дьяволам главное — земля, разве им нужны старые лачуги и то, что в них. Если бы можно было уничтожить землю, до того как их выселят, засыпать ее камнями, чтобы больше не рожала. Да и этого мало, надо взорвать ее, так чтобы осталась одна пустота. Если бы такое было возможно, Иисусе, если бы такое было возможно!

Он мечется по комнате. Потом вдруг исчезает. Куда он пошел? — озабоченно спрашивает она себя. Еще чего натворит сгоряча. Она хочет пойти за ним, но что-то давит ей на ноги, так что она не может сдвинуться с места. Пытаясь избавиться от помехи, нащупывает руками одеяло. И понимает, что лежит в постели, что уже ночь. А его все еще нет. Однако, дотянувшись до кровати Мартина, натыкается на его руку.

— Ты что? — спрашивает он сонно. В постели у него голос другой, не такой, как днем, когда он на ногах.

— Я думала, тебя нет, — говорит она. Сейчас и у нее голос другой, не такой, как днем.

— Глупая… где же мне быть?

Потом они молчат. Внезапно сердце у нее начинает учащенно биться.

— Кажется, кто-то постучал? — тихо спрашивает она.

— Кто может стучать?

Они прислушиваются, вернее, прислушивается она, а про него не знает, прислушивается он или нет. Ей снова кажется, что стучат.

— И впрямь кто-то стучит, — шепчет она.

Мартин молчит и не шевелится.

— Ты не пойдешь посмотреть? — помолчав, спрашивает она.

— Зачем мне идти, ведь внизу Тинче, — возражает он.

И правда Тинче, вспоминает она. Она пытается успокоиться и заснуть. Но этот стук продолжает ее тревожить. Ей кажется, что внизу открылась дверь, не в сенях, скорее всего, кухонная. Выходит, Тинче впустил кого-то в дом. Кого?

Некоторое время она борется с собой — ведь Тинче внизу, цепляется она за слова Мартина. Но потом поддается любопытству; впрочем, это скорее беспокойство, чем любопытство. Встает, накидывает на себя самую необходимую одежду и тихо спускается вниз. Дверь в горницу прикрыта неплотно, оттуда слышен разговор. Войдя, она видит у стола трех незнакомых, непривычно одетых мужчин и рядом с ними Тинче. Разговор мгновенно умолкает, четыре пары глаз вопрошающе смотрят на нее.

— Что случилось, мама, зачем вы пришли? — спрашивает Тинче.

— Что могло случиться, просто я слышала, что кто-то пришел, вот и спустилась посмотреть, — отвечает ему она.

Похоже, они в замешательстве, и Тинче тоже. Она хочет спросить его, кто эти странные гости, но в их присутствии не смеет. Только сейчас она замечает, что у всех троих винтовки. Она пугается. И за Тинче боится.

— Раз уж вы здесь, сготовьте что-нибудь для парней, они голодные, и горячее им не помешает, — говорит Тинче.

Этого еще не хватало… да к тому же среди ночи, недовольно думает она. И все-таки отказать не решается. Идет в кухню, разжигает огонь и ставит на плиту горшок с молоком. Разбивает на сковороду несколько яиц. Когда приносит все это в комнату, пришельцев уже нет, за столом сидят Тинче и Мартин. Мартин кажется озабоченным.

— Где это ты был, что только сейчас заявился ужинать? — раздраженно спрашивает она. — Ты думаешь, мать должна тебе готовить посреди ночи?

— Я уже не ребенок, чтобы давать вам отчет о своих делах, — сдерживая недовольство, возражает Тинче.

— Не ребенок, а поступаешь, как ребенок, не подумав, — упрекает его Мартин, — Если бы это были любовные дела с Пепцей или с кем другим, я бы на них просто наплевал. Но те дела, которыми ты сейчас занимаешься, — вещь опасная, парень, опасная не только для тебя, но и для нас.

— А почему для вас? — усмехается Тинче.

— Разве не видишь, что они вытворяют, — вскипает Мартин. — Из-за тебя и из-за твоих дел у нас могут сжечь дом, забрать скотину, а нас согнать с земли, посадить в тюрьму.

— То, что вы говорите, отец, — правда, — отвечает Тинче. — Они могут сжечь, могут согнать нас с земли и сгонят, как согнали тех, кто на другой стороне, сгонят, если мы покорно будем ждать, чтобы они сделали с нами то, что задумали. Но землю они могут украсть у нас только в том случае, если останутся здесь, в Германию или Италию ее не унесут. Так что же нам делать? Мы должны выгнать их отсюда. Вот я и выбрал ту дорогу, которая вам так не нравится.

Мартин не знает, что на это ответить. Ей кажется, слова Тинче убедили его, глубоко врезались в его душу. Ее они взволновали и даже растрогали. Каким голосом парень говорил, как будто заклинал их. Именно поэтому тревога еще сильнее охватывает ее. Ведь это давно беспокоит ее, с того самого раза, как приходили те трое, а сейчас ее словно подкосило. Она не за землю боится, не того, что их дом сожгут, а ее и Мартина куда-нибудь отправят, она боится за Тинче. Неужели он и правда должен ходить по такой опасной дороге? Мартин сказал: «Я боюсь итальянцев или немцев меньше, чем наших, тех, кто думает иначе, чем ты».

— Ох, Тинче, неужели ты в самом деле должен… — вырывается у нее словно глубокий вздох, но она умолкает, не договорив. Ее куда-то уносит. Снова у нее в руках яйца и теплое молоко. И то и другое она принесла Тинче, чтобы он подкрепился, чтобы к нему поскорее вернулось здоровье. Но Тинче отворачивается к стене, когда она уговаривает его что-нибудь съесть.

— Унесите это, воняет, — стонет он. — Я хочу пить, дайте вина.

Когда она возвращается в кухню, в дверях натыкается на Мартина.

— Не ел? — глухо спрашивает он.

— Не мог, — стонет она. Слезы одолевают ее. И вместе со слезами вырывается то, что она так долго душила в себе, то, что зародилось в ней в ту ночь, когда Мартин отчитывал Тинче за избранную им дорогу. — Если бы Тинче не ввязался в это… во время войны… он был бы сейчас здоров, — всхлипывает она.

— Разве ты не понимаешь, он не мог иначе, — отвечает Мартин.

Ох, эти его слова. Сколько раз она их уже слышала. Я не мог иначе… он не мог иначе… Как будто говорил: посмотри на этот мир. Ты можешь представить, чтобы его не было? Тогда и нас не было бы, ни тебя, ни меня, ни всего того, что вокруг.

Это правда, все должно было случиться так, как случилось, бормочет она, возвращаясь мыслями к Тинче. Тинче не мог иначе, скорей всего, действительно не мог, и другие тоже. Но почему такое случилось с нами? Почему Тинче должен умереть? Господи, да ведь он уже умер.

— Мартин, Мартин!

4

Кто-то хватает ее за плечо, словно хочет оттащить в сторону, вытолкнуть из комнаты. Это не Мартин, это кто-то другой ворвался в комнату, лицо искажено, глаза горят, как у дьявола. Господи помилуй, да ведь это же Лукеж, она всегда подозревала, что это он выдал Ивана. Ну а теперь сам себя выдал, это он и был Иудой, Иван — даже мертвый — стоит у него поперек дороги. Лукеж не пускает ее к нему, не дает ему помочь, если ему еще можно помочь.

— Мартин!

— Мамаша, мамаша!

Глаза у нее медленно открываются. Удивленно и обеспокоенно она обводит ими комнату. Все совсем не так, как ей только что привиделось. Тот, кто ее тряс и дергал за плечо, вовсе не Лукеж: это соседка Мерлашка озабоченно склоняется над ней. Иисусе, ведь это она сама в постели, не Тинче.

— Вам приснилось что-нибудь плохое?

— Да, приснилось, — бормочет она. Она вся мокрая и дрожит. Мерлашка вытирает ей лицо, хотя она и не любит этого.

— Пусти, я лучше сама, — говорит она недовольно и тянет у нее из рук полотенце.

— Вы все еще потеете, — говорит Мерлашка.

— Да, немного потею, — бормочет она в ответ.

— Я вскипячу вам молока, согреетесь и подкрепитесь.

— Нет, лучше завари мне липового цвета и добавь вина, мне пить хочется, — возражает она.

— Хорошо, я принесу липовый чай и яйцо всмятку.

Когда Мерлашка уходит в кухню, Кнезовка возвращается к своим. Надо же, они и во сне приходят ко мне, не только когда я их позову, размышляет она. Интересно, когда я только вижу их во сне, а когда и впрямь разговариваю с ними? Все так перемешано, что я уже не отличаю одно от другого. Мой бог, я еще чего доброго с ума сойду, а может, уже сошла.

Я слишком много думаю о них, поэтому все так получается, говорит она себе. Но ведь я не могу иначе. От этой мысли она сама над собой насмехается. Ну вот, я уже и говорю, как он, мелькает у нее.

А снилось мне все точно так, как случилось на самом деле, продолжает размышлять она. Только Лукежа тогда не было, он привиделся мне потому, что Мерлашка трясла меня, и потому, что я так часто вспоминаю его, подозреваю, что он выдал Тинче. Иначе как бы все это повторилось еще раз? Двадцать лет прошло с тех пор, а все так живо во мне, как будто вчера было, как будто происходит сейчас. В те дни Тинче чувствовал себя получше, не задыхался и кашлял тоже меньше. Я спросила его, не хочет ли он поесть: яйцо или что-нибудь другое. Он ответил мне: потом, вначале подремлю. Я оставила его одного, решила, что сон его укрепит. А вернувшись в кухню, и сама немного задремала. Потом сварила яйцо и понесла ему, шла на цыпочках, чтобы не разбудить его, если задремал. С порога я еще ничего не увидела. В комнате было темновато, уходя, я убавила свет. И, только подойдя к постели, заметила кровь на его подбородке и на простыне, лицо белое, как стена, глаза неподвижно устремлены на меня. Все выпало у меня из рук, странно, как я сама не упала. Я и в самом деле позвала Мартина, это было единственное, что в тот момент пришло мне в голову. Ой, как долго пришлось его звать! Или это мне только показалось? Наконец он пришел. На пороге остановился, посмотрел на меня, посмотрел на постель и ничего не сказал. Потом пошел дальше самой обычной походкой, как будто что-то позабыл в комнате у Тинче и теперь пришел за этим. Его походка поразила меня. Неделями он не решался даже войти в комнату, а ждал под дверью, чтобы спросить у меня, как здоровье Тинче, а сейчас ведет себя так, словно ничего не случилось. Теперь я знаю, почему он остался таким спокойным, когда я позвала его к умершему сыну, он покорился судьбе, участи, которая нас постигла, ничего худшего уже не могло случиться. Пока в нем горела искра надежды на то, что сын поправится, он боялся взглянуть на него, чтобы не погасить хотя бы эту маленькую искорку; когда Тинче умер, у него уже не осталось ничего, за что можно было бы бояться; все, что должно было случиться, случилось. Может быть, незадолго до этого у него зародился план, который он попытался выполнить вскоре после похорон. Наверное. Поэтому смерть Тинче потрясла его меньше, чем я ожидала. Он как-то слишком спокойно подошел к постели, положил руку на лоб Тинче, склонился над ним, потом посмотрел на меня, так и не сказав ни слова. И только гораздо позже, много позже — так мне показалось, — уже отойдя от постели, сказал хриплым голосом:

— Нужно кого-нибудь позвать, не можем же мы сами…

— Что не можем? — спросила я, потому что он не договорил того, что хотел сказать. Надо было позвать врача, кто-нибудь должен сходить за врачом, но только не он, не могу же я одна остаться с мертвым сыном. А вдруг он не умер, Иисусе, может, и нет, я только испугалась, испугалась крови и этой мертвенной бледности, мы оба испугались, забилась во мне надежда. Врача, скорее врача…

Мартин куда-то ушел, я осталась одна. Я не решалась подойти к постели, чтобы получше рассмотреть Тинче. Пускай другие, думала я, врач… ведь я ему ничем не могу помочь, больше не могу.

У меня сжималось горло, удушье сдавливало грудь, но слезы никак не могли хлынуть из глаз. В общем-то, в те дни я очень мало плакала, разве что на похоронах, возле открытой могилы. Раньше я роняла слезу-другую. А в тот вечер, когда я в одиночестве сидела возле мертвого сына, даже и такого не было. Больше, чем боль, меня мучил страх, страх, что Тинче уже не успеют помочь, что врач придет слишком поздно; словно именно теперь можно было ему помочь, но в этот момент, кроме меня, в комнате никого не было.

Потом вернулся Мартин, вскоре пришла Мерлашка, а вслед за ней несколько других женщин. С этой минуты и до самых похорон я чувствовала себя так странно, как будто я и не дома вовсе, а совсем случайно оказалась у чужих людей и как будто все то, что происходит вокруг, касается меня только потому, что я вижу это и слышу, о чем говорят между собою окружающие; при этом мне чудилось, что я вижу и слышу все откуда-то издали. Тинче раздели, обмыли и обрядили в темный костюм. Белье на постели поменяли, потому что Тинче в ту ночь лежал еще на постели; одр ему устроили только на следующий день, и цветы тоже принесли позже. Сама я ни к чему даже не притронулась, все сделали другие. Иногда кто-нибудь из женщин спрашивал меня, где что лежит, я отвечала им, но мне казалось, что говорит кто-то другой, не я. Ложилась ли я в эту ночь, нет ли, я уже не помню, скорее всего, нет, и про вторую и третью ночь тоже не помню. Может быть, время от времени я, не раздеваясь, и дремала где-нибудь, давая отдых измученному телу. Ела самую малость. Ничего не делала, только слонялась по дому, бродила взад-вперед как потерянная. Не знаю, делал ли что-нибудь Мартин, наверное, нет, другие ухаживали за скотиной, кто-нибудь из соседей. Готовили тоже соседки.

На следующий вечер приехала Ленка с мужем, детей они не взяли с собой, бог знает почему. Не помню, спрашивала ли я ее что-нибудь о детях, вообще очень плохо помню, о чем мы говорили. Зато помню черный автомобиль, который все три дня стоял во дворе, и то, что мне было с Ленкой не по себе, будто она ненастоящая, будто Ленка — какая-то другая женщина, хоть и моя дочь, а все-таки не та, которая до сих пор приезжала домой, и, уж во всяком случае, не та, которую я когда-то нянчила, случалось, шлепала, если не слушалась, и не та, которую я перекрестила, когда она — невеста — встала передо мной на колени. Может, такой чужой ее делало то, что она была в черном, с серьезным лицом, и какому я не привыкла. Она всегда была веселой, просто не могла удержаться от улыбки. А здесь черты ее лица так странно заострились, словно это была уже не Ленка, даже похожа на нее не была. Когда мы поздоровались, она опустила голову мне на плечо и заплакала. Крупные слезы тронули меня сильнее, чем все слова сочувствия, которые мне пришлось выслушать до сих пор. Ленка и Тинче не очень-то ладили между собой. Пока Ленка была дома, они постоянно ссорились, а когда она вышла замуж, то повторяла: я бы гораздо чаще приезжала домой, если бы не Тинче. Да, Ленка и Тинче не очень ладили между собой, и все-таки его смерть взволновала ее! Разумеется, если эти слезы были искренними. Искренними? Она сама на себя рассердилась. Какой я стала. Еще никогда у меня не возникало сомнений в искренности Ленкиных слез, и вдруг эта странная мысль. Почему бы им не быть искренними? Любая смерть потрясает человека, тем более смерть собственного брата. Ленка вспыльчива, а Тинче был немного насмешливым, поэтому они часто ссорились, а в остальном в их отношениях не было ничего такого, в чем бы я могла их упрекнуть. Сколько раз Тинче говорил: «Почему Ленка не вышла замуж куда-нибудь поближе, тогда бы она почаще приезжала домой». Он любил ее мальчишек. Даже будучи больным, оживлялся, когда они своей возней ставили все в доме вверх дном. Может быть, Ленка с его смертью поняла, что была перед ним виновата, и оттого переживала. Отсюда столько горьких слез. А я сомневаюсь в ее искренности. Тогда мне и в голову не пришло, что за ее слезами могло скрываться что-то кроме скорби, например притворство. Нет, Ленка не была притворщицей, то, что лежало у нее на сердце, так и рвалось наружу. Как и те слезы. Мне стало жалко ее, хотя сама больше, чем когда-либо, нуждалась в жалости.

— Что поделаешь, значит, так должно было случиться, на то божья воля, — утешала я ее. — По крайней мере он больше не мучается, а последнее время он очень мучился, так его душило, — говорила я. — Отец уже не мог входить к нему, я одна за ним ухаживала. Ой, как мне было его жалко, бедного парня. Такой молодой, и такая болезнь. А теперь он от всего избавился. А мы уж как-нибудь перетерпим. Главное, что ты приехала, господи, главное, что ты все-таки приехала.

Это «ты все-таки приехала» я повторяла потом много раз, мне кажется, постоянно, как только мы оказывались наедине. Словно бы я боялась, что она не приедет на похороны. Эти слова так странно вертелись у меня в голове, как будто я и вправду этого боялась, но поняла только тогда, когда мы оказались вместе. И когда это вертелось у меня в голове, я внезапно вспомнила про Ивана. Неужели он не приедет? — забеспокоилась я. До этой минуты я даже не вспоминала о нем, как будто, кроме Тинче, у меня не было ни одного сына, и вдруг внезапно: неужели Иван не приедет? Как только во мне родился этот вопрос, сразу же возникла другая мысль: может быть, он даже не знает, что у него умер брат. Откуда он может знать? Ленке печальную новость, скорее всего, сообщил Мартин, а Ивану?

Потом я почти все время думала только об Иване. Оказавшись с глазу на глаз с Мартином, я спросила его:

— А Ивану ты сообщил, что у него умер брат?

— А куда я ему сообщу? — холодно возразил он.

Я вспомнила, что Иван действительно не оставил своего адреса. Он, конечно, писал, на рождество и на Новый год, на мои именины, но посылал только открытки и к приветам и поздравлениям никогда не приписывал адреса. Мы знали о нем только то, что живет он в Любляне, учится и служит в каком-то министерстве, и все. Поэтому слова Мартина не могли меня задеть, меня задела холодность, с которой он их произнес. Ему все равно, приедет Иван на похороны или нет, возможно, ему было бы приятнее, если бы не приехал, мелькнуло у меня. Он никак не может ему простить, что тот не выполнил его воли, не захотел поступить в семинарию, снова поняла я. Сама я уже давно его простила. Да нет, ведь мне нечего было ему прощать. Я никогда не обижалась на его решение так сильно, чтобы сердиться на него, чтобы не хотеть его видеть, как он, Мартин. Конечно, я хотела, чтобы он выполнил наше желание, но если мальчик не мог… Любить я его из-за этого не переставала. Я любила всех своих детей, любила и Ивана. Правда, тогда я любила его не так, как других, нет, я его любила так же, как и других, только не могла высказать своей любви, мы слишком мало были вместе. Иван был дома меньше других детей, уже в двенадцать лет мы отдали его учиться в городскую школу. Он приезжал домой только на каникулы, а в войну его и в каникулы не было. Так моя любовь к Ивану будто бы покрылась какой-то коркой или чем другим. Иногда я даже забывала, что у меня есть еще один сын. Но под этой коркой была любовь, такая же горячая, как и к остальным. Внезапно корка лопнула, растаяла, и любовь захлестнула меня. Как будто у меня остался один только Иван, только его я и могу прижать к своему сердцу. Тогда я чувствовала свою любовь сквозь горькую боль: Ивана не будет, даже на похоронах не будет. А Мартину все равно, ему даже лучше, если его не будет. Иначе бы он нашел, как придумать сообщить ему, что Тинче умер. И вот бедный мальчик даже не знает об этом.

Потом мне стало казаться, что и люди думают только об Иване. Два или три раза я уловила, что у Ленки спрашивали (меня никто ни о чем не спрашивал, в те дни со мной обращались как с больным ребенком): «А Ивана на похоронах не будет?» «Откуда я знаю, может, и не будет», — отвечала им Ленка. Позже я услышала, что люди и между собой разговаривали об этом. «А Иван не приехал, даже на похороны не приехал». — «Я бы не могла так, как бы ни поссорилась с домашними, а на похороны к брату все равно приехала бы». Ой, какой болью отзывались во мне эти слова!