Ниобея

Ниобея

РОМАН О СЕРДЦЕ МАТЕРИ

Вторая мировая война. Словения, как и вся Югославия, поднялась на борьбу с врагом. Люди уходили в партизаны. Создавалась грозная для фашистов сила — народная армия. В героической битве народ отстоял свою независимость и свободу.

Сегодня тема народно-освободительной и революционной борьбы Словении уже имеет своих классиков. Это — Цирил Космач, Владимир Краль, Иван Потрч, Матей Бор, Тине Светина, Нада Крайгер, Мира Михелич, Борис Пахор. И более молодые прозаики — Бено Зупанчич, Рок Арих, Владимир Кавчич. Великая тема, разработанная одаренными художниками, дала и историческую эпопею, и произведения более камерные, с углубленной морально-этической и психологической проблематикой. Роман Карела Грабельшека, скорее всего, относится к последнему, психологическому, направлению. И это далеко не случайно. Карел Грабельшек — писатель, который знает партизанскую борьбу и жизнь деревни из своего собственного жизненного опыта.

Автор «Ниобеи» родился в западной Словении, в местечке Врхника 18 октября 1906 года. По окончании Педагогической академии в Загребе жил в деревне, работая учителем. В 1942 году ушел в партизаны. После войны Карел Грабельшек занимается журналистикой и продолжает писать рассказы, повести и романы. Первые его произведения увидели свет в 1933 году. Но свою тему, свой оригинальный стиль писатель обретает после войны, воссоздавая героику и будни партизанской жизни. В трилогии о народно-освободительной борьбе — «Доломиты рушатся» (1955), «Весна без ласточек» (1958), «Мост» (1959) — Карел Грабельшек раскрывается как зрелый мастер.

Но вот последний роман Грабельшека — «Ниобея». В нем бесспорны и высокая трагедийность, и монументальная обобщенность образов, и психологическая глубина. И вместе с тем произведение Грабельшека просто — особой простотой. Чем внимательнее вчитываешься в книгу, тем более раскрывается смысл сокровенный, невысказанный. Возникает возможность сопереживания, сотворчества.

Война и ее последствия. Война и трагедия матери. Война и трагедия молодого поколения. Война и ее незаживающие раны в мирной жизни через десять, двадцать, тридцать и более лет после ее окончания.

Два сына, два брата — Тоне и Пепче. В начале войны один ушел в партизаны, другой примкнул к белогардистам. Так война и революция раскололи семью Кнезовых.

Белогардизм — явление специфически словенское. Дореволюционная, довоенная словенская деревня испытывала сильное влияние клерикалов. Именем бога церковь объявила крестовый поход против нарастающего социалистического движения. Под ее эгидой организовывались карательные отряды, преследовавшие партизан.

Сегодня в Словении в местечке Белый Врх есть интересный и на первый взгляд странный музей. На горе стройная белая церковь. Перед порталом поблескивают на солнце вороненые стволы пулеметов. За церковью стена, у которой расстреливали партизан и их семьи: женщин, детей, стариков. В гулкой тишине высокого храма напряженно воспринимается смертельный поединок глаз, пристально смотрящих друг на друга с фотографий. Все фотографии одного формата. На одной стене ряд, и на другой — подобный же ряд. На одной стене фотографии расстрелянных партизан, на другой — расстреливавших их белогардистов.

Когда внимательно вглядываешься в лица на фотографиях и читаешь лаконичные биографические данные под ними, вдруг с ужасающей ясностью понимаешь, что все эти Янезы, Лойзы и Тоне принадлежали к одному народу. Жили и воспитывались рядом друг с другом, в одном краю, в одной деревне. Порой их разделяло социальное положение. Однако часто они росли в одной семье, в одном доме, под одной крышей. В начале войны им было от пятнадцати до двадцати лет. Но одни боролись за будущее и, даже погибнув, победили, другие цеплялись за прошлое и, если оставались в живых, неминуемо умирали духовно. Когда им было по семнадцать, далеко не каждый из них разбирался в политике. С детства их воспитывали в суровом, карающем боге. Церковь призвала на борьбу с антихристом, и одурманенные пошли за ней. Пошли с ложным сознанием «высокого» долга. Прозрение если и наступало, то много позже, порой слишком поздно. Когда они потеряли последнюю каплю человечности, когда стали политическими преступниками. Когда уже не было пути назад.

Два брата — два смертельных врага. Белогардист Пепче клянется: партизану Тоне не жить. И выполняет клятву. Тоне попадает в засаду. Его зверски избивают, пытают, расстреливают. И неважно, был или не был в этой засаде Пепче, участвовал или не участвовал в убийстве, — он виновен. Виновен не только в смерти партизана, виновен в смерти родного брата.

Но обвинение, выдвигаемое литературой, — обвинение особого рода. Это не юридическое обвинение в политическом или уголовном преступлении. Это обвинение совести — совести писателя, которая восстает против дегуманизации человека, приведшей к ужасам фашистских лагерей смерти.

В романе Грабельшека обвинение белогардизма и войны тем сильнее, что обвиняет сердце матери, два сына которой — и партизан, и белогардист — погибли. Это обвинение усугубляется всепоглощающим поиском прощения, неодолимой материнской любовью. Разум может заставить забыть, чувство может проклясть, но сердце, под которым она носила своего ребенка, не в силах преодолеть материнскую любовь.

Пока работало сознание, страшные мысли мучили ее неотступно. Но вот наступило предсмертное, полубредовое состояние, и материнская душа, поддаваясь иллюзии, желаемому, находит единственное возможное решение. Может быть, обманываясь, она начинает верить в невиновность Пепче.

Ужасы войны раскрываются в романе через диалоги и монологи памяти. Здесь нет батальных сцен, нет гиперболизации или натурализма. Но страшные слова о войне каплями крови падают в молчании дома. Эти слова обвинения перерастают в протест против несправедливого бога, в протест, который заставляет размышлять не просто над деревенской или военной тематикой, а поднимает конкретную трагедию до общечеловеческих, вневременных или, точнее, всевременных категорий.

Название романа Грабельшека символично. Согласно Гомеру, у Ниобеи было шесть сыновей и шесть дочерей. Гордая своими детьми, Ниобея смеялась над богиней Лето, у которой их было только двое — Аполлон и Артемида. Разгневанная богиня покарала Ниобею смертью всех двенадцати детей. От горя Ниобея превратилась в скалу, источающую слезы. В позднейших произведениях литературы и искусства образ Ниобеи — олицетворение горя, печали и страдания. Именно так и трактует его Карел Грабельшек.

Впрочем, связь с мифологическими первоисточниками здесь усложняется. Конфликт с высшим существом (не с Лето, а с богом христианским) присутствует и в романе Грабельшека. Только Анице не в чем каяться, нечего замаливать. Ей, темной крестьянке, и в голову не приходит, что в смерти ее детей виноват не бог, а объективные и неумолимые законы исторического развития и классовой борьбы. Столкновение классов, столкновение старого и нового поставили ее сыновей перед необходимостью выбора и заставили троих бороться за будущее, а одного за прошлое. Но Аница воспринимает историю как божественное предопределение, как промысел господень. Бог отобрал у нее детей, и она не может простить богу.

По его вине погибли четверо ее сыновей, дочь, муж. Война унесла жизнь Тинче, Тоне и Пепче. В монастыре от чахотки угасла дочь Резика. А за что он казнил ее мужа — Мартина? Не много ли для одного дома? Разве вправду Кнезовы такие страшные грешники, что бог должен покарать их всех? Где же великая божественная справедливость? Не то чтобы Аница до конца разуверилась в боге. Нет. Бог остался. Но после всех ударов карающей десницы примешалось к этой вере что-то горькое. Будто бог теперь должен ей больше, чем она ему… Несправедливость неба и ужас войны как бы переплетаются в ее сознании.

Воспоминания Аницы Кнезовой воссоздают образы героев романа. Ее возбужденное сознание как бы дополняет перипетии минувших событий. И тем не менее роман не оставляет впечатления субъективного видения мира. Несмотря на сложную полифонию голосов, сконцентрированных во внутреннем монологе Аницы, характеры прописаны удивительно живо и выпукло.

Суров и наивен хозяин хутора Мартин Кнезов. Образ Мартина, олицетворяющий «власть земли», вырастает в романе в символ. На первый взгляд его любовь к земле даже сильнее любви к людям. Теряя одного наследника за другим, он уже готов передать землю в любые руки, лишь бы она не пропала, не «умерла». Эта всепоглощающая страсть погубила жизнь его дочери Резики. Жесток Мартин и к Ивану. После смерти старшего сына Тинче, к которому по обычаю переходит хозяйство, землю должен наследовать единственный оставшийся в живых Иван. Но Мартин отказывает ему, так как сын нарушил его волю.

Сначала кажется, что это всего лишь жестокость, порожденная темным, домостроевским сознанием крестьянина-собственника. Но постепенно становится ясно, что психологическая мотивировка поступков Мартина много сложнее. Если Аница воспринимает весь мир с точки зрения материнской любви, то Мартин смотрит на окружающее с единственно возможной для крестьянина точки зрения — пользы или вреда земле.

Медленно, как волы, тянущие плуг, текут его мысли. Но каждая из них полна смысла и красоты. Выражая глубокую истину, он говорит о неизлечимых ранах, которые можно нанести земле. Раны эти никогда не заживут. Земля живая, как и он, Мартин, и они прекрасно понимают друг друга. Поэтому всю свою любовь, силы и жизнь Мартин отдает ей. Поэтому он не может понять детей, которые думают иначе.

Главная трагедия Мартина в том, что он живет в вечном, неизменяемом мире единоличного крестьянского хозяйства. Его прадед, дед и отец обрабатывали землю, обрабатывает ее и он, Мартин, ее будут обрабатывать дети, внуки и правнуки. Отгремела война, совершилась революция, старый способ хозяйства себя изжил. Но Мартин не может понять, что единоличное хозяйство, хутор, эта плоть от плоти его, неминуемо распадется и что не только внуки, но уже и дети, возможно, не захотят наследовать землю.

В деревне шло коренное преобразование уклада жизни. Менялось буквально все, от системы ведения хозяйства до морали, отношения к роду, семье, быту, религии. Естественно, как и во время всякой ломки, были ошибки и просчеты. Мартину кажется, что распадается «основа основ», сама суть веками сложившейся жизни. В этом непонимании — истоки его трагедии.

Процесс преобразования деревни не завершился в один день, не завершается он и в пять и более лет. Процесс этот длительный и сложный. Начавшись при жизни Мартина, он продолжается и при жизни его сына Ивана. Теперь драма столкновения человека и времени носит уже иной характер. Это был период, когда деревенская молодежь Словении потянулась в город. Уезжает и Иван. Можно подумать, что его побуждает к отъезду личная драма. Но за этой «личной» драмой стоят «невидимые» социальные причины. Так окончательно разрушается и умирает когда-то цветущее единоличное хозяйство.

Размышляя над судьбой Мартина, Ивана, Аницы, всего рода Кнезовых, чувствуешь, что Карел Грабельшек не только глубокий психолог, но и писатель, хорошо понимающий обусловленность противоречий между людьми не столько добрыми или злыми побуждениями натуры, сколько социальными и экономическими законами времени. Был ли от природы зол и жесток Пепче? Нет, не был. Но белогардизм, то есть служение мертвым идеалам, сделал его жестоким. Был ли сух и неотзывчив Мартин? Нет. Но разрушение единоличного хозяйства делает его замкнутым и «упрямым». Был ли слабохарактерен Иван? Конечно, нет. Но объективные, именно социально обусловленные неудачи сломили и его. Можно возразить, что неудачи и жизненные драмы не всегда имеют объективные причины. Это верно. Но тем и отличается литература, и особенно роман, от жизни, что она вскрывает глубинные, часто невидимые в обыденной жизни причины явлений. И чем реалистичнее произведение, тем социальнее осмысление психологии героев.

При первом знакомстве с книгой кажется, что ее сюжетная структура очень проста: на хуторе Кнезово в крестьянском доме лежит в постели и думает о прожитой жизни тяжело больная старая женщина. В ее воспоминаниях развертывается трудная и драматичная жизнь крестьян, судьбы ее близких — мужа и детей. Кончается книга ее смертью.

Однако чем глубже постигаешь смысл произведения, тем более привлекает своеобразное обращение автора с эпическим временем и пространством.

В романе Грабельшека поток времени разрывается, нарушая последовательность событий. Но абсурдистское нагромождение произвольно вырываемых моментов, философия хаоса здесь отсутствует. Напротив, ассоциативное воспроизведение прошлого в романе создает неослабевающее психологическое напряжение.

Интересны так называемые «пространственные измерения», или «степени реальности», происходящего. Аница не только размышляет, думает, мучительно ищет объяснений давно отшумевшим событиям. Ушедшие из жизни, но близкие ей люди приходят в ее грезы, сны, в ее полузабытье и бред. Граница между бытием и небытием как бы стирается. То, о чем живые люди по каким-то непонятным законам человеческой психики часто не могут сказать друг другу, они говорят оставшейся в живых Анице после того, как навсегда уходят из жизни. Здесь, разумеется, нет никакой мистики. Точка зрения автора логически обоснована.

Реализм Грабельшека заключается именно в том, что все эти полночные «аудиенции», все посмертные визиты психологически мотивированы состоянием героини. Если бы кто-либо из «визитеров», например Тоне, после своей смерти открыл ей вину Пепче, то в произведение был бы внесен элемент фантастики. Но никто не раскрывает ей тайны, которой не раскрыла сама жизнь, не раскрывает ничего, кроме тех психологических состояний, которые могли быть поняты или угаданы и при жизни героев. Пока жива Аница, живы и близкие ей люди. Живы в реальности ее сердца, в иллюзорной, но, может быть, психологически единственно возможной попытке примирить их всех между собой. Книга Грабельшека построена как сложное, многоплановое произведение, лейтмотивом которого являются размышления Аницы Кнезовой о человеческой жизни. Именно ее образ объединяет развитие всех остальных сюжетных линий, он же завершает эту сложную симфонию в прозе.

Роман Грабельшека трагичен. В семье Кнезовых умирают отец, четыре сына, дочь и мать. Но несмотря на это, в романе не чувствуется пессимизма. Именно в силу трудности и хрупкости человеческого бытия, в силу незащищенности человека перед смертью еще более прекрасными предстают минуты радости и восхищения жизнью. Радость любви, труда, дыхание вспаханной, плодоносящей земли, радость человеческого общения, чистоты неба — все это свежестью весеннего ветра пронизывает роман Карела Грабельшека.

Драматизм книги не искусствен. Весь философский комплекс романа органически вытекает из самой трудной, подчас трагичной, ничем не приукрашенной жизни крестьянской семьи. В романе нет ни натурализма, ни ложной романизации деревенской жизни. В этом, как и в воссоздании событий войны, Грабельшек до конца последователен. Его творческий метод можно не колеблясь определить как глубоко самобытный психологический реализм.

Л. Симонович

1

Она все еще не собирается уходить? Кнезовка в нетерпении. Как бы это ей сказать? Обидится она? Подумает, что хочет от нее избавиться? Конечно, хочет, но показать этого нельзя. Ведь без нее не обойтись. Кто будет за ней ухаживать, ходить для нее в магазин? Люди так обидчивы, а эта Мерлашка в особенности, из-за чепухи готова надуться как мышь на крупу. Что такого она сказала ей в последний раз, что та три дня на нее дулась? Она уже не помнит, только ничего плохого… Нужно быть к ней повнимательней, не годится, чтобы та опять была недовольна. Дело ведь не только в помощи, когда-никогда нужно с кем-то и поговорить. Днем, кроме Мерлашки, в дом никто не заглядывает. Они приходят только ночью. Она не хочет, чтобы Мерлашка, ее соседка и жена их бывшего арендатора, мешала ей разговаривать с ними. Чего доброго, растрезвонит об этом людям, а ей этого не хочется. Выходит, она совсем не такая, какой притворяется, подсмеивались бы люди. Вон как ее скрутило, сказали бы они. Может, они даже и позлорадствовали бы — таковы уж люди. Если перед ними плачешь, они тебя утешают, наверно, им даже тебя жалко, а в глубине души им все-таки приятно, что несчастье случилось с кем-то другим, а не с ними. Зачем плакать, жаловаться, разве это ей поможет? Ей приятнее, что люди считают ее черствой. Как-то, когда она еще показывалась на люди, она краем уха слыхала: «Обо всем позабыла, что ей за дело до того, что осталась одна».

— Одна? — Она еле заметно усмехается, так, чтобы этого не увидела Мерлашка. Она никогда не бывает одна, они всегда с нею. Только вот поговорить с ними она не может, днем ей все что-нибудь мешает, да и Мерлашка рядом… Ночью другое дело — они остаются одни, можно свободно поговорить обо всем. Сейчас, когда сон отнимает у нее совсем немного времени, ночи такие длинные. Днем она лежит, иногда чуть подремлет, а ночью даст своим аудиенции.

Она снова усмехается. Где это она подобрала такое странное слово? В этих глупых книгах. Раньше она любила их читать, разумеется, когда ей это удавалось. Теперь она уже давно не читала книг. А эти странные слова остались у нее в памяти от прежних времен. Это короли дают аудиенции, а ведь она всего-навсего простая крестьянка.

И все-таки почему Мерлашка не уходит? Давно все сделала, а шастает и шастает по дому.

— Уже поздно? — спрашивает она, не в силах совладать с собою.

— Еще семи нет, — отвечает Мерлашка.

— Неужели? — притворяется она удивленной.

— Половина седьмого, — отвечает Мерлашка, посмотрев на часы.

— А я думала, что уже восемь, совсем темно.

— День стал намного короче. Да к тому же облачно, дождь собирается.

Проклятая Мерлашка, — только бы поговорить. Никак не хочет понять, что ей не терпится остаться одной. Свои ей нужны, а не эта Мерлашка.

— Тебе надо идти ужин готовить, да? — говорит она, помолчав.

— И правда нужно, — отвечает Мерлашка. — А чай я вам вскипячу, когда вернусь.

— Зачем же тебе возвращаться? — говорит Кнезовка почти испуганно. — Вскипяти его прямо сейчас, ведь ты говоришь, что еще полседьмого. А капле воды закипеть недолго.

Сама она никогда не ужинает, этого она больше не может. Среди дня съест что-нибудь: яйцо всмятку, немного молока, иногда еще и кусочек хлеба, а потом до следующего дня — ничего. Тем чаем, что готовит ей Мерлашка, она по ночам смачивает губы, они у нее всегда такие сухие.

— Я думала переночевать у вас, — говорит Мерлашка и добавляет после недолгого молчания: — Мне кажется, вам хуже, чем раньше.

— Ничуть мне не хуже, — досадливо ворчит Кнезовка. — Днем я не вставала только потому, что мне не хотелось слоняться по дому. Приготовь чай и ступай к своим. Ночь я уж как-нибудь перетерплю одна. Столько перетерпела, перетерплю и эту.

Она недовольно хмурится. На этот раз не только потому, что хочет избавиться от соседки, но и потому, что Мерлашка сказала, будто ей хуже, чем раньше. Она этого не любит, не хочет, чтобы ее беспокоили разговорами о болезни. Что с ней такого? Отекают ноги, только и всего. Врач сказал, это от сердца, бог знает, так ли. Правда, сердце ее не беспокоит, разве что слабость иногда одолевает. Но может, это и впрямь из-за сердца. Ничего странного тут нет, сколько она надрывалась на своем веку, и к тому же заботы, страхи, болезни. Говорят, что сердце — это мотор, который приводит в действие все остальное. Даже настоящий мотор, из железа, и тот отказывается служить, а где уж до него человеческому сердцу, этому несчастному комку мяса. Это из-за него она уже не может больше работать, по крайней мере столько, сколько работала прежде. В общем-то, ничего страшного. Несколько недель назад она простудилась, и вот до сих пор простуда сидит в ней. Стоит задремать — просыпается вся в поту. Но это пройдет. Сегодня она и правда чувствует себя чуть хуже, поэтому и не встала. А какое до этого дело Мерлашке? Ведь та не знает, что она чувствует себя хуже, она же ей не говорила. А сразу: «Я думала переночевать у вас». Только этого не хватало.

— Ты уж иди, ничего не случится, — говорит она Мерлашке, а сама с нетерпением поглядывает на дверь.

— Если вы так думаете… — отвечает Мерлашка тихо и вроде бы с упреком, почти обиженно. Она кипятит ей чай и ставит полную чашку на ночной столик. Потом какое-то время мешкает, как будто не может решиться, что ей делать, наконец прощается и уходит.

Кнезовка с облегченном вздыхает, словно избавилась от кошмара. И усмехается лукаво, даже немного насмешливо. Все-таки она ее перехитрила. Ох, если бы та догадалась!

Сейчас они придут, она знает, что они тоже ждут не дождутся. Только бы не пришли все вместе, как обычно. Сгрудятся вокруг нее и говорят, говорят; слушать никто не хочет. А она должна выслушать их всех, а как, если они говорят все разом? Нужно их от этого отучить, сказала она себе. И от того, что все скопом врываются в комнату, — стану впускать к себе по одному, тогда с каждым можно поговорить обо всем. Да, так и нужно, с каждым отдельно. По правде сказать, я тоже виновата: не умею привести в порядок свои глупые мысли. Ведь нельзя же думать о сотне вещей сразу, потом все так перемешивается, что и не узнать, что было раньше и что позже, что сделал один, а что другой. Ничего не поделаешь, сама виновата, что это так, не умею устроить, чтобы мне было лучше с ними.

Они только ссорятся между собой, если я впускаю их к себе всех вместе, распутывает она клубок своих глупых мыслей. Как всегда. Они были такие разные по характеру. Взять хотя бы Тоне и Пепче. Эти двое уже до войны не переносили друг друга, а в войну готовы были один другого убить. Почему они были такими? Была ли я виновата в том, что они друг друга не любили? Правда, Пепче мне был дороже всех, но я этого не показывала, да и вообще мне было некогда проявлять свою любовь. У какой крестьянской матери есть время ласкать да миловать детей? А и хватило бы времени, она бы этого не делала, ей было бы стыдно, и если не ей, то детям. Пока ребенок в люльке, ты еще нет-нет, да и притронешься к нему губами, без этого нельзя, а выберется из младенческих пеленок — расти как знаешь, только бы не был голодный и оборванный. В этом смысле я относилась к Пепче точно так же, как к Тоне и другим. Но голос и взгляд, может, иногда и выдавали, что он мне дороже других.

А ведь Пепче, наверно, и он, его отец, любил больше остальных, мысли ее незаметно перескакивают на другое. Остальных бы он выгнал из дому, если бы рассердился на них, как на Пепче. И не ругал-то он его, не умея впрячь в дело… Нет, в работе Пепче не надрывался, даже в детстве он с большей охотой прятался в холодке, чем жарился на поле. «Откуда только взялся этот лентяй, шаг лишний сделать боится? — сердился Мартин. — И Кнезовы, и ваши всегда умели работать. А этот чисто барин. Ты посмотри на него. Совсем не похож на Кнезовых, да и на Молановых тоже».

И правда, он не был ни в Кнезовых, ни в Молановых. Даже наружностью. Кнезовы были коренастые, широкоплечие, немного неуклюжие, при ходьбе покачивались, как утки, руки что медвежьи лапы; даже Ивану, студенту, и тому боязно было подать руку. А мы, Молановы, мелковаты, скорее маленькие, чем большие; Пепче же высокий, прямой, как свеча, со светлыми, чуть вьющимися волосами. Когда он смотрел на тебя своими голубыми глазами, с приветливой улыбкой на губах, сердце у тебя так и таяло. Как не полюбить такого? А правда, откуда он взялся? Кнезовы темноволосые, а Молановы — одни темные, другие рыжие. Ох, сколько я намучилась из-за своих волос, когда была молодая. Вдобавок меня пугали цыганами, говорили, что они вылавливают рыжеволосых и распаривают их, а из слюны делают яд. Все ребятишки боятся цыган, а я прямо каменела, если встречала их. Ох, эти мои рыжие волосы! Рыжая, дразнили меня мальчишки. Что бы я не дала, лишь бы иметь такие волосы, какие были у Пепче. Светло-каштановый шелк. От кого он их получил? Если бы я не была его матерью, если бы не знала, что за всю свою жизнь не было у меня другого мужчины, кроме его отца, я бы сама сомневалась, кто его зачал. Мартин, отец Пепче, тот, разумеется, не сомневался, разве что на словах, а вообще-то он больше знал обо мне, чем я сама. Говорят, дети наследуют некоторые качества от бог знает каких дальних предков — из третьего, пятого колена. Может, светловолосый был его дядюшка, тот самый, о котором я столько слышала, хотя его уже лет сто как нет на свете. Говорили, будто бы он умел играть на гармонике, как никто другой в округе. Он тоже не рвался к работе, говорили, он увлекался только гармошкой и торговлей. Лишь бы не работать — это Пепче унаследовал от своего дядюшки, а деньги у него всегда водились, как-то он их добывал. Наверно, он и многое другое унаследовал от этого дядюшки, хотя никто никогда не вспоминал, какая у того была наружность. Но у музыкантов должна быть приятная наружность, а у торговцев — хорошие манеры, ведь они горазды так быстро одурманить сладкими речами, и ты покупаешь у них совсем тебе ненужное. И Пепче был такой, он умел понравиться, как мало кто умеет. Поэтому и он, его отец, не мог на него сильно сердиться, больше притворялся. «Не будь парень эдаким ветрогоном, его можно было бы полюбить», — как-то сказал он. Для Мартина, который был не из тех, кто бросался словами, это было много. Если бы Пепче был работящим, он стал бы в глазах отца соперником Тинче — тот был старшим и, как положено, должен был унаследовать хозяйство.

А где же он сегодня, этот проклятый парень, почему его до сих пор нет? Первым приходил Пепче или Тоне, и уже потом собирались другие. Сегодня я других вообще не пущу, мне хочется поговорить с Пепче, и всерьез. Сегодня мне со всеми надо поговорить всерьез. Сегодня или завтра, откладывать больше нельзя. Похоже, мне уж недолго осталось их видеть. Сердце у меня слабеет, это я чувствую. «Когда-нибудь она просто заснет», — в прошлый раз шепнул доктор Мерлашке; они думали, я сплю.

И правда, где же сегодня запропастился этот проклятый парень?

— Пепче, Пепче!

— Что, мама?

Стройный, со своей обычной улыбкой на губах стоит перед ней и смотрит на нее.

— Мерлашка давно ушла, а тебя нет и нет, — упрекает она.

— Я уже полчаса как здесь, но вам не до меня сегодня, все смотрели в потолок, бог его знает, где были ваши мысли.

Вот тебе на, все время она только и думала, что о нем, а он: вам не до меня, бог знает, где были ваши мысли. Но, поглядев в его глаза, она утонула в них и уже не может сердиться на него.

— Сегодня я хочу серьезно поговорить с тобой, поэтому других к себе не пущу, — говорит она ему.

— Вы всегда говорите со мной только серьезно, — отвечает он. — И всегда упрекаете меня за Тоне, как будто я виноват в его гибели. А он сам во всем виноват. Зачем она пошел в партизаны, к этим голодранцам и убийцам?

— А зачем ты пошел к белогардистам, ведь они тоже убивали людей?

— Так нужно было, мама. Мы боролись за свою веру и землю. Эту веру вы сами заронили в мое сердце, это вы научили меня молиться.

Видно, Пепче и со смертью не переменился. Говорит так же, как говорил во время войны. Тогда она ему верила. А приходил из лесу Тоне, верила ему. Мой бог, ведь она любила обоих, в обоих текла ее кровь. Как она намучилась тогда из-за них. Пепче она любила больше всех, поэтому столь тяжело ей было переносить его неприязнь к Тоне, ведь этим он обижал ее, не только брата.

— За веру? Это ты брось, — возражает она. — Сейчас у власти партизаны, а ни одна церковь не разрушена и служба идет, как шла. И причащать перед смертью причащают.

— А земля? Разве у нас не отобрали Плешивцу?

Она не знает, что ему на это ответить. Пепче ей не переговорить, это она понимает. Тоне бы мог, она даже видит, как он хмурится, но его она к себе не пустит, сейчас не пустит, иначе братья поссорятся, как всегда. А этого не должно быть. Да и она не хочет ссориться. Она может ответить: и до той земли, которая у нас осталась, никому нет дела. На что Пепче бы ей сразу возразил: «Они виноваты в том, что до нее никому нет дела. Не отобрали бы Плешивцу, все было бы по-другому…» Сколько раз она сама так думала. Если бы не отобрали Плешивцу, может, и Мартин был бы жив…

— Каждый по-своему прав, — говорит она после краткой паузы. — Ты на одном берегу, Тоне — на другом. Но из-за этого вы же не перестали быть братьями. Один только Каин убил Авеля. Сам знаешь, какой грех он совершил, потому они и попали в Священное писание. А ты… Скажи мне, что было бы, если бы я в тот вечер не спрятала Тоне?

— Тоне стрелял в меня за несколько недель до того.

— Нет, — заступается она за Тоне. — Я его спрашивала. Он поклялся, что стрелял в других, а в тебя даже не целился.

— Зато другие целились, те, что были рядом с ним. А пуля есть пуля, на ней не написано, чья она, — каждая может убить. К счастью, меня чуть царапнуло. Пять недель носил повязку, да и в тот вечер, когда вы прятали Тоне, она еще была на руке.

Господи, как она тогда намучилась! Только бы не возвращаться к тому времени! И все же они возвращаются, день за днем, ночь за ночью. И всегда, как будто это не просто воспоминания, боль и страх такие же, как тогда.

В тот раз Тоне появился, когда сумерки едва опустились на землю. Она радовалась его приходу, как всякая мать радуется приходу своего ребенка. Но в тот вечер в сердце было больше тоски и тревоги, чем радости. Дошел слух: белые знают, что он бывает дома и в деревню заглядывает, к своей девушке; они поклялись, что возьмут его живым или мертвым. Собственно говоря, в тот вечер она ждала, чтобы Тоне поскорее пришел, хотела сказать ему о том, что задумали белые, и предупредить его, пусть пореже заходит домой и к девушке. Как только он пришел, она сразу же высказала ему все, что было у нее на сердце. Тоне нахмурился, но промолчал. «Ты должен быть осторожным», — попросила она еще раз. Больше всего ей хотелось попросить, чтобы он — ради бога! — не приходил ни домой, ни к Мицке, да разве могла она сказать ему такое. А вдруг он подумает, что она гонит его из дому, что больше не любит его за то, что ушел к партизанам. А как она могла его не любить, ведь ее он дитя, его она носила под сердцем. Да будь он заодно с самим дьяволом, все равно бы любила. А партизаны… Один бог знает, так ли уж они против веры, уже тогда не раз думала она. Люди любят их больше, чем белых, и Мартин с Тинче тоже их держатся, рассуждала она. Сама она ни с кем не могла быть, два ее сына были в партизанах, а один, самый любимый, — у белых. Ох уж эта война! Сколько страданий принесла она! А ей, у кого дети были и на той, и на другой стороне, куда больше, чем другим. Она дрожала то за одного, то за другого и постоянно боялась, как бы братья не убили друг друга.

— Пусть и Пепче поостережется! — ответил тогда Тоне после недолгого молчания. — Если попадет к нам в руки, не сносить ему головы, как и любому другому белогардисту.

— Господи! — вздохнула она. У нее отнялся язык, и ей пришлось собрать все силы, чтобы спросить его: — И ты бы стрелял в него, в собственного брата? Ведь ты уже в него стрелял, Пепче сказал мне.

— Это когда мы поджидали их в засаде. — Тоне оживился. — Выходит, этот черт знает, что я там был. Конечно, я стрелял, но не в него. Бог свидетель, в него я не целился. А если б целился, его, пожалуй, уже не было бы в живых, говорят, я самый лучший стрелок в батальоне. Я оставил его другим, вот дьявол и помог ему удрать.

Боже, как ей стало больно, когда он это сказал. Пожелал смерти собственному брату, хотя и от чужой руки. Но в тот раз у нее еще хватило сил разузнать всю правду до конца.

— А если бы вы встретились один на один, с винтовками в руках, ты бы стрелял в него? — напряглась она. Он ответил не сразу, наверно, боялся ранить ее. Но отвечать надо было, и он нерешительно сказал:

— Не я в него, так он в меня. А ведь защищаться, надеюсь, мне можно и от брата?

Если бы она и впрямь хотела узнать всю правду до конца, ей нужно было как-нибудь спросить и у Пепче: «Если бы вы с Тоне встретились один на один, с винтовками в руках, скажи, ты бы стрелял в него?» Но она не решилась. И лишь сейчас, через столько лет, когда оба уже мертвы, она решила поговорить со всеми всерьез, и отваживается спросить у Пепче:

— Если бы в тот раз ты знал, что я прячу Тоне в комнатушке, что бы ты сделал?

— Взяли бы его, — небрежно отвечает Пепче.

— Он бы не дал себя схватить, у него была винтовка и гранаты.

— Не очень бы помогли ему гранаты, нас было человек пятнадцать, а он один.

— Его бы убили, да?

— Сопротивлялся бы — убили.

— И ты бы допустил, чтобы его убили?

— А что я мог поделать, ведь он был партизан.