Помоги проекту - поделись книгой:
Вчера еще многие гадали, как будет назван этот корабль— именем ли жены «Ева» или именем дочери «Лив», именем родины «Норвегия» или местом, к которому он устремится, — «Северный полюс», — а сегодня за столом уже вспоминали, как, взойдя вместе с Нансеном на мостки, Ева сильным ударом разбила о нос корабля бутылку шампанского и громко сказала:
— «Фрам» — имя ему!
Фрам — значит «вперед»!
Это было семьдесят с лишним лет назад.
Ныне в музее «Фрама» якоря его лежат на бетонном полу, на котором на могучих опорах укреплен и сам корабль.
Всем судам по несчастью, попавшим в ледяной плен, сжатие льдов грозит гибелью. Но, по замыслу Нансена, «Фрам» нарочно должен был вмерзнуть во льды, чтобы они унесли его в своем дрейфе дальше на север. Поэтому-то и построили его необычно — форма корпуса корабля напоминала половинку круглого грецкого ореха — так, чтобы сжимающие льды не сокрушали, а выдавливали, выталкивали вверх. И вот сейчас, когда мы шагаем по бетонному полу вдоль днища «Фрама», просмоленная обшивка его сильно выгнутого корпуса закрывает от глаза высокие мачты. И, лишь поднявшись по железному трапу до уровня палубы, мы видим, что на средней мачте, в тридцати двух метрах над уровнем моря (высота десятиэтажного дома), прилажена дозорная бочка-марс, а клотик доходит до самого гребня крыши.
В корпусе «Фрама» сейчас сделана специальная прорезь, чтобы была видна почти что метровая толщина бортов: двойная обшивка, между которой залит толстый слой вара, сплетение толщенных балок и внутренних распорок из дуба, пролежавшего перед тем на складах верфи тридцать лет.
Впрочем, стоит ли вновь рассказывать о том, что так точно и подробно описано самим Нансеном? Деревянное это судно вынесло и трехлетний дрейф, и сжатие льдов и вернулось невредимым из своего легендарного плавания, как бы подтверждая правоту поговорки поморов: «На деревянных судах плавают железные люди». Смелости Нансена равнялась лишь скрупулезная точность его расчета.
В Петербурге на заседании Русского географического общества, отвечая на вопросы ученых, Нансен сказал:
«Если меня спросят, почему я не выстроил «Фрам» из стали, отвечу: не потому, что я сомневался в возможности делать его достаточно крепким при постройке из стали, но потому, как справедливо замечает адмирал Макаров, что люди всегда склонны доверять больше тому, что они знают».
А норвежцы знают деревянные суда и умеют на них ходить. Викинги отплывали в дальние странствия на дубовых драконах, рыбаки днюют и ночуют в море на сосновых шнеках — улитках.
Но и рыбаки и викинги всячески избегали царства льда и снега — Нифльхейма, возникшего на севере еще до сотворения Земли. Оттуда шли снег, бури, морозы и всяческие невзгоды.
В отличие от христиан, уготовивших для грешников вечный адский пламень преисподней, религия язычников-скандинавов отправляла грешников в царство холода и мрака Нифльхейм, во владения Хель, дочери бога зла Локки.
Зал в ее доме называется несчастьем, ее блюдо — голод, лень — ее раба, медлительность — ее служанка, ее постель — печаль…
Кто ж по своей воле станет стремиться в ее царство?
Но путь «Фрама» по воле Нансена лежал к Нифльхейму.
Его экспедиция была не только делом географа-исследователя, но и борьбой за национальное самоутверждение.
Лет пятьсот назад Норвегия потеряла свою независимость. Она стала покоренной провинцией Дании. Против воли норвежцев, добившихся независимости в 1814 году в результате поражения Наполеона, с которым Дания состояла в союзе, она вынуждена была передать Норвегию Швеции. И хотя норвежцы завоевали некоторое самоуправление во внутренней жизни, в своих отношениях с другими странами они оставались по-прежнему бесправными. Даже норвежский флаг у них был, как они говорили, «не чистый»: в верхнем его углу (у древка) они обязаны были помещать шведский флаг.
Пора наконец считать народ не по числу голов, а по числу горячих сердец. Норвегия должна стать независимой! У нее остались не только саги о древних героях. И сегодня сыны ее могут во имя человечества совершить не меньше! Ее Орфей — Эдвард Григ — покорил Европу, стихи Бьёрнсона звучат на всех языках земного шара. Пьесы Генрика Ибсена, лучшего драматурга современности, потрясают всех мыслящих людей на свете. И вот теперь на весь мир звучит имя человека, ученого, уже известного тем, что он свершил то, что почиталось невозможным — на лыжах пересек Гренландию, — Фритьофа Нансена. Слава Норвегии — в деяниях ее сынов.
Вот почему парламент — стортинг — на постройку «Фрама» и экспедицию Нансена отпустил немалые суммы. Вот почему «властитель дум» — поэт Бьёрнсон в стихах, посвященных спуску «Фрама» со стапелей, возглашал:
И на всех берегах Норвежского моря народ, провожая «Фрам», выходил навстречу ему на яхтах, на шлюпках, приветствуя и ожидая подвига.
И Нансен не мог не совершить его…
С душевным трепетом хожу я по палубе, спускаюсь в трюмы «Фрама», вхожу в машинное отделение корабля, имя которого теперь принадлежит истории, так же как имя каравеллы, на которой Колумб открыл Новый Свет, — «Санта Мария», или «Аврора», выстрел которой возвестил рождение нового мира.
«Фрам» совершил больше, чем то, к чему его готовили. После первого дрейфа во льдах Арктики он под командой Отто Свердрупа ушел в четырехлетний рейс-экспедицию вдоль ледовитых берегов Америки. А затем трехлетнее плавание и сенсационный успех — поход Руала Амундсена к Южному полюсу.
Когда во льдах Нансен подымал на «Фраме» «чистое» норвежское знамя (без шведских эмблем), это было актом гражданского мужества, призывом к борьбе.
Когда Амундсен на Южном полюсе поднял норвежское знамя, независимость Норвегии была уже отвоевана.
В одной из кают «Фрама» хранится этот национальный флаг, который развевался на Южном полюсе.
На столике в каюте Нансена фотография той, «которая дала имя кораблю и имела мужество ждать».
Навигационные приборы, снаряжение путешественников, меховая доха с капюшоном, сапоги из тюленьей кожи, зубоврачебные щипцы, хирургические ножницы.
А среди них «сооружение», известное нашим домашним хозяйкам, — обыкновенный примус…
Одного нет на «Фраме»: такой привычной сейчас, связывающей любую экспедицию (даже ту, которая шла на плоту из бальзовых бревен по Тихому океану) со всем миром — рации… А без нее сам не ведаешь, что в мире происходит, и о себе вести никому не подашь.
В каждой из шести кают на стене — табличка с фамилиями тех, кто жил в них во времена исторических рейсов «Фрама». Каюта Нансена, каюта Амундсена, каюта Свердрупа — все норвежцы и среди них русский, Александр Кучин.
На родине, в Архангельске, его заподозрили в том, что он провозит в Россию революционную литературу. Это была правда. Чтобы спастись от ареста, Кучин бежал в Норвегию и некоторое время занимался океанографией в Бергене, у друга Нансена, профессора-океанографа Хелланда-Хансена.
Нансену так понравился этот энергичный, способный студент, что, помогая Амундсену подготовить экспедицию, он посоветовал включить в команду и Кучина. Амундсен не раскаялся в том, что он последовал совету Нансена.
Через два года после открытия Южного полюса, вернувшись в Россию, Кучин стал капитаном «Геркулеса», который погиб со всей командой у берегов Таймырского полуострова при попытке пройти от Шпицбергена до Владивостока Северо-восточным морским путем…
Только через восемь лет на специально выстроенном для этого корабле «Мод» Амундсену удалось пройти тем путем, который оказался гибельным для Александра Кучина. Этим же путем «Мод» вернулась из Аляски на родину.
И в том и в другом походе в ее экипаже радистом (тогда уже рация входила в морской обиход) и мотористом-матросом был русский — Геннадий Олонкин.
Амундсен взял его в команду уже у Югорского Шара. На обратном пути с Аляски их осталось четверо — Руал Амундсен, Харальд Свердруп, Оскар Вистинг и Геннадий Олонкин.
История полярных исследований не знает такого примера, когда ответственнейшая и опасная экспедиция предпринималась бы при столь малом числе участников.
«Возможно, что мы подвергались очень большому риску, выходя в море на судне таких размеров, как «Мод», и имея всего лишь четырех человек для управления судном в случае бурной погоды, — писал Амундсен. — Но мы все были людьми испытанными, никто из нас ничуть не опасался, как пойдет дело…»
После этой экспедиции Геннадий Олонкин остался в Норвегии. Я знал, что он сейчас работает в метеорологическом институте в Тромсё, куда я и собирался поехать к нему.
Но в тот день на полуострове Бюгдой в музее «Фрама» мне об Олонкине напомнила фамилия его друга Вистинга.
Вистинг был и на «Фраме», уходящем в Антарктиду, — в первой пятерке людей, достигших Южного полюса. Он ходил штурманом на шхуне «Мод» во всех ее плаваниях и участником первого перелета дирижабля «Норге» над Северным полюсом.
В 1935 году, когда уже не оставалось в живых ни Фритьофа Нансена, ни Свердрупа, ни Руала Амундсена, стортинг решил сохранить «Фрам» как национальную реликвию, и вполне естественно было, что Оскар Вистинг стал директором-хранителем нового музея.
Местом последнего прикола «Фрама» избрали Бюгдой… Соорудили бетонный фундамент, подвели к берегу прославленный корабль и со всевозможными предосторожностями — кранами и на талях — вытянули «Фрам» на сушу, чтобы затем возвести над ним огромный бетонный шатер.
На палубе, распоряжаясь работами, направляя их, стоял шестидесятипятилетний штурман «Фрама» Оскар Вистинг, и, когда корабль, навеки простившись с соленой волной, встал на железобетонные опоры, сердце старого полярника не выдержало… Оскар Вистинг умер от разрыва сердца на палубе любимого корабля.
Дата эта, 3 декабря 1936 года, отмечена на бронзовом мемориальном барельефе — на внутренней стене бетонного шатра.
Одна из католических монахинь фотографирует сейчас эту памятную доску.
Здесь и особенно в машинном отделении «Фрама» их темные длинные одеяния и белые крылатые чепцы кажутся живым анахронизмом. Но они, не смущаясь, останавливаются рядом с нами около чучела Фина — эскимосской собаки на «Фраме», отличившейся во время второй экспедиции Свердрупа.
«СОБАЧИЙ ВОПРОС»
«Фрам» проник на север дальше, чем какой-либо другой корабль. Там он был затерт льдами и начал свой знаменитый дрейф. Расчеты Нансена были в основном верны: льды не раздавили корабль, а подняли его кверху, и действительно существовало течение, которое несло путешественников на север. Но ветер, бури и давление льда тормозили это движение, снося корабль к югу.
После двадцати месяцев дрейфа на «Фраме» Нансен оставил его с экипажем и вдвоем с кочегаром Юхансеном пошел пешком к полюсу.
Они проникли на север на три градуса широты дальше всех прежних полярных экспедиций и были остановлены бесконечной равниной торчащих торосов. Путь дальше невозможен. Собаки, волочившие сани со снаряжением, пищей, инструментами, выдохлись, выбились из сил. Нансен с другом повернули на юг.
После пятнадцати месяцев величайших лишений и опасностей пешком, неся все на себе или на каяке, достигнув пустынной безлюдной Земли Франца-Иосифа и зазимовав на ней, товарищи были подобраны случайно встретившейся им английской экспедицией.
О дрейфе корабля, о походе двух смельчаков к полюсу Нансен рассказал в своей вдохновенной книге «Фрам» в полярном море», переведенной на все языки мира.
Научные результаты этого необыкновенного путешествия велики. Нансен открыл много островов, исследовал глубину и течения полярного моря, изучил жизнь льдов, сделал много ценных наблюдений над загадками животных организмов на севере, над земным магнетизмом, над температурой воды в океане — всего и не перечтешь!
Сам Нансен был убежден, что если бы он взял с собой больше собак, то непременно дошел бы до Северного полюса.
Выступая на самом большом митинге в истории страны, на площади у крепости Акерхюс, перед народом, встречавшим Нансена, Бьёрнсон в шутку обронил:
«Нансен указал путь к Северному полюсу, и теперь достижение полюса — лишь «собачий вопрос»…»
Поэт на этом митинге говорил о значении, которое экспедиция имела для всего человечества, и, обращаясь к народу, призвав обнажить головы, воскликнул:
«Примите наше спасибо за то, что вы по мере сил потрудились во славу и честь Норвегии, за то, что умножили богатство страны, умножив в народе любовь к ней и веру народа в собственные силы: за все то, что вы сделали для науки, и за то, что превратили нас на время как бы в одну семью, счастливую общим счастьем!»
Но, забывая, что выбор собак — дело человеческого расчета, многие недоброжелатели, отметая в сторону высокие свойства характера тех, кто вышел победителем из ледяных пустынь мрачного царства Нифльхейм, хотели всю честь победы приписать собакам.
Экспедиция Амундсена, опередив английскую экспедицию Скотта, подняла свой флаг на Южном полюсе. Скотт и его спутники погибли на обратном пути, Амундсен с друзьями вернулись невредимыми и здоровыми.
И вот на обеде в честь Руала Амундсена в Лондоне, в Королевском географическом обществе, раздраженный неудачей английской экспедиции председательствующий лорд Керзон, сделав все, чтобы умалить личные заслуги норвежцев, так закончил свой спич:
«Позвольте поэтому предложить прокричать троекратное ура в честь собак!»
…Невдалеке от вмерзшего во льды «Фрама» Нансен, уходя с Иохансеном с собачьей упряжкой к Северному полюсу, прощался со Свердрупом.
Когда он выйдет, где и вообще выйдет ли, было, как говорится, одному богу известно.
Свердруп же оставался капитаном на дрейфующем «Фраме».
Когда окончится дрейф корабля и выйдет ли когда-нибудь «Фрам» в открытую воду, уцелеет ли в этой самоубийственной, как уверяли многие ученые, экспедиции, тоже неведомо…
Свердруп провожал своего друга несколько километров по торосам, и когда наступила минута расставания, он сел на край нарт и спросил, не думает ли Нансен после возвращения домой отправиться к Южному полюсу.
— Да… — отвечал тот.
— В таком случае, я надеюсь, ты дождешься моего возвращения? — тихо сказал Свердруп.
В этом прощании, в этой застенчивой просьбе быть еще раз вместе в неимоверных трудах и лишениях, осуществляя новую мечту, в этом вечном стремлении вперед — «фрам», мне кажется, сказались лучшие черты народного норвежского характера.
Весь состав экипажа «Фрама» свидетельствовал о том, что выдержка и самоотвержение полярных исследователей — свойство народное.
Первые десять человек Нансен отобрал из сотен желающих, а когда экипаж был укомплектован и оставалась свободной одна только вакансия кочегара, пришел двадцатишестилетний студент Фредерик Иохансен — лейтенант, ушедший из армии, чтобы учиться в университете, чемпион Европы по гимнастике.
Ну что ж, если других вакансий нет, он будет кочегаром.
Этот лейтенант, студент, гимнаст, кочегар и стал тем вторым человеком, с которым Нансен отправился пешком к Северному полюсу.
Перед самым выходом в экспедицию в Тромсё рано утром на палубу поднялся говорливый весельчак Берндт Бентсен, чтобы «переговорить» с Нансеном.
Бентсен в экипаже тринадцатый!
Но Нансен не суеверен, и через полтора часа его, штурмана Бентсена, вступившего в экипаж в ранге простого матроса, «Фрам» уносил в открытое море, в многолетнее полярное путешествие…
Сколько было желающих разделить труды и участь Нансена!
— Среди тех, кто был в этих экспедициях на «Фраме», только двое не норвежцы — Александр Кучин и Геннадий Олонкин, — говорит мне Адам.
— Ну что ж, я рад, что при всем различии в истории наших народов есть сходство в характере норвежцев и русских, — отвечаю я.
Может быть, поэтому так мила нашей душе Норвегия.
…Несколько лет спустя Нансен вспоминал, как, высадившись на пристани в Варде, никем не узнанный, он пришел в почтовую контору, положил на стол солидную пачку (несколько десятков) телеграмм и сказал, что ему хотелось бы отправить их возможно скорее.
Это были сообщения о том, что он вернулся после трехлетних скитаний во льдах и что «он ожидает скорого возвращения «Фрама».
Почтмейстер пытливо поглядел на него, спокойно взял пачку, но, как только взгляд упал на подпись под лежавшей сверху телеграммой, выражение его лица изменилось. Глаза засияли, и он, встав с места, горячо поздравил Нансена со счастливым возвращением.
Разглядывая телеграмму, которая сохраняется в музее «Фрама», я вспоминаю, что один из основателей Норвежской компартии Адам Ялмар Эгеде-Ниссен в те годы был почтмейстером в Варде.
— Не твой ли это отец первый в Норвегии поздравил Нансена с победой?
Но Адам смотрит на часы и говорит, что мы слишком долго ходим по «Фраму». Нас уже, наверное, ждет Анналиса Урбие.
Отец Анналисы Урбие был губернатором Финмарка как раз тогда, когда там Адам Ялмар Эгеде-Ниссен был почтмейстером. Этот почтмейстер уже тогда был революционером и по просьбе русских товарищей организовал в маленькой местной типографии печатание большевистских листовок и брошюр, которые на рыбацких суденышках переправлялись в Россию.
Царское правительство заявило протест против существования этой типографии.
И, воспользовавшись тем, что Ниссен уехал на сессию стортинга, губернатор Урбие опечатал типографию.
Тогда жена Ниссена, мать Адама, посадила своих многочисленных малюток в колясочку и во главе большой группы рабочих, рыбаков, матросов отправилась к типографии, требуя снять печати.
Губернатору пришлось уступить.
— Это была, наверное, первая революционная демонстрация, в которой ты принимал участие?
— Нет, это была Герд, — серьезно отвечает Адам. — А я родился позже, когда отца назначили почтмейстером в Ставангер. Там меня действительно мать возила в колясочке на рабочие демонстрации.
Пути губернатора Урбие и почтмейстера Ниссена еще раз скрестились в Москве. Урбие был первым полномочным послом Норвегии в Советском Союзе, когда Ниссен прибыл туда делегатом на конгресс Коминтерна.
И вот теперь дочь губернатора и посла Анналиса Урбие, коммунистка, узница гитлеровских концлагерей, написавшая проникновенную книгу воспоминаний о женском лагере в Равенсбрюке, назначила нам встречу в старинном кабачке художников и артистов «Бломе».
Поделиться книгой: