Помоги проекту - поделись книгой:
Большинству строений здесь лет за триста, а самому древнему — деревянной церкви, перенесенной из местечка Халингдаль, — за восемьсот. Это самая старая в мире из сохранившихся деревянных церквей. Крытая галерейка на деревянных колоннах обегает четырехугольный зал, заалтарное помещение. Каждая часть постройки имеет свою крышу. Расположенные на разных уровнях, одни крыши круто поднимаются над другими, создавая своеобразный силуэт пирамиды, и в то же время тяжелая масса снега при этом распределяется на разных плоскостях, крутых, чтобы снег и дождь легче скатывались. Так древние строители сочетали красоту с целесообразностью.
Народный музей под открытым небом я видел в Бухаресте и Копенгагене, на берегу озера Киш в Риге, в Кижах — на Онежском озере, на острове Скансен в Стокгольме и на острове Сеурасаари в Хельсинки. А вот этих кораблей — действительно, Адам Эгеде-Ниссен прав — нигде в мире не увидишь.
Неужели на таких утлых посудинах викинги наводили ужас на всю Европу? Пересекали Атлантику? Доходили до берегов Америки?! Трудно поверить! Это первая мысль, которая приходит при взгляде на сшитую из дубовых досок «быстрокрылую ладью» с гордо поднятым завитком покрытого узорной резьбой носа и такой же высокой кормой…
На таком вот струге жестокий норвежский король Улаф Толстый бежал от гнева соотечественников в Киев, к своему другу Ярославу Мудрому. На таком же струге он вернулся обратно и, насаждая огнем и мечом христианство, разгромил недругов-вассалов и впоследствии был признан Святым Улафом.
В Дании, на острове Зеландия, мне довелось видеть Трелеборг — обнесенный земляным валом военный лагерь викингов. Команда каждого струга помещалась в отдельном бревенчатом строении, напоминающем корабль, опрокинутый кверху днищем.
В Ютландии, вблизи Орхуса, я видел кладбище викингов — там каждые тридцать три надгробных камня поставлены так, чтобы общий абрис походил на очертания корабля.
На стенах музея в Оулу, в Суоми, я разглядывал полосатый шерстяной парус ладьи викингов. Он служил им также и общим одеялом в дни безветрия и на суше.
И вот теперь передо мной поднятый на металлические стапели сам корабль, отлично сохранившийся, хотя ему тысяча с лишним лет. Море поглотило множество таких кораблей, но земля сохранила их.
Обряд погребения викингов требовал, чтобы вместе с умершим вождем — конунгом — хоронили все то, что было необходимо ему на этом свете. Если вместе со своим вождем воинственные кочевники степей хоронили боевого коня, то для загробного плавания конунгу без корабля не обойтись.
Из кургана Тюне, близ города Сарпсборга, почти сто лет назад был откопан первый корабль викингов. В 1880 году в кургане на низкой равнине у Санде-фьорда нашли вторую ладью. И в начале нашего века вблизи от фермы Осеберг выкопали третий корабль, самый сохранившийся. Все они сейчас под крышей музея «Корабли викингов».
Корабль казался скандинаву существом, одаренным жизнью, подобно коню. Самые имена, дававшиеся кораблю, поддерживали эту иллюзию. На носу для красы и устрашения противника вырезалась из дерева большая голова дракона с разверстой пастью или морда быка, коня. От кормы шел змеиный или звериный хвост. Чаще всего эти струги звались «драконами». Поэтические представления викингов отозвались и в наших былинах. В этом зале я вспомнил, что и новгородский купец Садко, строя корабль, требовал:
Корабль былинного богатыря Соловья Будимировича также изображал чудовищного зверя: «нос и корма возведены, по-туриному, вместо очей вставлено по яхонту, вместо бровей по соболю, вместо усов воткнуто было два булатных ножа, вместо ушей — два копья, а на их навешано по зимнему горностаю…»
Выставленные здесь корабли проще. Голова и хвост драконов превратились в красиво вырезанные высокие завитки. По форштевню к килю протянулась искусная узорная резьба.
Я был поражен совершенством формы кораблей, словно их не топором сделал безвестный плотник, а высек резцом из мрамора великий скульптор.
Их красота, оказывается, неразрывно связана с конструктивной целесообразностью. Ничего лишнего: и поднятый высоко нос, легко рассекающий волну, и продолговатый ребристый овал двадцатиметрового корпуса, и расстояние пять метров от борта к борту в самом широком месте. И главное — выдающийся высоко вперед, режущий воду киль, который делал в те времена норвежские суда самыми быстроходными в мире. На этих маленьких беспалубных утлых суденышках норвежцы пересекали океаны, открыли и заселили Исландию, открыли Гренландию и Америку.
В 1000 году, когда исландцы приняли христианство, викинг Лейф Эрикссон стремился, чтобы и его отец, Эрик Рыжий, открывший Гренландию, вместе с созданной там скандинавской колонией приняли «веру истинную».
Взяв с собой священников, он на своем драконе отправился в Гренландию, но в пути ошибся — пропустил ее южный мыс, прошел далеко на юг и, высадившись на берегу материка, где-то между теперешним Бостоном и Ньюпортом, построил дом в открытой им стране, названной «Винланд»…
На другой год Лейф пошел на драконе обратно в Гренландию. А друг его и спутник Торфинур Карлсефни вскоре вернулся в Винланд и поселился там с молодой женой. Их сын Снорри — первый ребенок белых, рожденный на территории Америки. Было все это в 1004 году.
В пяти старинных сагах, сложенных задолго до путешествий Колумба, рассказывается о плаваниях скандинавов в Америку. Говорится в них не только о Лейфе Эрикссоне, но и о его дочери Фрейдис. Она снарядила с торговой целью два корабля. Эта экспедиция принесла ей большой барыш, и Фрейдис, не желая делиться с компаньонами, перерезала их, когда они спали.
Что и говорить, нравы были жестокие!
Итак, не Христофор Колумб и не пассажиры с «Мейфлауэр», а команды трех кораблей — драконов Карлсефни, — и не 1492, а 1000 год!
Чтобы ни у кого не осталось сомнения, что древние норвежские летописцы и поэты-скальды правы и что норвежцы наведывались в Америку лет за пятьсот до путешествия Колумба, в 1893 году, когда в Чикаго открылась Всемирная выставка, в Осло построили корабль-ладью, точную копию того, что выкопан был из кургана, разве что без узорной, изображающей рыб и змей резьбы. Несколько норвежских парней на этом корабле благополучно переплыли Атлантический океан и привели его в Чикаго… Это стало одним из интереснейших событий выставки.
То, что не так давно еще надо было доказывать, теперь уже не нуждается в таких доказательствах, как новый переход на драконе через океан. Сейчас спор уже идет лишь о том, на каком именно месте высадился со своего корабля Лейф Эрикссон или Карлсефни.
В то лето, когда я на полуострове Бюгдой любовался драконами, норвежский ученый-археолог Ингстад обнаружил древнейшее поселение викингов на севере Ньюфаундленда. Вывод ученого подтверждался радиоактивным анализом угля, найденного при раскопках. Он был сожжен именно в то время, о котором говорилось в сагах.
Другой ученый, Пол, на мысе Код, к югу от Бостона, при раскопках нашел остатки убежища для дракона Лейфа. Правда, дальнейшие раскопки были затруднены, потому что спекулянты, скупив эти земли, разбили их на небольшие участки и пустили в продажу для строительства под рекламным названием «деревня Лейфа Эрикссона».
Саги говорили правду. И ныне уже общепризнанно первенство скандинавов в открытии Америки.
Я видел в Исландии, в Рейкьявике, статую американского скульптора, которая изображала викинга Лейфа Эрикссона — дар США. На сером камне пьедестала высечено: «Лейф Эрикссон, сын Исландии, открывший Винланд и официально признанный наукой открывателем обширного континента Америки».
Знаменитый русский океанограф А. Книпович считал, что за много веков не было выработано более совершенного типа судов, чем суда викингов. Взбегая на гребень, их струг разрезает волну, и вода не заливает его. Он легко идет и под парусами, и на веслах. Высокий дубовый киль делает его устойчивым. Вот почему этот вид корабля сохраняется, особенно в северных областях Норвегии, у рыбаков и по сей день.
Главный недостаток корабля викингов — отсутствие палубы. Но и сегодня из восьмидесяти тысяч рыбаков Норвегии около половины промышляют рыбу на беспалубных судах, схожих с ладьями викингов. Их сечет снег, валят с ног штормы.
— Мы издавна сроднились с морем, такой уж наш норвежский характер, — объясняет Адам. — Но, конечно, один только характер не спас бы викингов от поражений. Главное — превосходство в технике.
Корабельная техника! Странно применять это слово к такому, казалось бы, элементарно простому сооружению, сработанному с помощью одного топора, но это так.
В то время, когда другие строили плоскодонные и поэтому малоустойчивые, неповоротливые, тихоходные суда, норвежцы первыми стали сооружать остродонные, килевые корабли. Это давало им возможность избегать дрейфа. Суда стали маневреннее. Викинги приближались к врагу быстрее, чем могла долететь весть об их появлении.
А если при случайной встрече с более сильным противником надо было уйти, никто не мог догнать их. Это придавало викингам смелость и уверенность в непобедимости.
Уверенность в превосходстве своей «техники» воодушевляла викингов. Бесстрашие им придавала и вера в то, что крылатые девы валькирии уносят души павших в бою в Валгалу, где герои каждое утро вступают друг с другом в жестокий бой, но к обеду их раны заживают, и они снова начинают пировать и бражничать.
Каждый острый меч викинга имел свое личное, собственное имя. Тысячи средневековых мечей хранятся в исторических музеях Европы. И больше половины из них — мечи викингов.
«Северные люди» (норманны — так называли скандинавов в Европе), предприимчивые, бесстрашные мореходы, на своих драконах отправлялись они в дальние походы, совершали пиратские набеги. Собираясь целыми флотилиями, драконы входили в устья рек, и, разбив там лагерь, викинги совершали набеги, грабя все, что можно было награбить, убивая женщин и детей, уводя взрослых мужчин, чтобы продать их в рабство. А то, что не могли забрать с собой, сжигали, как говорил французский летописец, «не оставляя собаки, которая лаяла бы им вслед».
Особенно страдали от разбоя викингов Германия, Англия, Франция. Поднявшись по Сене, они осаждали Париж, через Гибралтар проходили в Средиземное море — наводили ужас на Италию, завоевали Сицилию, захватили обширные владения во многих странах. В Европе их называли «божьим наказанием».
Трудно, наверное, викингам было смириться с христианским раем, где праведные вместе с ангелами распевают псалмы, славящие господа. А ведь таким, наверное, его представляют себе молодые монашенки в темных длинных рясах и белокрылых крахмальных чепцах, те самые, что пришли в музей «Корабли викингов» вслед за нами.
Они пристально разглядывают и резьбу на киле корабля Гокстадтского кургана, и резных коньков на спинке ложа королевы, погребенной в корабле со всеми своими украшениями и кухонной утварью, с кадками для пресной воды — пригодится, мол, в загробной жизни!
Это французские монахини. Предки их творили в церквах молитву «Господи, спаси нас от ярости норманнов». А они теперь прибыли с экскурсией в край норманнов и с особым любопытством разглядывают найденные при раскопках в кургане Тюне круглые бронзовые броши с изображением рычащего льва и всадника на коне, с копьем наперевес.
Здесь же, в ларьке, они покупают ставшие модными копии этих украшений средневековых скандинавок.
Свои боевые быстроходные суда викинги называли «драконами», мелкие рыбачьи — «улитками». Улитка — по-старонорвежски «шнека». А мне-то думалось, что это название рыбачьей промысловой лодки прирожденное беломорское, кемское, архангелогородское. Ведь и по сей день у нас на Севере небольшие рыбачьи суда называют шнеками. Да что шнека — само слово наша «ладья» сродни скандинавскому «ледья».
Но люди, промышлявшие на этих ладьях, на улитках, были не менее мужественными, чем те, которые оседлали драконов. Пожалуй, даже более мужественными, потому что они не только рыбачили, уходя далеко в море, но и охотились на самых больших животных земного шара — на китов…
Всплеском хвоста, — да что всплеском, даже простым прикосновением к борту улитки кит легко мог опрокинуть шнеку, даже не заметив находящихся в ней людей…
И все же они подкрадывались к этим морским чудищам, метали в них остроги. А потом мили за милями в стремительном беге, то ныряя, то снова выходя на поверхность, обдавая их фонтанами воды, кит тащил утлую шнеку за собой.
А когда победа оставалась за человеком, то-то было торжество! Ведь мяса в среднем ките столько, сколько у целого стада в сотню коров! А жира сколько! Хватит на зимнее освещение не то что деревни, а городка.
Постепенно норвежцы стали самыми лучшими, самыми умелыми, знатными китобоями мира. И добыча их ценилась все больше и больше.
Ведь после Копенгагена и другие столицы стали вводить уличное освещение, фонари и там освещались китовым жиром — ворванью. И в фонарях на Невском проспекте Петербурга, о которых писал Гоголь, горел китовый жир, добываемый норвежскими китобоями…
Многими открытиями в Арктике и Антарктике наука обязана смелым норвежским китобоям.
Но, после того как в 1873 году норвежский китобоец Свенн Фойн изобрел гранатный гарпун и гарпунную пушку, а китовый жир стал употребляться при изготовлении маргарина, эти животные на севере Атлантики очень скоро были почти совсем истреблены. И тогда государства, которые участвовали в китобойном промысле, заключили соглашение, запрещающее убой китов в Северной Атлантике.
Теперь, для того чтобы охотиться на китов, норвежским китобоям приходится объехать половину света, уходить далеко от берегов родины на холодный, слишком холодный, неприветливый юг — в Антарктику.
Но и сегодня Норвегия владеет сотней китобойных судов с девятью плавучими кораблями-заводами, китоловными матками, которые в холодной Антарктике ежегодно вытапливают около двухсот тысяч тонн китового жира — драгоценную валюту Норвегии.
Правда, это уже не улитки, не шнеки, ни даже драконы, а великолепно, по последнему слову мореходной техники, оборудованные, удобные, современные корабли.
Мой друг Адам Ниссен, который привез меня на Бюгдой и с которым мы осматривали драконов, тоже одно время был «китобоем». Случилось это так.
Сын почтмейстера, одного из основателей Норвежской компартии, Адам учился в Москве в медицинском институте. В августе 1938 года, получив диплом, молодой врач и молодой коммунист Адам вернулся на родину, чтобы заняться мирной профессией своего прадеда и деда. Но это оказалось не так просто: в Норвегии курс обучения на медицинских факультетах — семь с половиной лет, а у нас в то время — пять. И Адаму предложили сдать дополнительные испытания.
На подготовку к экзаменам требовалось время и заработок. И Адам нашел выход. Он нанялся врачом китобойной флотилии. Никто из дипломированных докторов идти туда не хотел.
…В сентябре 1939 года китобойная флотилия отчалила от берегов Норвегии, взяв курс на Антарктику. На флагманском корабле каюту врача занимал Адам Ниссен.
Но сдать экзамены ему так и не удалось.
Китобои делали свое дело — били китов, разделывая их на мясо, вытапливая жир, и в свободное время толпились у радиорубки, ловя последние известия с фронтов Европы.
Большинство было уверено, что буря войны и на этот раз не обрушит своих разрушительных волн на нейтральную Норвегию.
Они не знали, что на германских военно-морских базах крейсер «Лютцов» готовится к выходу в Антарктику, чтобы захватить там норвежские китобойные суда с драгоценным жиром, а в случае сопротивления — потопить, лишив своих противников и добычи, и, главное, тоннажа. Лишь в последнюю минуту крейсер получил другое назначение: поддержать высадку германских десантов в Осло.
Китобойный сезон был закончен, флотилия готовилась к возвращению, когда около Рио-де-Жанейро 9 апреля 1940 года радист принял тревожное сообщение:
«Вермахт нарушил нейтралитет Норвегии, на улицах Осло идут бои. Правительство эвакуировалось из столицы. Норвегия ждет, что каждый выполнит свой долг…»
Права старая норвежская пословица — иногда бывает легче выполнить долг, чем понять, в чем он состоит… Здесь же все было ясно — в чем состоит долг и как его выполнить.
Но вот где?
Ясно было и то, что стране понадобится валюта. Поэтому для начала отправились в Нью-Орлеан, чтобы сдать американским фирмам добычу и получить деньги. В Нью-Орлеане каждому из команды был дан точный порядок следования.
И, слушая сейчас, на Бюгдое, перед драконами медлительный рассказ Адама, я вспоминаю осень сорок четвертого года, когда мне посчастливилось быть офицером в частях нашей армии, освобождавшей скалистый север Норвегии от отборных гитлеровских войск.
Поздно вечером я вернулся в уже ставший тыловым городом Мурманск из разрушенного фашистами Киркенеса и сразу же помчался на узел связи Карельского фронта.
Передавая корреспонденцию в Москву под стук буквопечатающих телеграфных аппаратов, я узнал, что в Мурманск пришел океанский транспорт с батальоном норвежской армии на борту, с представителями норвежских властей.
Батальон этот должен был присоединиться к нашим наступающим частям, но так как до прихода транспорта советские воины уже освободили от нацистов часть норвежской территории, то корабль с норвежцами утром направится в Киркенес.
Вместе с представителями норвежского правительства в Мурманск из Лондона на этом транспорте приехали и норвежские писатели.
Через несколько часов после того, как я возвратился с узла связи к себе в гостиницу, порядком разрушенную, норвежские литераторы пришли ко мне в номер, окна которого, впрочем, как и все другие окна гостиницы, были забиты фанерой.
Мурманск столько раз бомбили, что стекла не напасешься. Да и стоило ли сегодня вставлять стекло, если завтра от взрывной волны снова зазвенят осколки?
Гости усаживаются вокруг стола, на котором я выставил весь свой офицерский «дополнительный паек».
Здесь высокий, худощавый трондхэймский журналист Эрик Сундвор и писатель Улаф Рюттер, всю войну работавший в Лондоне на норвежском радио. Мускулистый, невысокий человек с приятным, располагающим лицом, он говорит по-русски. До войны Рюттер преподавал славянскую литературу в университете в Осло, который покинул, чтобы бежать на мотоботе в Шотландию, где формировались части Норвежской армии освобождения. Но так как практику он проходил в Праге, то и говорит по-русски с чешским акцентом.
Четыре года эти литераторы не были на родине, только мечтали о ней и готовились к борьбе за ее свободу. И вот теперь они жадно ловят каждое слово от нас, уже успевших побывать на норвежской земле, повторяют знакомые им фамилии людей Киркенеса, о судьбе которых мы рассказываем.
Оба они сейчас офицеры норвежской армии, а мы советские офицеры, у нас общий враг и одна сейчас цель. И это делает наш разговор особенно оживленным и встречу дружеской.
Мы разговариваем о русской литературе, о норвежской, о том, что «Дикая утка» Ибсена и «Чайка» Чехова — родные сестры, о наших народах, о родине, о писателях, ставших в дни войны в ряды воинов. Мы рассказываем о популярности у советских читателей книг Нурдаля Грига.
— Нурдаль Григ, наш замечательный поэт, погиб, — печально говорит Улаф Рюттер. И рассказывает о том, что Нурдаль Григ был военным корреспондентом и участвовал в налете союзной авиации на Берлин.
Они рассказывают нам о первом батальоне Норвежской армии освобождения.
Когда в сороковом году немцы оккупировали Норвегию, несколько десятков норвежских китобойных судов промышляли в Антарктике. Вместо того чтобы возвращаться на захваченную немцами родину, они пошли в Шотландию и там организовали первый батальон Норвежской армии освобождения. Так из китоловов был укомплектован первый норвежский батальон. Он-то сейчас и прибыл сюда на транспорте, пришвартовавшемся у пирсов Мурманска.
— Норвежский поэт Арне Осен написал песню-гимн, который поет теперь вся наша армия, — говорит Улаф Рюттер и запевает.
Прислушавшись к первым тактам мелодии, мы все подхватываем ее и поем с увлечением. Потому что это родной для нас и знакомый мотив песни, звучавший в годы гражданской войны:
— Да, да, я знаю, что это мотив русской песни! — Улаф Рюттер оживленно дирижирует импровизированным хором.
На прощанье он дарит мне солдатский норвежский песенник с текстом этой новой песни движения Сопротивления, а я ему свои книжки, выпущенные фронтовой газетой «В бой за Родину».
— Я хорошо знаю русскую литературу, я переводил на норвежский Шолохова «Поднятую целину», но в первый раз познакомился лично с советскими писателями и очень рад этому. И я надеюсь на встречу в Осло! — говорит он, пожимая руку.
Эрик Сундвор, уходя, протягивает свою визитную карточку на русском языке. Он будет работать в местной администрации на территории освобожденной Норвегии. Из симпатии к русским, считая дружбу России и Норвегии нерушимой, он заранее заказал визитную карточку на русском языке.
Новые знакомые приглашают меня:
— Приезжайте к нам в гости в Норвегию. Она скоро будет полностью освобождена.
…В темноте полярного ноябрьского вечера я снова выезжаю из Мурманска на фронт… По мостовой города в строю, гулко печатая шаг, идет воинская часть…
Падает снег… Свет фары выхватывает из тьмы ближний ряд… Мы проезжаем мимо.
На плече у солдат около погон вышито «Norge» — Норвегия.
Это шагает первый батальон Норвежской армии освобождения, сформированный из китобоев. Среди них — Адам Ниссен, батальонный врач, и молодой безвестный лейтенант Тур Хейердал, которому через три года предстояла мировая слава.
НА ВЕЧНОМ ПРИКОЛЕ
На другой день после спуска корабля на воду дома у Нансена собрались друзья — условились не произносить торжественных спичей. Нансен не терпел краснобайства.
Поделиться книгой: