Помоги проекту - поделись книгой:
Нескладному юнцу было бесповоротно отказано…
Поняв, что мечта его потерпела крушение, он впал в такое отчаяние, что чуть не наложил на себя руки… На первых порах вместо искусства ему пришлось взяться за столярное ремесло. Но то, что юноша посчитал неудачей, на самом деле обернулось большой удачей, и не только для него. Отказывая долговязому Хансу, директор театра и не помышлял, что помогает этим умножить славу своего народа.
Если бы юноша стал танцором, мы, возможно, никогда не услышали бы сказок о стойком оловянном солдатике и принцессе на горошине, не познакомились с Дюймовочкой и Русалочкой, не примеряли новое платье короля и галоши счастья. Потому что в тот день не приняли в балет не кого иного, а Ханса Христиана Андерсена.
И неспроста некоторые считают, что в сказке о гадком утенке он иносказательно поведал о собственной судьбе.
Другие полагают, что сказку о соловье, этой маленькой серой, невзрачной птичке, вольная песня которой, не в пример механической песне бездушного заводного соловья, сверкающего драгоценными камнями, способна вдохнуть жизнь даже в умирающего, Андерсен тоже написал о себе, защищаясь от критиков, упрекавших писателя в том, что сказки его грубы и язык их простонароден…
Ханс Христиан Андерсен, пожалуй, первый скандинав, с которым знакомятся дети всех народов, многие — еще не умея даже читать, не ведая, что есть на свете такая страна — Дания.
И, хотя обаяние его сказок покоряет человека с самых малых лет, их мудрость и глубина по-настоящему понятны умудренным жизнью взрослым. Так Андерсен сопровождает нас в горестях и радостях, становится спутником на всю жизнь.
Вот почему в городе Оденсе, на острове Фюн, я с таким волнением входил в одноэтажный приземистый домик, где провел детские годы великий сказочник и поэт.
Рядом с этим маленьким домиком новый, просторный дом — Музей Андерсена. Здесь было на что посмотреть. В одной из комнат рядом с удивляющими своими размерами (ну и рост!) дорожными ботфортами, в которых неутомимый путешественник исходил сотни верст по дорогам Италии, Германии, Турции, Балкан, лежат баул и два больших кожаных чемодана, кожаная коробка для цилиндра. А на крышке ее колечком свернулась бухта каната.
На открытках, которые продаются в музее, изображены все эти вещи, за исключением веревки. Мне объяснили, что художник постеснялся нарисовать ее. В детстве, мол, цыганка предсказала Андерсену, что он погибнет от пожара. И с тех пор, приезжая в какой-нибудь город, перед тем как лечь спать, Андерсен закреплял в комнате на крюке около окна конец каната, чтоб в случае тревоги спуститься вниз, на землю…
Художник, видимо, пожелал уберечь Андерсена от снисходительных улыбок посетителей музея. Мало ли какие странности бывают у великих людей!..
Но то, что это вовсе не было причудой Андерсена, а обычаем, ныне здесь уже забытым, но еще живым в соседней Норвегии, я понял несколько лет спустя, приехав в Берген. Там в моей комнате в гостинице «Виктория» я увидел в узком простенке между окнами свитую восьмеркой бухту тонкого каната. Такие же веревки висели во всех других номерах.
— Для чего это?
— Чтобы спасти свою жизнь, — ответил мой приятель, норвежец.
Оказывается, до сих пор здесь действует изданный еще в старину закон, требующий, чтобы в домах с одним выходом имелись такие канаты во всех помещениях, начиная со второго этажа.
Летосчисление деревянного Бергена велось от пожара к пожару. Видимо, не одной сотне людей сохранили жизнь эти пеньковые спасательные круги.
Впрочем, и то правда, что домов с одной лестницей становится все меньше…
Так что зря оберегал репутацию писателя художник…
Посреди зала, в одном из углов которого выставлены великанские, порыжевшие от странствий и времени сапоги, подошвы которых измеряли и раскаленные солнцем каменистые тропинки у развалин Трои, и дороги, ведущие в Рим, я остановился у витрины. Под стеклом рядом с табакеркой, из которой длинные пальцы поэта извлекали понюшку табака, хранятся выцветшие записки, адресованные Андерсену, разноцветные билетики с приглашениями — немые свидетели его необыкновенной жизни. Среди них зелененькая бумажка с портретом первого президента Америки Джорджа Вашингтона — обыкновенный американский доллар!
Оказывается, доллар этот прислал своему любимому писателю мальчуган из Нью-Йорка. Он прочитал в газете, что Ханс Христиан Андерсен живет в нужде — и это было правдой, — а за свои сочинения, изданные в Соединенных Штатах, не получил ни цента.
Взволнованный неожиданным трогательным подарком из-за океана, Андерсен писал одному из своих близких друзей:
«Отослать этот доллар обратно неделикатно по отношению к доброму ребенку. Писать английское письмо для меня слишком хлопотливо, а между тем, если эта история попадет в наши газеты, один доллар превратится в 1000 долларов. Порадуйте меня двумя словами по этому поводу».
Вряд ли американский мальчуган в Нью-Йорке мог представить себе, что доллар, который он послал в Данию, в конце концов окажется в витрине андерсеновского музея в Оденсе…
Но ведь и сам писатель, постоянно нуждавшийся в деньгах и считавший каждую крону, тоже не мог предположить, что пройдет время и его портрет будет выгравирован на всех пятикронных кредитках Дании.
На оборотной стороне кредитки художник нарисовал на крыше у трубы гнездо аиста с аистятами, которых называют в Дании Петерами (почему их так называют, Андерсен рассказал в сказке «Аисты»).
В соседнем зале музея хранятся рукописи поэта… Оказывается, немало своих сказок Андерсен писал в обыкновенных школьных тетрадках с синей обложкой. Одна тетрадка открыта, и на пожелтевшей от времени первой страничке острым готическим шрифтом, какой был принят в те времена, гусиным пером выведено: «Новое платье императора».
«Наверное, это «Новое платье короля», — подумал я. — Но почему в России эта сказка называется иначе?»
Дания — королевство, и, чтобы цензор не подумал, что Андерсен намекает на датского короля, писатель простодушному, незадачливому монарху в своей сказке дал титул императора. Россия же была в то время империей, и в переводе на русский язык, опасаясь цензуры, переводчик назвал тщеславного монарха королем. Правда, замысел Андерсена от этого не пострадал, но, в отличие от датского мальчишки, крикнувшего, что император голый, русский мальчик читал о голом короле.
Перехожу в другой зал, где выставлены проекты памятника Андерсену, который соотечественники решили поставить еще при его жизни.
На всех самых разнообразных проектах, представленных на конкурс, малыши сидят на коленях у писателя, обступают его. Это привело тогда Андерсена в ярость. И он выложил начистоту все, что думал об этом, скульптору Собю, чей проект был принят:
«Эскизы показывают, что ни один скульптор не понял меня, не схватил ни одной моей характерной черты. Я сроду не читал и не мог читать, если кто-нибудь сидел у меня за спиной или прижимался ко мне. Называют меня «поэтом детей» так, за здорово живешь. Я писатель для всех возрастов, поэтому одни дети не могут представлять моих читателей. Наивность — это лишь один из элементов моих сказок, а суть — в юморе, в сатире. Моя национальность в том именно и проявлялась, что я писал народным языком!»
Отповедь разгневанного поэта, по сути дела, была направлена против тех литературных критиков, которые хотели представить Андерсена лишь автором забавных детских сказочек, затушевать демократическую направленность его сатиры…
И как же было ему не протестовать! Он высмеивал спесь аристократии, показывал, какие творческие силы таятся в народе и как мещанская ограниченность «птичьего двора» подавляет и угнетает индивидуальность.
В сказке «Зеленые крошки», уподобив дворянство — а в то время оно было господствующим классом — травяным вшам, он писал: «Каждую вещь следует называть настоящим именем, и если уж боятся это делать в действительной жизни, то пусть не боятся хоть в сказке».
Он чувствовал себя и на самом деле был народным трибуном. В дни, когда прусские войска вторглись в Данию, песни ого воодушевляли датчан. Знаменитый норвежский писатель Бьёрнсон писал Андерсену из Осло: «Я не могу читать ваших патриотических песен без слез. Подобного умения воспринимать в себе горе и надежды целого народа я еще не видывал»…
Как же мог Андерсен смириться с тем, что критики пытались запереть его в стенах детской комнаты?! Это был один из способов обезвредить его.
Но не вышло так, как они хотели.
Встретив нас на пороге сознательной жизни, Ханс Христиан Андерсен уже становится нашим постоянным спутником — по всем путям и перепутьям — до глубокой старости.
…Если у скульптора Собю не хватило таланта или понимания, чтобы все это воплотить в бронзе, то, во всяком случае, после письма Андерсена он детей с памятника убрал.
Его бронзовый Ханс Христиан Андерсен, окруженный тенистыми буками, сидит на скамье в Королевском парке в Копенгагене. Небрежно наброшенный плащ держится только на левом плече — вот-вот соскользнет с него. Не замечая этого, глядя прямо перед собой, зажав в левой руке бронзовую рукопись, Андерсен вдохновенно читает одну из своих бессмертных сказок…
Первое напечатанное и принесшее славу автору произведение называлось «Путешествие на остров Амагер». Для копенгагенца это звучало бы, как для ленинградца «Путешествие на Васильевский остров», а для москвича — «Прогулка на Балчуг», потому что и остров Амагер — это часть Копенгагена.
Когда житель Копенгагена читает в сказке Андерсена, что «эта история случилась еще тогда, когда не было Тиволи», он, не раз гулявший по аллеям этого знаменитого увеселительного парка и глазевший на его аттракционы, прекрасно знает, о чем идет речь.
А когда в сказке «Огниво» маленький датчанин читает, что у третьей собаки глаза как «Круглая башня», для него это не отвлеченная гипербола. Он знает, что это та самая Круглая башня в центре города, около университета, мимо которой он не раз проходил и которая построена была еще при короле Христиане IV и уцелела во время страшных, вошедших в историю пожаров, уничтожавших город. Со школьных лет он знал, что именно здесь помещалась обсерватория, где знаменитый астроном Оле Рёмер впервые определил скорость света, и библиотека, из которой юноша Андерсен получал на дом книги.
Но Рёмер не только вычислил скорость света — он предложил также, и это тогда казалось многим его землякам более важным, установить на улицах Копенгагена фонари. Это было первое уличное освещение в мире. До тех пор горожане в темноте ходили по улицам со своим фонарем. Перед богачами же фонарь нес слуга. Нет, не случайно Ханс Христиан Андерсен написал трогательную сказочку о старом уличном фонаре.
Винтовой подъем на вершину одиннадцатиэтажной Круглой башни Рёмера сделан не ступеньками, а пандусом, как сейчас строят многоэтажные гаражи, и русскому школьнику любопытно узнать, что по этому пандусу в 1716 году Петр Первый въехал верхом на площадку, увенчивающую Круглую башню. Вслед за Петром, к удивлению копенгагенцев, на тройке поднялась супруга его Екатерина…
Круглая башня и портрет астронома Рёмера выгравированы сейчас на пятидесятикронной кредитке.
Вот, оказывается, какие большие глаза были у третьей собаки, оберегавшей сокровища в сказке «Огниво»…
Если приметы современного ему Копенгагена вошли в сказки Андерсена, то благодарные датчане сделали его самого и многих героев его сказок неотъемлемыми приметами нынешнего Копенгагена.
Я не говорю уж о том, что недавно, не ограничиваясь памятником, что стоит в Королевском парке, копенгагенцы на самом широком центральном проспекте, названном именем Андерсена, у ратуши, поставили новый памятник поэту.
Близ моей гостиницы я увидел на стене одного из домов плакат: злющая собака, оскалив пасть, восседала на старомодном зеленом, обитом жестью сундуке с окованными углами и таращила на прохожих огромные горящие глаза.
Ну конечно, это та самая андерсеновская собака, которая в подземелье под дуплом старого дуба охраняла золото.
«Прошли времена, когда можно было хранить деньги в сундуке. Теперь надежнее и выгоднее беречь их в Ландсман-банке», — вещал этот плакат.
Так крупнейший в стране банк стремится обратить себе на пользу даже народную любовь к Андерсену.
На витрине магазина — детская спальная пижама; на прикрепленной к ней этикетке написано, что в магазине имеются «Оле-Лукойе» на разные цены и на все возрасты, от грудного до школьного включительно.
Заглавие андерсеновской сказки «Оле — закрой глазки» стало сейчас общепринятым названием детской спальной пижамы. Узнаешь об этом и невольно улыбаешься.
Король датской кухни — бутерброд. Он здесь зачастую произведение не только кулинарно-гастрономическое, но и живописное. Слава о датских бутербродах идет по всему свету.
Как у нас пирожные носят каждое свое название — песочное, корзиночка, эклер, трубочка, буше, безе, бисквитное, наполеон, — так там каждый вид бутерброда имеет специальное название: не просто бутерброд с сыром или колбасой, а «школьный», «спортивный», «тиволи», «туристский», «копенгагенский» и т. д., но самый дорогой из них — «любимый бутерброд Ханса Андерсена». На нем причудливо и красочно сочетаются свежий бекон с помидорами, ливерный паштет — со студнем и белой редиской. Его одного вполне достаточно, чтобы насытить человека.
Несколько лет назад одна датская фабрика марципановых изделий объявила конкурс на лучшее марципановое пирожное по мотивам сказок Андерсена.
Каждый побывавший в Копенгагене, проведи он в нем лишь один день, обязательно нанесет визит бронзовой девушке с рыбьим хвостом, которая взобралась на большой камень в море у набережной, на Лангелинне — любимом месте прогулок столичных жителей.
Это Русалочка из сказки Андерсена, у всех на виду тоскующая по своем недогадливом принце.
Статуя эта стала как бы вторым гербом города. Русалочка восседает на пепельницах и чернильницах, вышита на платках для сувениров, отпечатана на обложках путеводителей, на бесчисленных открытках. Воспроизведенная в красках, в бронзе, в фарфоре, грустными глазами смотрит она на вас из тысячи сверкающих витрин.
Всюду книжки поэта и книжки о нем. Это хорошо! Иллюстрации к его произведениям. Деньги с его портретом. Улицы его имени. Но детская ночная пижама! Но любимый бутерброд, которого он даже, вероятно, никогда не едал! Но фарфоровые лампы с фигуркой неуклюжего Андерсена, читающего сказки детям, которые сгрудились у него за спиной, прижимаются к нему! Брелоки с длинноносым профилем сказочника. Серебряные ложечки с отштампованным изображением дома, где он появился на свет. Сувениры-платочки «Русалочки». Свечи с силуэтами героев его сказок.
Чуть ли не целая отрасль промышленности строит свое благополучие на андерсеномании! Слава Андерсена как бы уподобилась внезапно открытому в недрах Дании месторождению нефти, которое выгодно эксплуатировать.
Несколько лет назад датские власти объявили, что сказки Андерсена запрещается использовать для названий таких товаров, как «предметы санитарии и гигиены, средства борьбы с вредителями сельского хозяйства и сорняками, необработанные или частично обработанные неблагородные металлы и сплавы, инструменты, моторы, оборудование и запасные части к ним».
«Мы с удовлетворением прочитали в «Ведомостях по регистрации фабричных и торговых марок», — рассказывал мне мой друг датчанин, — что творчество Андерсена возбраняется использовать для рекламы вилок, ложек, колющего и режущего оружия, машинок и ножей для бритья, плавательных снарядов, геодезических приборов».
Как, наверное, жалели фабриканты иголок, что они не успели использовать до этого запрещения для рекламы «Штопальную иглу» Андерсена, а торговцы обувью — его сказки «Красные башмачки» и «Галоши счастья»…
Но как были разочарованы подлинные ценители Андерсена, дочитав до конца это постановление.
Разумный запрет датские власти наложили вовсе не из уважения к литературе или великому сказочнику… Он был вызван лишь тем, что крупнейший концерн «Терслеф и К°» уже зарегистрировал «Сказки Андерсена» для рекламы своих разнообразных товаров: суповых экстрактов, сухих дрожжей, средств для консервирования варенья, эссенции и т. д., и т. п.
Речь шла не о защите гения от оскорбительной торговли его именем, но о защите монопольных «прав» крупной фирмы, о защите ее прибылей.
Датские друзья объясняли мне, что многое делается для привлечения туристов, для получения валюты. Ведь ежегодно миллионы иностранных туристов посещают маленькую Данию. И каждому из этого миллиона людей хочется увезти что-нибудь на память.
В этом, может быть, и есть доля правды. Но мне думается, что торговцы гением, так же как и безвкусные поклонники «приторным елеем» славословий, превращают ворчащего льва в мурлыкающего домашнего котенка и притупляют жало его сатиры с большим успехом, чем это могли сделать его открытые недоброжелатели. До болезненности чуткого ко всем проявлениям ненавистного ему самодовольного мещанства Андерсена превращают в обиходную мелочь мещанского уюта.
«Когда сатирика в виде этикетки наклеивают на бутылки с лимонадом или на пачки с овсяной крупой, он становится безопасным, — как-то с горечью сказал мне выдающийся датский писатель Ханс Шерфиг. — Можно было бы написать горькую, как рассказанную Андерсеном историю «Тены», сказку о сатирике, захлебнувшемся в сиропе и сластях».
Вольно или невольно, но такие торгаши и «поклонники» Андерсена добились того, что здесь, в Дании, многие взрослые читают и знают своего великого писателя меньше, чем в других странах.
…Насколько беднее стали бы все мы, если бы Андерсен не рассыпал перед нами неисчислимого богатства своих сказок! Насколько облегчил он понимание жизни и общение людей друг с другом! Стоит, к примеру, про какого-нибудь непризнанного в своем кругу человека сказать, что это гадкий утенок, как людям всех рас и наций ясно, о чем идет речь… Если русский скажет о каком-нибудь человеке с непомерно раздутой репутацией, что это голый король, его поймут и англичанин, и араб, и аргентинец, и японец.
Этот образ, становясь все более и более обобщенным, настолько прочно вошел в обращение, что осенью 1909 года, за несколько месяцев до смерти, готовясь к выступлению на Конгрессе мира в Стокгольме, Лев Толстой напомнил о нем.
«Как в сказке Андерсена, когда царь шел в торжественном шествии по улицам города и весь народ восхищался его прекрасной новой одеждой, одно слово ребенка, сказавшего то, что все знали, но не высказывали, изменило все. Он сказал: «На нем нет ничего», и внушение исчезло, и царю стало стыдно, и все люди, уверявшие себя, что они видят на царе прекрасную новую одежду, увидали, что он голый. То же надо сказать и нам…», — говорил Толстой. Он призывал Конгресс мира в Стокгольме сыграть роль мальчика и сказать, что война — это преступное, позорное дело, что король голый, и тогда все сразу поймут это, и войны сами собой прекратятся.
Однако этого на сей раз оказалось куда как мало!
С тех пор голый король окружил себя броней, ощетинился смертоносным оружием, размахивает атомной бомбой.
Спустя сорок лет после письма Толстого, в 1950 году, весь мир обошло «Стокгольмское воззвание», требующее запретить атомное оружие. Его подписали десятки миллионов людей в разных странах; с каждым годом народы все энергичнее ведут борьбу против войн, за мир.
За него всегда ратовал и Ханс Христиан Андерсен, написавший: «Пусть скорее благословенный мир осенит все страны. Я всегда верил и надеялся, что мы стали настолько человечными, что никогда не будет больше войны, что мы будем прибегать к силе убеждения и только в самом крайнем случае, как Лютер, швырнем в голову нашего врага чернильницу».
Но, увы, как бы мы к этому ни стремились, война еще не уничтожена!
И в нынешней Дании существуют два гимна, королевский и народный. И если не всякий датчанин помнит королевский гимн, то вряд ли найдется здесь такой человек, который не знал бы наизусть гимна народного «Дания — моя родина», мелодия которого положена на слова Ханса Христиана Андерсена:
Так звучат последние его строки. И за родину свою датчане готовы постоять грудью, как их и призывал Андерсен в патриотических песнях, сложенных в годины, когда с юга на Данию обрушивались немецкие полчища.
…Есть в Дании город Хельсингер — Эльсинор.
Его часто называют «Город Гамлета», хотя принц Гамлет никогда здесь и не бывал — родина его и владения находились в Ютландии, а замок Кронборг, где происходит действие шекспировской трагедии, построен через несколько столетий после смерти легендарного принца.
Но если иностранцев в замок Кронборг влечет история принца Датского, то для каждого датчанина с малых лет этот замок связан с близкой его сердцу народной легендой, воскрешенной в сказке Ханса Христиана Андерсена.
В глубоком, мрачном подземелье замка, куда никто не заглядывает, писал великий сказочник, сидит витязь — богатырь Хольгер-Данске. Сидит он, облаченный в латы, положив голову на могучие руки. Длинная борода его приросла к мраморному столу. Он крепко спит и видит во сне все, что делается на его родине. И так он будет спокойно спать, пока Дании не угрожает смертельная опасность. «А настанет эта грозная минута, старый Хольгер во весь свой огромный рост воспрянет, да так стремительно, что мраморная доска стола треснет, когда он потянет свою бороду. Он выйдет из своего подземелья на волю, чтобы сразиться с врагом, и так ударит мечом, что гром раздастся по всему свету».
Так рассказывает Ханс Андерсен.
Он уверяет, что когда второго апреля 1801 года английская эскадра под командой адмирала Нельсона напала на Копенгаген, датчанам удалось отбиться потому, что Хольгер-Данске, приняв обличье матроса, приплыл к Эльсинору, взошел на флагманский корабль «Дания» и выручил отечество в час опасности. Чтобы прославить Данию, писал Андерсен, Хольгер-Данске может являться к людям в самых разных ипостасях.
И сказка не обманула. Андерсен хорошо знал свой народ.
В 1941 году Хольгер-Данске снова поднялся на защиту своей поруганной немецкими оккупантами земли. Не случайно одна из подпольных организаций движения Сопротивления в Копенгагене назвала себя «Хольгер-Данске».
Для меня образ Хольгера-Данске отныне связан с чернорабочим Свеном Вагнером — «папашей Вагнером», как называют его рабочие Копенгагена.
— О, это единственный рабочий в Дании, который стал подполковником! — говорили мне.
— Сколько ему лет? — поинтересовался я.
Кто-то из моих собеседников подсчитывает:
— Родился Свен пятого июня… А через месяц после освобождения вся страна торжественно праздновала пятидесятилетие генерала Юхансена. Значит, в тысяча восемьсот девяносто пятом году.
— Генерал Юхансен?
— Да, так он подписывал приказы штаба движения Сопротивления. Под таким именем его знала страна. Гитлеровцы дорого оценивали голову генерала Юхансена, хотя это был простой рабочий Свен Вагнер, общительный, энергичный человек.
Свою самостоятельную жизнь Свен Вагнер начал мальчиком — развозчиком молока в лавке. Военное «образование» получил солдатом, отбывая воинскую повинность в инженерных войсках. Потом он работал в Копенгагене, на газовом заводе; когда же показался администрации слишком уж непокладистым, его уволили, и Вагнер поступил в мастерскую, изготовлявшую детские коляски. Впрочем, он и сам был завзятым потребителем продукции этой мастерской — у него было шестеро детей!
Поделиться книгой: