Заблудшие

– Правша, – процедил сквозь зубы Никита.

– Отлично, – испачканные в крови пальцы сжали нож и принялись перерезать верёвку, сковывающую левую руку.

Прочувствовав свободу каждой косточкой, большим пальцем Никита молниеносно впился в глазницу тётушки Марфы, пробурив себе путь в недра её таинственного внутреннего мира. Женщина закричала и пырнула ножом Никиту в плечо.

Кровь хлестала со всех сторон. Палец продолжал уверенно ворошить глазницу. Плечо приняло ещё несколько острых и болезненных ударов, после чего женщина ослабла и под гнётом боли упала на пол, содрогаясь в редких конвульсиях. Освободившись, Никита схватил нож и ударом рукояти вырубил бьющуюся в агонии безумную суку.

Несколько пощёчин привели тётушку Марфу в чувства. Теперь уже она смиренно сидела, привязанная к стулу, в ожидании своей участи. Оставленные ею раны на плече Никиты, наспех перетянутые полотенцем, горели адским пламенем. Гнев был спасением. Всепожирающая злоба глушила боль. На столе стояла окровавленная миска.

– Что ты с ним сделала?! – Никита поднёс отцовскую сумку к лицу женщины. – Почему эти твари тебя не трогают?

Резкий плевок подкинул дров в костёр ненависти, пламя которого обожгло лицо тётушки Марфы очередной увесистой пощёчиной.

– Я тебя выпотрошу, сучёныш! Скормлю местным твои внутренности! А из черепа сделаю ночной горшок…

Вошедший в ногу по рукоять, словно в масло, нож прервал нескончаемый поток ругательств, сменившихся на проклятия. Острое лезвие отправилось в поход вдоль бедра, рассекая плоть кричащей женщины. Никита вёл руку медленно, позволяя тётушке Марфе прочувствовать каждую нотку трезвонящих болевых рецепторов.

– Хорошо держишься… – голос Никиты был спокоен. Он не ожидал от себя подобного хладнокровия. Это чудовище он планировал выжать досуха. Лезвие, тем временем, продолжало свой путь. – Не смей отключаться!

Выплеснутая в лицо ещё горячая похлёбка и несколько размашистых ударов привели в чувство плавно отходящую в беспамятство женщину. Её высокий болевой порог играл на руку Никите. Он хотел продолжать. Страх и бессилие, поселившиеся в оставшемся глазе тётушки Марфы, подпитывали жажду крови, ведомую местью за Лену, за отца, за всех тех, чьи вещи лежали в кладовке.

– Глупый мальчишка… – прохрипела истекающая кровью женщина, – Твоя дорога – в один конец. Ты сдохнешь, как и твой папаша. Лес поглотит тебя, как и его. Думаешь, они позволят тебе выбраться? – смех прокатился по комнате.

Миска, стоявшая на столе, сбила тётушку Марфу со стула резким ударом по голове. Никита навис над женщиной, сжимая орудие в руке, и продолжил «заколачивать» ненавистный ему лик, деформируемый всё сильнее с каждым новым ударом. Смех продолжал струиться из кровавого месива, бывшего некогда лицом. Удары не прекращались, стараясь изничтожить источник веселья. Тётушка Марфа уже не издавала никаких звуков, но миска продолжала стучать по растёртой в фарш физиономии.

Руки устали. Убедившись, что смех прекратился, Никита схватил распластавшееся по полу тело и вытянул его за порог. – Время ужина, твари, вперёд! Нужно делиться…

Пока сбежавшиеся на пиршество монстры разбирали по кусочкам своё угощение, Никита набросил на здоровое плечо отцовскую сумку и подошёл к безучастно сидящей Лене.

– Прости меня…

Ладонь неспешно проскользила по лицу девушки, закрыв навеки её пустые глаза, а губы прильнули к остывшему лбу. Дождавшись окончания уличного застолья, Никита выбросил из печи несколько горящих поленьев. Пламя быстро расползлось по деревянной ветхой хижине. Взглянув ещё раз на Лену, Никита вышел на улицу, вдохнул морозный воздух и отправился ко второй точке, отмеченной отцом, скрывшись в бушующей метели и оставив позади полыхающую меж вековых елей хижину.

IX

Вслед за одиноко бредущей фигурой багряным пунктиром тянулся след. Обмороженные ладони сжимали карту и компас. Ноги, давно промокшие от забившегося в сапоги снега, переступали неохотно. Ветер стремительно выдувал сквозь куртку душу. Видимость была практически нулевая. Тусклый свет примотанного к руке фонаря не пробивался дальше метра.

– Где же ты… – Никита взглянул на карту в попытке сориентироваться. Руки дрожали. Резкий порыв морозного ветра вытянул из окоченевших пальцев измятый лист бумаги и унёс его во тьму ночного леса. – Чёрт!

Отчаяние уже кружило вокруг Никиты, стучалось в окно, просилось войти.

– Да что за… – компас сдался следующим. Стрелка начала менять положение, исключая возможность доверять её показаниям. Никита не понимал, как это возможно. Чем дальше он продвигался, тем непостояннее становились стороны света. Дверь была открыта. Отчаяние уже стояло в прихожей. Никита понял, что заблудился.

Человек без цели, шагающий вперёд. Человек без будущего, поставивший крест на настоящем. Он просто двигался. Просто шёл в объятия своей судьбы. Фонарик сел. Хотелось спать. Продрогшее тело тянуло к земле. Отчаяние сидело за столом и пожирало запасы самообладания. Каждый новый шаг был словно растянут на километры.

– Как же я устал… – губы двигались неохотно, выдавая нечто смутно напоминающее человеческую речь.

Спустя ещё несколько шагов, Отчаяние уже завалилось в Никитину кровать, заботливо уложив его на белоснежную перину и сомкнув своей рукой тяжёлые юношеские веки.

Холод отступил. Знакомые очертания городского крематория предстали перед Никитой. На платформе напротив – стоял гроб. В гробу – сладко спала сестра. По левую руку – рыдающая мать. Сзади – отец, обнимающий их обоих. Открытая дверь печи приглашала юную путешественницу на деревянной лодке в последний путь.

Рябь пробежала перед глазами. Сестра на мгновение очнулась и посмотрела на Никиту. Крышка гроба резко захлопнулась. Печь втянула в себя платформу, словно спагетти. Пламя вспыхнуло и мгновенно поглотило попавшее в неё полено. И снова рябь перед глазами.

Теперь уже Никита стоял в прихожей своей квартиры. Отец в спешке направлялся к входной двери, пробежав мимо сына. Из сумки у него выпало нечто маленькое, наподобие портсигара. Отец вздрогнул, испуганно подобрав «утрату». Прокашлявшись, он подошёл к Никите и обнял его:

– Позаботься о матери.

Вид у отца был болезненный. Словно и не он вовсе сейчас стоял перед сыном, обхватив своими ладонями лицо Никиты.

– Очнись, – сказал он.

Отцовские руки с лица перетекли к шее, принявшись сдавливать её.

– Пап, перестань! Мне больно… – прохрипел Никита, тщетно пытаясь сбросить душащие его тиски.

– Очнись! – снова прокричал отец. Половина его лица сползла вниз, исказив привычный образ. Чёрные вены пробивались из-под темнеющей кожи.

Снова похолодало. Очередная рябь. Никита лежал в снегу. Одно из существ нависло над ним, водило своей когтистой лапой по лицу юноши. Изучало его. И Никита изучал, затаив дыхание от страха.

***

НЕСКОЛЬКИМИ ЧАСАМИ РАНЕЕ

– Давай, тварь, станцуй нам, ну же!

– Ага, давай, спляши!

Электрические разряды шоковой дубинки проносились по телу монстра, прикованного цепью к стволу дерева, расположенного среди крохотного импровизированного палаточного лагеря. Следы от ожогов на коже пленённого соседствовали с множеством порезов, как свежих, так и давно затянувшихся. Две фигуры, упивавшиеся процессом истязания пойманной в свои лапы твари, смеялись и раз за разом выпускали всё новый и новый рой электрических ос, жалящих оказавшееся в их власти существо.

– На кой хрен он нам вообще сдался? Может грохнуть бы уже его просто и всё?

– Слишком легко. Вечно этих ублюдков что-то тянет за периметр. Прут всё, да прут… Не так часто удаётся живого заграбастать. Этот, вон, необычный кадр. Будто бы даже соображает что-то…

– Не преувеличивай. Эти местные – тупые звери. Что он там может соображать? Пора заканчивать с ним. Пусть будет примером остальным.

Главная человеческая ошибка – считать себя венцом творения, полагать, что загнанный в угол зверь безропотно отправится на заклание, ведомый страхом перед величием лысой обезьяны, смирится с неотвратимостью своей судьбы. Даже будучи истощённым, зверь наблюдает, выжидает, а потом – убивает, либо умирает, пытаясь.

– Как тебя зовут, тварина? – вопрос, посланный одним из истязателей, последовал вместе с увесистым ударом дубинкой по морде.

– Ты серьёзно? Он что, по-твоему, и разговаривает ещё? – один из мужчин засмеялся.

– Говорю тебе, необычный кадр. Сам слышал, он ещё что-то понимает, что-то говорит порой. Хотя, судя по виду, обратился уже давно.

– А он понимает, что его скоро грохнут?

Слова, испускаемые стоящими рядом кусками мяса, нашли отклик в мозгу монстра. Он резко дёрнулся и зарычал, произнеся лишь едва различимое «Убью». Мимолётный страх отпечатался в глазах обоих, но тут же сменился на ироничный прищур и последовавший за ним хохот.

– Конечно, убьёт она, тварь тупая… – отмахнулся первый мужчина и пошёл прочь.

– Видишь, разговаривает! – с восторгом кричал ему вслед второй.

– Вижу, вижу. Только утром я его всё равно пристрелю. Развлекайся.

Очередной электрический поток и волна ударов сменили озлобленность монстра – на дезориентацию и усталость. Тело лежало на земле, глаза продолжали следить за обидчиками, уши – ловить обрывки информации, доносящейся из их уст.

Вокруг было лишь несколько палаток, в которых спали остальные члены патрульной группы, столкнувшейся несколько дней назад с пытавшимися в очередной раз прорваться за периметр местными. Эти люди были хорошо вооружены. Их зубы кусались больно. Сидящий на цепи монстр не раз ощущал на себе остроту их клыков.

Двое дозорных отошли в сторону и сели у разожжённого в центре лагеря костра. Шёл снег, но пламя было достаточно сильным, чтобы противостоять непогоде. Свет, испускаемый ароматно горящей древесиной, рассеивал тьму, но и раздражал монстра, ослаблял его. Тем не менее, его внимание было обращено к сидящим у костра людям. Он выжидал. Он жаждал их крови.

– Слышал, сегодня в городе опять кто-то шороху навёл?

– Да, по рации передавали. Какой-то мальчишка.

– Ага, вроде как сынок того сбежавшего три года назад. Помнишь? Долго искали папашу этого, пока не приписали к числу сгинувших в лесу.

– Ну, если доберётся до границы, то мы этого сосунка встретим, а если нет – местные позаботятся. Тут без вариантов. Парень – труп. Глупо надеяться выскочить за периметр.

– Ага. И что его понесло сюда…

– А хрен его… Бесятся с жиру. Всё им мало. Жили бы, работали, горя не знали, но нет. Тесно им. Скучно им… Ладно, надо что-то с тварью этой решать.

Монстр слушал. Монстр вспоминал.

«Мальчишка…» – отголоски прошлой жизни пробивались сквозь бетонную коробку трансформированного сознания. Обрывки образов, запечатлённых в памяти, вспышками возникали перед глазами. Искажённые, но отчасти – различимые. Катализатор был найден. Силы возвращались.

– Эй, куда-то собралась, уродина? – один из сидящих перед костром патрульных сжал в руке дубинку и направился к поднявшемуся на ноги узнику.

Чёрные сосуды, пронизывающие всё тело монстра, раздулись и пульсировали. Жидкость, струящаяся по ним, разносила ярость по всем уголкам организма, вплоть до кончиков изуродованных пальцев с огромными когтями, стремящимися рассекать плоть, перерезать нити жизни, что окажутся на пути неконтролируемой злобы.

– А ну легла обратно, тварь! Слышишь меня? Кому сказал!

«Найти…» – вот о чём были мысли разъярённого зверя. Крики приближающегося мужчины сливались в месиво неразборчивых звуков. Мощный рывок вдавил наброшенный на монстра ошейник в кожу. Дерево пошатнулось. Ещё рывок. Цепь – натянута, подобно струне. Впившиеся в землю конечности с неистовством толкали тело вперёд.

– Я сказал тебе лечь на своё, сука, место! – размашистый удар дубинкой по голове не смог свалить озлобленную тушу наземь. Зарычав, она продолжала оттягивать цепь. Она стояла, она впитывала каждый новый удар, каждую новую порцию боли, наполняющую её внутреннего берсерка.

Патрульный бил, не прекращая. Он был уверен, что очередной взмах точно должен стать решающим. И стал. Увлёкшись процессом, мужчина упустил из поля зрения незначительное, но жизненно важное звено. Звено цепи, сдавшееся под гнётом всепожирающего гнева.

Оставшийся около костра напарник пытался вытащить из кобуры трясущимися руками пистолет. Он видел, как от его товарища отлетела рука, сжимающая дубинку. Мужчина стоял, хватаясь за извергающий потоки крови «пенёк». Его пустые оленьи глаза покорно смотрели на хищника, нависшего над ним. Он больше не кричал, а стоял в луже собственной мочи, бледный от обильной кровопотери. Он чувствовал, как смоченные в его крови когти впились в живот. Ощущал разрываемые ткани. Но он уже не мог издавать звуков. Брюхо – распорото. Острые зубы вгрызлись в лицо жертвы, выдрав из него значительный фрагмент, обезличив носителя.

Свинец так и остался в обойме. Предсмертная агония мужчины, лежащего около костра с застрявшим в кобуре пистолетом, вырванным языком и перебитой шейной артерией, были достаточно продолжительными, чтобы тот успел узреть, как оставшихся людей, сладко спящих в палатках, одного за другим настигал кошмар. Кошмар, крадущийся в ночи и разрывающий на куски. Кошмар, ведомый злобой и обрывками болезненных воспоминаний.

Инстинкты вели в самую тёмную нору. Туда, где можно перевести дух и залечить раны. Остатки человечности же требовали найти того мальчишку, тот самый катализатор.

Взобравшись на дерево, монстр окинул взглядом округу. Столб дыма и огонь вдалеке стали ориентиром. Он чувствовал. Он был уверен. Он знал, где искать. Он нёсся, растворяясь во тьме лесной чащи, затянутой усиливающейся метелью. Он всё ещё помнил его запах, доносимый встречным ветром. Он был обязан добраться до него раньше, чем Они.

***

Безумие наполняло взгляд монстра, обнаружившего лежащего в снегу парня, но безумие это было контролируемым. Он отошёл в сторону. Не нападал. Стоял рядом. Пытался что-то сказать.

– Сын… – сквозь хрип и потрескивание доносились еле-различимые слова. – Шприц… Не вздумай…

Вокруг зазвучал рёв сбежавшихся со всех сторон тварей. Никита слышал скрежет их когтей. Видел отблески зрачков, приближавшихся из-за деревьев. И их морды. Обезображенные некогда человеческие образы, от человечности которых практически ничего уже не осталось. Деформированные и трансформировавшиеся в подобие обезумевших животных, эти сущности жаждали крови. Безумие в их глазах не было контролируемым.

Одна из тварей в несколько прыжков набросилась на Никиту. Отцовская рука отбила монстра в сторону, а последовавший за ударом чудовищный вопль, эхом прокатившийся по округе, заставил остальных остаться неподвижными.

Никита медленно поднялся на ноги. Все замерли. Любое неосторожное движение могло спровоцировать кровавую «баню». Отец стоял в нескольких метрах, между сыном и желающими его сожрать собратьями. Слёзы прокатились по щекам юноши. Три года, проведённые в ожидании того, что однажды отец вернётся к нему с матерью. Три года, пропитанные всей палитрой эмоций – от ненависти до любви.

– Думал, поможет… Не уберёг… Заразился… Должен был уйти… – отец выдавливал из себя слова, стараясь выговаривать каждую букву. Выглядело пугающе, но разобрать можно было.

Изуродованная рука вытянулась вперёд, указывая пальцем на висящую на плече отцовскую сумку. Никита вытащил из неё тот самый «портсигар», выпавший на пол тем вечером, в день ухода. Внутри – держатели под три шприца, двух из которых не было.

– Слишком маленькая… Не выдержала… Думал, мне поможет… Хватит времени… Рассказать… За периметром… Не успел…

Напряжение усиливалось. Стоявшие вокруг твари начинали ёрзать, переступать с ноги на ногу. Зубы хотели впиться в плоть Никиты, а когти – разодрать его измученное тело.

– Мама… Всё ещё… – отец не успел закончить, как один из наблюдателей не выдержал и всё-таки набросился на Никиту. Контейнер со шприцем вылетел из рук. Острые когти разрывали одежду и плоть. Взвывший отец вцепился зубами в глотку собрата. Остальные, недолго думая, накинулись на отбившуюся от стаи паршивую овцу.

На Никиту никто не обращал внимания. С разодранным бедром и вспоротым боком, схватив выпавший контейнер, он начал пробивать себе ползком сквозь снежные сугробы дорогу к ближайшему дереву. Продолжавшаяся метель скрыла оставшееся позади место бойни. Лишь оглушительные вопли, звуки разрывающих мясо когтей и звериный рёв доносились из глубины снежной пелены. Спустя несколько минут звуки борьбы стихли.

X

По белоснежному насту тёк кровавый ручеёк. Никита сидел, опершись о дерево, с торчащим из груди пустым шприцем. Сердце его не билось. Безжизненная рука сжимала фото, отпечатавшее счастливые лица матери, Никиты и его сестры, изображённой на загнутой части снимка.

Спустившаяся со ствола дерева тварь обнюхала тело, после чего раскрыла пасть, приготовившись вцепиться в голову своей добычи. Никита дёрнулся. Глаза раскрылись. Его рука первой схватила испускающего слюни охотника за шею, сдавив её что было сил. Из глаз монстра потекла чёрная жижа, а хруст шейных позвонков сигнализировал о его смерти.

Никита поднялся на ноги. Раны не кровоточили. Не болели. Руки, ноги, вспоротый бок… Всё было иначе. Наросты прикрывали поражённые участки тела, а сеть почерневших капилляров стремительно разрасталась.

Оставшиеся твари, наблюдавшие со стороны, стояли на месте, не шевелясь. Что-то менялось. Набрав воздуха в грудь, Никита разразился мощным рёвом. Наблюдатели разбежались, растворившись среди деревьев. Все, кроме одного.

Отец лежал в центре залитого кровью поля брани. Растерзанный, но всё ещё цепляющийся за жизнь. Увидев сына, по его лицу пробежала капелька чёрной влаги, похожая на слезу.

– Прости… – прохрипел он, проведя обезображенной рукой по уже начавшему трансформироваться лицу своего ребёнка.

Никита не сказал ни слова, а только сжал его руку – в своей руке, после чего вцепился в горло умирающему отцу и принялся с остервенением и аппетитом разрывать его тело на куски.

***

– Алло…

– Местные снова дебош устроили.

– Жертвы?

– Одна. Но замес был лютый. Остальные разбежались. Появился какой-то новый. Завыл так, что я даже чашку выронил.

– Новый? Возможно, он ребят наших положил…