Сибирский рассказ. Выпуск III

И он словно бы отделился от шумного зала и улыбнулся про себя тому удивительному чувству внутреннего покоя и умиротворенности, когда она положила свою руку на его колено и мягко погладила его. По ее волосам, щекам, плащу бежали разноцветные тени, он притянул ее к себе и дотронулся губами до уголка ее рта.

— Уйдем отсюда, — прошептал он.

Она молча встала, наступая на ноги соседям, они пробрались к выходу. Он долго не мог справиться с крючком двери, а когда распахнул дверь и в зале засвистели им вслед, он взял Зою за руку, и они вышли в темный двор, где только лужи маслянисто поблескивали под светом маленькой грязной лампочки над входом.

И он, словно больше не оставалось времени, словно кто-то отнимал ее и через минуту уже будет поздно, здесь же, на крыльце, притянул ее к себе, всем телом ощутив податливость и мягкость ее тела, и поцеловал.

Потом они шли по незнакомым улицам слободы, лаяли собаки, из освещенных окон доносились звуки включенных телевизоров, и он молчал, быть может, потому, что чувствовал — слова не нужны. Только у самой калитки ее дома, снова ощутив страх возможной потери, он сказал:

— Давай подадим заявление. Завтра же. Ты согласна?

Зоя погладила его щеку, серьезно посмотрела в его глаза и сказала:

— Хорошо. Завтра.

После шума и суеты свадьбы, на которой слишком много пили и шумели — все сплошь Зоина родня, они стали жить тихо и ровно. Выбитый на время из колеи, Вадим снова засел за работу, но теперь они оба задерживались в лаборатории допоздна, оба возились со своими лягушками, шприцами, пробирками. Домой приходили усталые, голодные, но Зоя всегда находила время, чтобы прибрать в квартире, выгладить для него свежую сорочку, приготовить ужин. Он уходил в маленькую комнату без окон, громко именуемую кабинетом, печатал на машинке очередную статью и, пожалуй, был счастлив, что наконец-то нашел то, что искал все эти годы: тихую и ласковую жену, все понимающую, не обремененную ни лишними знаниями, ни броской внешностью, — и думал он, что судьба таких женщин, как Зоя, так же естественна и справедлива, как течение рек, падение листьев, шум дождя. В конце концов, думал он, предназначение женщин в том, чтобы служить мужчине, быть ему верной подругой, облегчать ему трудную жизнь и подчинять свои желания его нуждам.

Он по-прежнему много говорил с ней, будто за всю свою прошлую одинокую жизнь так много накопилось невысказанных слов и мыслей, что он торопился высказать их сейчас же, немедленно, сидя на кухне и запивая компотом котлету. Зоя также соглашалась с ним, кивала головой, но ему казалось иногда, что она смеется над ним, над его утверждениями и взглядами, что она знает нечто большее, но скрывает от него. Он гнал от себя эти мысли, смеялся про себя над ними и считал совершенно естественным, когда видел, что Зоя читает только романы о любви и детективы. Он не требовал от нее многого, он полагал, что для семьи достаточно и одного умного человека — его самого.

Анкилостома уже реже заходила к ним в лабораторию. Только по делу, настоящему или придуманному — попросить чистую колбу или чернила для самописцев. Речь ее была такой же едкой, слова насмешливыми, и Лягушатник думал с облегчением, что судьба не послала ее в жены к нему.

В начале лета, когда газоны желты от одуванчиков и пронзительно и терпко пахнет от нагретых сосновых досок, Зоя заболела. То ли простыла на ветру, то ли сырость подвала, где потолок не просыхал от мутных разводов плесени, довела ее, но она слегла. Лягушатнику приходилось одному возиться в казавшейся пустой и безлюдной лаборатории, самому мыть пробирки, кормить лягушек, и это одиночество уже не радовало его как прежде, уже не приносило ему чувства покоя и неторопливого течения времени. Он спешил сделать необходимую работу и шел домой, где, несмотря на болезнь, Зоя успевала приготовить обед и навести порядок.

Однажды к нему зашла Анкилостома. Она уселась на привычное место, помалкивала и посмеивалась, пока Лягушатник, не вытерпев, не спросил:

— Ну, что скажешь новенького?

— Абсолютно ничего нового. Все так быстро устаревает. Ты знаешь, в одном американском журнале опубликовали статью с материалами, аналогичными моим. Смешно, да?

— Нет, не смешно. Это грустно. И ты еще улыбаешься?

— А я уже поплакала. Не буду же я при тебе делать это женское дело. К тому же здесь и без того сыро. От твоих лягушек только плесень на стенах.

— А от твоих собак вонь по корпусу.

— Да ладно тебе, — Анкилостома вздохнула, замолчала надолго, и это было непохоже на нее, непривычно и даже раздражало.

— Завтра же сведу своих псов к собачнику. К чертовой матери, пять лет на свалку.

Лягушатник видел, что ей и на самом деле трудно, что, быть может, и его самого ждет это же самое, и ему стало грустно.

— Не надо было держать все под секретом. Застолбила бы вовремя тему парой статей, а то все хотела мир ошарашить. Вот и дождалась.

Анкилостома встала, походила по комнате и, остановившись у террариума, опустила руку в зеленую воду, пугая лягушек.

— Говорят, лягушки по-креольски очень вкусны. Может, попробуем?

— Говорят, что собачье мясо помогает от всех болезней. От тоски тоже.

Лягушатник привычно отражал ее нападки, это давалось ему легко, за много лет у них установились и общая манера разговора, и общие интонации, и какое бы то ни было, но понимание друг друга с полуслова.

Он встал со стула, чего никогда раньше не случалось при их разговорах, подошел к ней и тоже опустил руку в воду. Сквозь стекло, заросшее водорослями, обе руки казались зелеными и прозрачными.

— Ты не переживай, Алла, — сказал он. — Всякое бывает. Американцы ведь не в точности повторили твою работу. Наверняка ты додумалась до чего-то непохожего. Ты подумай хорошенько, может, еще не все потеряно. Ну, не расстраивайся так сильно. Не надо.

В воде он дотронулся до ее руки и слегка пожал пальцы. Она не ответила на прикосновение. Голосили лягушки. Скрипел самописец на приборе. Гудел газоанализатор.

— Не стоит меня жалеть, Вадим, — сказала она. — Пожалей себя.

— У меня все нормально. Я ни от кого не скрываю свою работу.

— Не притворяйся дурачком, Вадим. Я говорю не о работе.

— Ты считаешь, что я выбрал себе не ту жену?

— Именно.

— И должен был жениться на тебе?

— Дурак. Нужен ты мне!

Она выдернула руку из воды, молча глядя ему в глаза, вытерла ее о полу его халата.

— Ты так и не дождешься превращения своей лягушки в царевну. Скорее сам позеленеешь и начнешь квакать.

Лягушатник отошел к столу, сдерживая злость, выключил прибор, давно уже писавший вхолостую, и, не оборачиваясь, произнес:

— Я не обижаюсь на тебя. Ты расстроена. Иди домой и отдохни пару дней.

— Это тебя дома ждет жена, верная и глупая, а у меня дом здесь.

— В собачнике.

— Да, в собачнике, И если ты считаешь меня саму бешеной собакой, то ты недалек от истины.

Она не хлопнула дверью, просто вышла, быстро и торопливо простучав каблуками по бетонному полу.

Посидев немного перед остывающими приборами, он попробовал успокоиться, но это не получалось. Ему было и жаль Анкилостому, и сердился он на нее, и, вконец запутавшись в своих мыслях, так ничего и не решил, вспомнил, что дома его ждет Зоя, больная и заботливая, но почему-то ему не захотелось спешить сегодня.

Пройдя пешком две остановки, он зашел в магазин, выстоял очередь за яблоками, подумал и купил еще бутылку портвейна.

Открыв дверь своим ключом, он прислушался. В квартире тихо, телевизор не работал, и только холодильник жужжал надсадно, как заблудившаяся муха.

— Зоя, где ты? — позвал он.

Она не отвечала. Вадим оставил на кухне портфель, прошел в комнату. Она лежала на диване, и по ее раскрасневшемуся лицу, по закрытым глазам с темными припухшими веками он почувствовал, что ей совсем плохо. Он сел на краешек дивана у изголовья, потрогал ее лоб. Горячий.

— Зоя, — тихонько позвал он. — Ты меня слышишь?

Она ответила что-то, но он не расслышал, нащупал пульс и хотел было бежать звонить в скорую помощь, но потом вспомнил, что и сам был врачом, расстегнул ей халат, приподнял голову, потом разыскал градусник, сунул ей под мышку и пошел кипятить шприц.

Температура оказалась высокой. Он раздел Зою, переложил ее на кровать, сделал необходимый укол, включил вентилятор, и когда столбик ртути пополз вниз, он почувствовал, что врач не совсем умер в нем и кое-что он еще умеет.

— Ты поешь, — сказала она. — Я приготовила. Ты прости, я устала и хочу спать.

Он погладил ее по щеке, поцеловал и горячие, потрескавшиеся губы и сказал:

— Спи. Все будет хорошо. Завтра я не пойду на работу и весь день буду с тобой.

Фонендоскопа не оказалось, он повернул Зою на бок и, прислоняясь ухом к спине, выслушал легкие.

— У тебя просто грипп, — сказал он. — У нас ведь есть малина? Я напою тебя чаем.

— Наверное, я умру, — сказала она.

— Хорошо, — сказал он. — Я встану вместо памятника на могилу. Я буду красивым памятником?

— Не слишком, — сказала она. — У тебя брюки неглаженые.

— У всех памятников такие. Это пустяки.

Он заботливо прикрыл ее одеялом и пошел на кухню искать чай и малину. Засыпая заварку прямо в кружку, он подумал, что, пожалуй, совсем не знает свою жену. Вернее, он знает ту Зою, которую сам придумал для себя, для своих нужд, как дополнение самого себя. Он подумал, что все эти месяцы ни разу не хотел просто поговорить с ней, узнать, что она за человек, ему было достаточно говорить о себе, слышать только свой голос и находить в Зое лишь отражение своего ума. Получалось так, что он даже и не заботился о ней, да и ни о ком вообще за всю свою жизнь, и сейчас кружка с горячим чаем казалась ему чуть ли не первым поступком осознанного милосердия.

Он приподнял ее голову, неожиданно тяжелую, заставил выпить чай, укутал одеялом.

— Ты иди, поешь, — сказала она. — Я одна побуду. Посплю.

Он посидел на кухне, пролистывая новый журнал, поужинал и незаметно выпил весь портвейн. Пил он редко и мало, и, быть может, от этого голова у него закружилась, и вообще почувствовал он себя плохо, одиноко, и, как всегда в таких случаях, ему стало жаль себя. Он подумал о том, что ему уже за тридцать и, несмотря на все благополучие, он очень одинок и несчастен. Ему захотелось сказать об этом Зое красивыми и печальными словами, чтобы она пожалела его, приласкала и рядом с ней он, в который раз, ощутил бы себя значительнее, лучше, умнее.

Он распахнул дверь в спальню. Горела настольная лампа, но Зоино лицо было в тени, она спала, нечесаные волосы, спутанные жаром и болезнью, закрывали лоб. Неожиданно для себя он взял расческу и стал расчесывать эти волосы, некрашеные, жесткие. Она проснулась и молча глядела на него, и снова ему показалось, что она знает обо всем намного больше и понимает все намного лучше, нежели он сам. И ему не захотелось отгонять от себя это ощущение, он не испугался его и сказал:

— Мы так одиноки с тобой, милая.

— Неправда, — сказала она тихо. — Это ты одинок, а я нет. У меня есть ты, а у тебя только ты сам. И больше никого.

Он слегка удивился тому, что она впервые не согласилась с ним, но удивление его было притуплено вином, он отложил расческу, лег рядом с ней, не раздеваясь, и осторожно обнял ее за плечи. Она не повернулась к нему, а так и осталась лежать на спине, глядя в потолок.

— У меня тоже есть ты, — сказал он, — но от этого мое одиночество почему-то не слабеет.

— Ты одинок потому, что не умеешь любить.

Ему стало не по себе, оттого что она сказала вслух то, о чем он думал только что.

— Неправда, — сказал он, зная сам, что лжет, — неправда, я люблю тебя. У меня больше нет никого, кроме тебя, но мое одиночество не уменьшается от любви. Это ложь, что любовь спасает человека от разобщения. С самого рождения любой человек одинок. Любовь, дружба, общие цели — это лишь иллюзии, придуманные самим человеком, чтобы не так страшно было жить. Мы беззащитны перед судьбой, болезнями, смертью. Мы — пленники своего тела…

Он говорил бы еще долго, уже по привычке втянувшись в долгую и, как казалось ему, умную беседу, если бы Зоя не рассмеялась. Такого не случалось никогда. Он хотел рассердиться, но вспомнил о ее болезни, к тому же кружилась голова, было сладко и страшно от вина, странного разговора, поэтому он только сел на постели, внимательнее посмотрел на Зою и пожал плечами.

— Ты говоришь глупости, — сказала она, — Пойми меня правильно. Вадим, я очень уважаю твой ум, но сейчас ты страшно глуп. Неужели ты думаешь, что я ничего не понимаю? Я ведь для тебя просто деревенская дурочка, с которой и спроса мало. Ты — ученый, я просто девушка без образования, воспитания. Да, мои родители — простые крестьяне, я выросла в деревне и книг прочитала намного меньше, чем ты. Но разве ум — это диплом или степень? Разве ум — это только умение говорить о всяких проблемах? Я дурочка только для тех, кто хочет видеть меня такой. Ты хотел, чтобы я слушала тебя и во всем соглашалась — пожалуйста. Ты хотел, чтобы я была помощницей в твоей жизни, чтобы дома было чисто, было кому стирать и готовить — я к твоим услугам. Ведь я пришла к тебе лаборанткой — ей я и осталась даже в этом доме, я просто стала такой, какую ты ждал.

Вадима замутило. То ли от вина, то ли еще от чего. Он раскрыл окно и поглубже вдохнул.

— Но почему ты сделала так? — тихо спросил он, не оборачиваясь. — Ты обманула меня. Это подло. Это мимикрия. Ты ведь как камбала, меняющая свой цвет. Подло, ты понимаешь это слово?

— Прекрасно понимаю. Все остальные слова тоже, А вот ты не понимаешь, что это и есть любовь. Я люблю тебя, а когда по-настоящему любишь, то растворяешься без остатка.

Вадим включил верхний свет, ему показалось, что в комнате слишком темно и, быть может, вместо Зои лежит чужая женщина, а он просто не видит и обманывается знакомым голосом. Но ничего нового он не увидел. Круглое, не слишком красивое лицо Зои было обычным, разве что щеки более румяные от жара да лоб — бледный и потный.

И он растерялся именно оттого, что внешне в ней ничего не изменилось, и тогда померещилось ему, что кто-то чужой забрался в ее тело и говорит оттуда, смеется над ним, издевается.

— Что же теперь будет? — прошептал он. — Что же теперь будет?

Он хотел перекреститься, но не вспомнил, как это делается, и просто махнул рукой.

— Ты больна, Зоя, — сказал он, пытаясь придать голосу жесткость. — У тебя высокая температура, тебе надо спать. Успокойся, это пройдет.

— Конечно, пройдет. Ты прав, это, наверное, болезнь… Вот я лежу и говорю тебе все это. А зачем? Разве что-нибудь изменится? Нет. Тебя-то не изменишь. Ты никогда не сможешь понять другого человека, потому что не можешь отречься от себя. Вот ты и одинок. А я — нет. Ты всегда считал себя выше меня, а вот видишь, как выходит, ты и не знал меня вовсе. А я тебя знаю лучше, чем ты сам.

Она снова рассмеялась почти знакомым смехом, в общем-то не обидным, но все равно он почувствовал себя униженным.

Ему стало неприятно, словно он уличил ее в обмане, в подделке, в измене.

— Что же теперь будет? — повторил он.

— Да ничего не будет. Наутро я снова буду прежней, такой, какую ты привык видеть. Тебе нужна такая жена, ну и ладно, я не против. В общем-то я ничего не теряю. Все мое остается при мне… Ну ладно, поговорили и хватит. В следующий раз, как заболею, выскажу остальное. Я хочу спать. Ложись и ты, уже поздно.

— Да, — сказал он. — Я потом. Ты извини, я потом. У меня статья недописанная. Я приду. Потом приду. Спи.

Он погасил свет и, забыв пожелать спокойной ночи, прикрыл за собой дверь, ушел в маленькую комнату, сел там прямо на пол и долго сидел в темноте, стараясь ни о чем не думать, тем более о статье.

Два дня он не ходил на работу, а сидел дома, следил, как постепенно выздоравливает Зоя, как снова она становится молчаливой и покорной, снова превращается в привычную, знакомую женщину, которую можно звать не только по имени, но и просто — жена. Тот разговор, казалось, забылся между ними, да, пожалуй, и разговора-то особенного не было. Она была больная, он — пьяный и усталый, и мало ли чего могло показаться в обычных словах в ту ночь. Он ухаживал за ней, получая странное удовольствие оттого, что нужен другому человеку, живому, конкретному, а не просто абстрактному человечеству, для которого, как думал, он и живет, и работает, и мучает невинных лягушек.

Они разговаривали и в эти дни, но разговоры их были просты: о погоде, о болезнях, о близком отпуске, словом — разговоры, придуманные для того, чтобы скрывать свои мысли.

Когда он пришел на работу и открыл лабораторию, то увидел, что оставил окно открытым и сквозняком опрокинулся один террариум. Он лежал на полу, вода уже высохла, только зеленая жухлая ряска покрывала линолеум, а лягушки разбежались по комнате, и слышно было, как они шлепают мягкими лапами по полу, то под столом, то под умывальником. Он посидел в кресле, лягушек ловить не хотелось, включил все приборы, скорее по привычке, чем по нужде, и совсем не удивился, когда пришла Анкилостома, села позади него, сидела так, щелкала пальцами, посвистывала, мурлыкала себе под нос.

— Ну как американцы? — спросил он. — Еще не утерла им носы?

— Чистого носового платка не нашлось, а рукавом утирать неприлично. А я вижу, ты стал гуманным — лягушек на волю выпустил.

— Да, — сказал он. — Теперь очередь за тобой. Отпусти своих псов. Лето ведь, им гулять хочется.

— Хорошо. Непременно. Сейчас же.

Она встала, и он услышал, как она уходит, как идет по коридору, гремит дверями, а потом заскулили собаки, застучали когтями по бетону, и вскоре их лай послышался за окном.