Избранное о войне II

— Конечно, — усмехнулся Васька и толкнул калитку.

На крыльце девушка как-то по-особенному поглядела на Мишку, и Васька подумал, что, видать, разговор про женитьбу — не пустой трёп. Потом они вместе прошли в уже хорошо знакомую гостиную, и тут к своему удивлению бойцы увидели сидевшего за столом здоровенного дядьку.

Заметив их недоумение, Ванда поспешно пояснила:

— Это мой дядя Вацлав, он из села приехал…

— А-а-а, жолнежи…[14] — дядька кивком поздоровался с бойцами и, жестом пригласив их садиться на придвинутые к столу стулья, неожиданно произнёс: — Пришли всё-таки…

— А почему мы должны были не прийти? — с некоторым вызовом ответил Мишка, бесцеремонно подсаживаясь к столу.

— Так война ж вот-вот начнётся, — горестно вздохнул дядька и махнул рукой. — Ладно, война-войной, а пока мы с вами бимберу[15] выпьем.

Ваську с Мишкой разговор о близкой войне никак не удивил. Об этом последнее время толковали постоянно, но они на всякий случай ушли от этой темы, и Васька задал интересующий их обоих вопрос:

— А вы сами откуда?

— Я?.. — Дядька испытывающее посмотрел на бойцов. — Я на хуторе Вельки Борок проживаю. Вот за Вандой приехал, у нас там потише будет…

Гости переглянулись, но спрашивать не стали, так как в этот момент в комнату вошла Ванда, неся на подносе тарелку с тонко нарезанным салом, домашней колбасой и другими заедками. Она поставила всё это на стол и, выйдя за дверь, буквально через минуту вернулась, держа в руках порядочного размера бутыль.

— Вот это дело! — заулыбался дядька и, забрав у Ванды посудину, начал ловко наливать самогон в стаканчики…

Примерно через час дружки вышли из гостеприимного дома. От ароматного бимбера в голове приятно шумело, жизнь казалась чудесной, и Васька, видать, не забывший о Мишкиных планах, вдруг сказал:

— А что, может, и мне подыскать такую же Ванду?

— Нашёл время, — Мишка коротко гоготнул и, как-то мгновенно сменив настроение, вполне трезво сказал: — Нам бы с тобой это лето пережить…

— Думаешь, воевать будем?

— А что, нет? — с жаром заговорил Мишка. — Вон дядька говорил, все леса войсками забиты. Думаю, не врёт. В общем, если что, так дадим!

— Ну да, дадим… — без всякого энтузиазма согласился Васька и, вспомнив недавний застольный трёп, вздохнул: — Дядька, он говорил…

По мере того как пустела бутыль с бимбером, дядька Ванды всё настырнее убеждал красноармейцев, что война обязательно и очень скоро будет, а потому надёжнее всего сейчас отсидеться в таком глухом углу, как Вельки Борок. Но, видать, Мишка имел в виду совсем другое, и пьяно хлопнул дружка по спине:

— Да ты не дрейфь, приятель! Дадут команду, и вперёд! Пойдём освобождать пролетариев!..

— Как у нас?.. Не думаю… — ответил Васька и, оборвав себя на полуслове, предложил: — Давай поспешим лучше, а то…

В городской сад они прибежали как раз к построению. Сержант, собиравший людей, хищно принюхался сначала к Ваське, потом к Мишке и грозно спросил:

— Пили, черти?

— Самую малость, тут один поляк бимбером торговал. Вразнос. Так мы всего по стаканчику… — честно тараща глаза, ответил Мишка.

Для убедительности он даже показал пальцами размер стаканчика, выходивший вдвое меньше тех, что были на столе у Ванды.

— Где? — встрепенулся сержант.

— Так он ушёл уже, — соврал Мишка.

— Жаль… — сержант вздохнул и зычно рявкнул: — Станови-и-сь!

Красноармейцы с шутками привычно выстроились на аллее, прозвучала громкая команда:

— Ша-а-гом марш! — и колонна двинулась к выходу, на этот раз без песен, так как обыватели уже наверняка укладывались спать.

В летний лагерь, расположенный на поляне в глубине леса, бойцы, ходившие на концерт, возвратились к полуночи. Светло-серые воинские палатки вытянулись двумя ровными рядами вдоль деревьев, а посередине шла усыпанная песком и твёрдо утоптанная линейка, по концам которой виднелись грибки для часовых.

Предвкушая долгожданный отдых, Мишка с Васькой уже разбирали постели, как вдруг от ближайшего грибка долетел призывный звук трубы.

— Вот гадство!.. — Васька бросил взбивать подушку. — Опять строиться!

Тем не менее приказ есть приказ, и через пару минут красноармейские шеренги привычно вытянулись вдоль линейки. Капитан, стоявший перед строем, выждал ещё немного и громко, так чтоб слышали все, приказал:

— Лагерь сворачивается. Снять палатки, сдать имущество хозвзводу и построиться в полном снаряжении. Даю двадцать минут. Всё, разойдись!

После столь неожиданного распоряжения недоумевающие бойцы без особого рвения принялись стягивать полотнища, сворачивать постели и складывать всё вдоль линейки, по которой, урча мотором, уже медленно ползла хозвзодовская полуторка.

Не обошлось и без пересудов. От группки к группке, занимавшихся каждая разборкой своей палатки, перелетали вести, и Мишка, только что оттащивший к машине какой-то ящик, сообщил:

— Слышь, Васька, наш капитан выслуживается. Сам тревогу объявил.

— Да брось ты!

— Точно. Ребята говорят, звонка из штаба не было, а капитан всё ходил да ходил по линейке, а как мы с концерта вернулись, так и объявил.

— А может, оно и правда война? — Васька испуганно посмотрел на товарища. — Дядька твоей Ванды так уверял…

— Ерунда. Разве войны так начинаются? — отмахнулся Мишка и начал сноровисто складывать палаточные колья.

В назначенное командиром время уложиться не вышло, но всё-таки через полчаса батальонная колонна змеёй вытянулась по дороге, слитный топот сотен ног отдавался в лесу зловещим шорохом, лишившиеся субботнего отдыха, бойцы вполголоса матерились и над строем в темноте грозно колыхались штыки…

* * *

Двадцатиместный планер, поднятый буксировщиком почти на полуторакилометровую высоту, отцепившись, бесшумно скользил в ночном небе, держа курс на восток. Пилот планера, сжимая штурвал, пристально вглядывался в серебристое мереживо озёр и речонок, отблёскивающее на тёмной по ночному времени земле, отыскивая взглядом одному ему известные ориентиры.

Десантники, жавшиеся друг к другу на двухэтажных жёрдочках, напряжённо молчали. Близился момент посадки, и все отлично понимали: достаточно одной хорошей пулемётной очереди с земли, чтобы превратить фанерный летательный аппарат да и их самих в решето.

Этому полёту предшествовали события, о которых никому из находившихся в планере знать не полагалось. Субботним вечером в селе за Бугом загорелась хата. Пожар в деревне — не редкость, и потому мало кто из шатавшихся по селу на советской стороне обратил на это внимание. Правда, один мужик, вроде как по дороге, зашёл в гмину[16] и, выпросив у дежурного телефон, принялся звонить в город.

Трубка отозвалась не сразу, а когда сквозь шорох и треск телефонной линии долетела фраза: «Аксютчиц слушает»… — мужик бодро крикнул:

— Это я!.. Могу завтра приехать!..

— Ага… — в трубке помолчали. — Я с утра на рыбалке, но ты приезжай.

— Ага, понял! Приеду обязательно…

Мужик положил трубку, а примерно через час на дальней окраине села неизвестно почему начал гореть заброшенный сарайчик…

Ещё, в тот же вечер, только попозже, на один из городских дворов въехала полуторка. Машину тут ждали. Едва грузовик, светя фарами по сторонам, развернулся, к нему со всех сторон стали собираться люди, судя по всему, рыбаки, собравшиеся выехать заранее.

Без особого шума они забрались в кузов, и тогда от ворот к машине подошёл человек и негромко спросил у уже садившегося в кабину старшего:

— Всё взяли?..

— Да, — ответил старший и для верности начал негромко перечислять: — Фонари, лопаты, топоры, пилы…Вдруг завал какой или ещё что…

— Ну да, дорога к озеру не из лёгких…

Они жестами, вроде как расстающиеся надолго, попрощались друг с другом, дверца кабинки хлопнула, мотор заурчал, и полуторка, оставляя за собой дымную вонь, выехала со двора, увозя куда-то на удивление молчаливых рыбаков…

Грузовик трясся по разбитым дорогам всю ночь. Уже под утро полуторка, миновав лес, остановилась на опушке. Впереди серело открытое пространство мокрого луга, а чуть дальше виднелась не тронутая рябью поверхность озера.

Рыбаки повылезали из кузова, а их старший прислушался к ночной тишине и, сойдя с подножки, распорядился:

— Всё осмотреть…

Без возражений рыбаки прошли лугом до берега озера, вернулись обратно, доложили старшему, что всё в порядке, и вместо того чтобы, разгрузив машину, приступить к разбивке лагеря, даже не тронув торчащие на виду удочки, начали чего-то ждать.

Молчаливое ожидание длилось около получаса. Наконец старший посветил электрическим фонариком на циферблат своих карманных часов и коротко бросил:

— Время!

По этой команде «рыбаки» быстро разбежались в разные стороны, и минут через десять на лугу вспыхнули и начали разгораться сразу три довольно больших костра. Два из них полыхали на самом берегу озера, а третий чуть ли не на другой стороне луга, у самой опушки. Причём выходило так, что все три костра образовывали треугольник с далеко вытянутой вершиной.

Сам же старший, оставив полуторку под деревьями, вышел на берег озера и стал напряжённо всматриваться в сторону запада. Время наступало предутреннее, близился рассвет, но небо всё ещё оставалось тёмным, и разглядеть там что-либо было трудновато.

Однако старший не оставлял своего занятия и в конце концов углядел, как над дальней кромкой леса по другую сторону озера на фоне сереющего неба появилась продолговатая тень. Ещё какое-то время старший вглядывался, а потом, убедившись, что тень становится всё отчётливее, громко на весь луг крикнул:

— Летит!..

И сразу же на лугу возникли две прерывистые световые полосы. Это «рыбаки», заранее выстроившиеся двумя цепочками по лугу, зажгли электрические фонарики и, подняв их над головой высоко вверх, светили ими в сторону озера.

А приближавшаяся тень, как-то сразу превратившись в чёткий силуэт самолёта, пролетела над озером, снизилась до самой воды и сначала с травяным шорохом, а потом со стуком и заметным потрескиванием, коснулась луга.

Большой планер прополз по земле почти через весь луг и, чуть не врезавшись в деревья опушки, замер, наклонившись на одно крыло. Старший, неотступно бежавший следом, первым оказался возле планера и, едва отдышавшись, заглянул в открывшуюся боковую дверцу.

— Гут?..[17]

— Зер гут[18], — ответили из кабины, и на землю выбрался высокий человек, одетый в советскую военную форму.

Тем временем остальные «рыбаки» тоже сбежались к планеру и в свете их мощных фонарей было видно, что на голове прилетевшего энкаведистская фуражка, а на петлицах отсвечивают рубиново-красным капитанские «шпалы»[19].

Одновременно в хвосте планера откинулась аппарель, и оттуда начали вылезать десантники, все как один одетые в советскую военную форму. Последним выбрался человек в гражданском и сразу подошёл к кабине планера. Увидев его, старший радостно воскликнул:

— Пане «восьмой»!.. С прибытием!

В свою очередь, подошедший широко улыбнулся и, пожимая руку старшего, ответил:

— Витам, витам, пане «седьмой»…

Стоявший рядом только что прилетевший «капитан» удивлённо заметил:

— Что это вы господа-товарищи по номерам?

— Конспирация, — усмехнулся старший и, согнав с лица улыбку, спросил: — Что, начинаем?

— Да, — кивнул «капитан» и, обращаясь к своим людям, закричал по-немецки: — Шнель, шнель!..[20]

По этой команде десантники споро выкатили по аппарели советский мотоцикл М-72 с пулемётом ДП на коляске, а потом, дружно навалившись, вместе с «рыбаками» затащили планер под деревья. После этого, нарубив веток, кое-как замаскировали аппарат и, ожидая дальнейших приказаний, собрались у полуторки.

Увидев, что работа кончена, «седьмой», пошептавшись с «восьмым», обратился к командиру десантников:

— Пан капитан, оружие для нас есть?

— Да, — «капитан» энергично кивнул и коротко приказал кому-то из своих: — Неси!..

Через пару минут к ногам «седьмого» подтащили один из тюков, привезённых на планере и, вспоров обшивку, начали доставать оттуда новенькие немецкие автоматы. «Седьмой» взял один из них, отвёл затвор, покрутил оружие в руках и заметил:

— Знатная штука…

— И лёгкая, — добавил «восьмой», а потом, сняв со своего пояса кобуру с «парабеллумом», протянул «седьмому»: — Это вам, персонально.

— Мне? — обрадовался «седьмой» и, положив «шмайсер» назад на тюк, взялся за ухватистую рукоять пистолета. — Ух ты, а я хотел автомат…

— Автомат не по чину, — рассмеялся «восьмой». — Пора по-другому думать, выходим из подполья, пан «седьмой»…

Звук заработавшего мотоциклетного мотора прервал разговор. «Седьмой» и «восьмой» враз обернулись и увидели, что «капитан» уже садится в коляску. «Седьмой» быстро прицепил кобуру себе на пояс и пояснил «восьмому»:

— Со мной две группы боевиков. С одной пойду я, а другую возьмёте вы. Только вам далековато будет.

— Ничего, — отмахнулся «восьмой». — Меня десантники почти к самому месту подбросят.

— А, тогда совсем другое дело, — обрадовался «седьмой» и побежал собирать людей.

Первым делом «седьмой» раздал привезённые автоматы, напомнил о составе групп и, отведя своих в сторону, выждал пока десантники, погрузив свои тюки в полуторку, забрались в кузов, а один из них, видимо, старший, садясь в кабину, махнул рукой «капитану»:

— Готовы!..

«Капитан» жестом попрощался с «седьмым» и, показывая куда ехать, приказал:

— Форвертс!..[21]

Мотоцикл сорвался с места, грузовик, переваливаясь на ухабах забытой лесной дороги, покатил следом, оставив у опушки только пятерых во главе с «седьмым»…