Милые чудовища

— Ну что я, своего кроленя не узнаю, что ли?! — перешел на повышенные тона гость.

— По мне, так они все одинаковые, — вновь на голубом глазу соврал Брут. — Какие ваши доказательства?

Судя по всему, доказательств у визитера не было никаких. И впрямь, не паспорт же заводить на кролика, да еще с фотокарточкой?

— Вот вы его на пол спустите, тогда и посмотрим, к кому побежит! — внезапно нашелся посетитель.

— Извольте! — Сэр Бенедикт без тени сомнения поставил кроленя на пол и даже отошел на пару шагов назад, чтобы ни у кого не возникло сомнений в чистоте эксперимента.

Купец, очевидно полностью уверенный в своей победе, тут же достал из кармана табакерку с зелеными квадратиками мозаики на крышке, открыл ее со всяческими предосторожностями, чтобы никому не было видно содержимого, и, низко наклонившись, поманил к себе зайца:

— А ну-ка, косенький, иди ко мне, маленький! Соскучился? Соскучился по дядечке?

Косенький не только не соскучился, но, кажется, чихать хотел на всех дядечек в мире разом, что тут же с удовольствием и продемонстрировал, после чего шмыгнул розовым носом, повел ушами и поворотился к гостю меховым задом.

— Мне кажется, он вас не узнает. Может быть, и вы обознались? — не без сарказма в тоне предположил сэр Бенедикт, присел на корточки и вдруг взял да и показал кроленю козу. Вот этой-то козой заяц заинтересовался пресильно, пригнул рожки и со всех пушистых лап бросился на криптозоолога.

Тот не растерялся, развел руки в стороны, будто готовился обниматься с собакой, и в таком вот положении подхватил не успевшего ничего сообразить кроленя, да еще, не обращая внимания на воинственное шипение, начал наглаживать зверя так интенсивно, что заячьи уши оттягивались чуть ли не до самого хвоста.

— Вот видите, как любит сидеть на руках! — торжественно возвестил Брут.

— Ах ты, тварь… — вдруг зашипел покрасневший до вишневого оттенка гость, но, увидев, что криптозоолог встает во весь свой немалый рост, добавил: — Рогатая!

— Глафира! — громко позвал сэр Бенедикт. — Тут нашего питомца тварью называют!

Со стороны кухни моментально послышался такой внушительный топот, что мужчины инстинктивно согнули колени и настороженно прислушались, будто охотники на африканском сафари, пытающиеся по звуку определить: носорог, буйвол или что-то похуже.

— Кто посмел?! — даже чересчур патетично вопросила Глаша, появившись в дверях гостиной со скалкой наперевес и в переднике, покрытом потеками чего-то красного (надо сказать, следы от неудачно булькнувшей подливы выглядели весьма устрашающе). — Не позволю нашего Кышуню обижать!

— Кышуню? — переспросил разом присмиревший гость.

И даже криптозоолог не удержался, поднял брови.

— Я пушистика Кышем назвала, — пояснила горничная, все еще воинственно глядя на незнакомца.

— А вашего кроленя как звали? — тут же нашелся сэр Бенедикт.

Елисей Викентич пробормотал нечто невразумительное и стал бочком протискиваться мимо Глаши по направлению к двери.

— Я так этого не оставлю! — уже смелее заявил он, почти добравшись до порога в прихожей, сам распахнул входную дверь и на крыльце столкнулся с лохматым оборванным пацаном, который прижимал перевязанной рукой к своему боку некую картонную папочку.

Столкновение было настолько неожиданным, а нервы Елисея Викентича столь взвинченными, что купец присел от испуга и схватился за сердце.

И пока наглый посетитель приходил в чувство, сэр Бенедикт подал серию странных невербальных сигналов: подмигнул мальчишке, постучал указательным пальцем себя по носу, а затем легко хлопнул ладонью по груди слева.

Мальчик тут же запричитал противным бабьим голосом, будто украденным у какой торговки на базаре: «Ой-ой, дядечка! Ой-ой, миленький! Только не преставься, за-ради бога! Я ж не хотел! Дыши, бедненький, дыши, родненький!» — и ну этого дядечку по бокам да по щекам хлопать.

Насилу Елисей Викентич отбился от такого помогальщика, почти кубарем скатился с крыльца и был таков.

— Ой! — тогда уже совсем другим голосом воскликнул мальчишка. — А позырьте, что этот пузырь обронил! Во растяпа!

В грязной ладошке посверкивала серебряная табакерка с зелеными квадратиками.

— Действительно растяпа, все время что-то теряет, то зайцев, то табакерки, — с удовлетворением подтвердил сэр Бенедикт. — Вот вам, Тимофей, рубль за честность. А находку позвольте сюда, ежели господин вернется, я, так и быть, передам.

Мальчишка с удовольствием обменял вещицу на монету.

— Он же ее сам и вытащил, да? — прошипел Калина Ипатьевич на ухо своему сопернику.

Модест Дионисович, все это время с живым любопытством следивший за разворачивающимся действом, досадливо шикнул на непонятливого, а когда купец вновь попытался что-то сказать, бесцеремонно накрыл его рот ладонью.

Сорванец тем временем отдал сэру Бенедикту не только табакерку, но еще и загадочную тонкую папочку, получив которую криптозоолог сильно обрадовался.

— Вовремя, очень вовремя! Анфиса Ксаверьевна, будьте любезны, загляните в мой кабинет, мне понадобится ваш совет! — крикнул он куда-то вверх и, поворотившись к гостям, елейным голосом попросил: — А вы, господа, обождите пока в гостиной, через пару минут я предоставлю нашу милейшую хозяйку в полное ваше распоряжение, и уж тогда можете сражаться за ее сердце сколько вашей душе угодно.

— С каких это пор вы со мной в чем-то советуетесь? — настороженно спросила домовладелица, заглядывая в кабинет.

— Да вот хотелось бы услышать женское мнение, — неопределенно взмахнул рукой иностранец и театральным жестом раскрыл перед Анфисой Ксаверьевной только что доставленную ему папку. — Я решил поменять здесь обои, заказал художнику эксклюзивный рисунок. Нравится? Не добавить ли позолоты? Что с вами? Вам нехорошо? Воды?

Домовладелица действительно начала хватать ртом воздух.

— Что это такое? — дрогнувшим голосом спросила она, отнимая у своего квартиранта папку.

— Я же говорю, эскиз моих будущих обоев. Заказал у очень известного художника. Вы бы видели его портрет с единорогом!

— Бенедикт, вы в своем уме?! — повысила голос до звона стекла в серванте довольно быстро пришедшая в себя домовладелица.

— Ну а в чьем же?

— Сначала рогатый кролик, теперь это?! — Женщина решительно ткнула содержимое папки под самый нос криптозоолога. Внутри лежал лист густо-синей бумаги, на котором светлой краской был изображен элемент орнамента, сплошь состоявшего из костей и даже полных скелетиков вымерших древних животных.

— Давно о таких мечтал! Аккуратно, не помните! Я уже и мануфактуру нашел, чтобы разместить заказ. — Сэр Бенедикт потянулся к папке, но Анфиса Ксаверьевна быстро отдернула руку.

— Да как вам в голову пришло такое самоуправство! — В голосе вдовы пророкотали раскаты грома.

— Отдайте папку, — мягко уговаривал ее Брут, подкрадываясь.

— Ни за что! — Женщина обогнула сэра Бенедикта по большой дуге, тем самым отгородившись от него письменным столом. — Я тут хозяйка или нет?!

Криптозоолог рванул за ней и будто бы случайно опрокинул подставку, на которой размещался спортивный инвентарь. Загрохотало так, что должно было быть слышно на другом конце улицы.

— Но я же снял эти комнаты! — вскричал Брут.

— Значит, должны жить по моим правилам! — Анфисе Ксаверьевне надоело бегать, и, достав из папки злополучный костяной орнамент, она порвала его прямо на глазах у своего арендатора.

На удивление, иностранец тут же успокоился.

— Ну вот и отлично. Подождем еще пару минут для верности.

— Чего подождем? — спросила сбитая с толку вдова, все еще сжимавшая в руках клочки бумаги.

— Эффекта от столкновения с реальностью, — непонятно ответил доктор и подошел к двери, прислушиваясь. — К счастью, у вас тут не очень толстые стены.

В гостиной было тихо.

Сэр Бенедикт осторожно приоткрыл дверь…

На диване все еще не расправилась вмятина, оставленная грузным седалищем Калины Ипатьевича, рядом с чайным столиком сиротливо валялась желтая перчатка Модеста Дионисовича, выроненная в спешке, но самих воздыхателей и след простыл.

С удовлетворением отметив, что скандал, устроенный Анфисой Ксаверьевной, имел нужный эффект, криптозоолог насмешливо пробормотал себе под нос:

— Ну вот, кажется, теперь это моя вдова.

Боттом первого теста

Воздух манил весной, призывно, неодолимо. Кролень чуть шевельнул розовым носом, отогнал щекочущий запах незнакомых цветов и в очередной раз боднул ближайшую стенку, с оттяжечкой проведя рогами по ее шероховатой поверхности. У этого двуногого гиганта стены были каменные, приятные, не то что у предыдущего.

Ушастого гостя сие обстоятельство радовало, потому что рога чесались все сильнее. Во-первых, росли. Во-вторых, слазила с них потихоньку нежная бархатистая чуть мшистого оттенка кожица, скрывавшая под собой гладкую костяную поверхность.

Кролень еще раз повел носом и почувствовал — зовут.

Двуногий, что привез невиданного зайца в Великороссию, звал своего невольного подельника «косым», что было даже не кличкой, а так, прилагательным. Другие ему подобные пытались имена давать, но ни у одного кролень не задержался настолько, чтобы начать откликаться.

Да и что в имени? Звали-то не по имени.

Зов был таким древним, что и не услышать его ушами, тянул, забирался в ноздри терпким ягодным ароматом. Где-то там, за пределами каменного дома, о который так звучно и приятно чесаться, была Она.

Рассказывал запах косому о хвостике нежной пуховкой, о розовых ушках, прошитых белым волосом, и мягкой шкурке в рыжеватых подпалинах. И рожки-то у Нее наверняка маленькие, аккуратные — такие в самый раз не для боя насмерть, а чтоб шаловливо ткнуть ими в бок приглянувшегося кавалера.

Без особых колебаний и раздумий (да и нечем там особенно было раздумывать под рогами) кролень начал выбираться из прекрасного каменного дома. Не заботило его ни то, что он слышал этот чудесный запах не в первый раз с того самого момента, как пересек на корабле бескрайние водные глади, ни то, что каждый раз не находил по этому запаху Ее, а всегда попадал в лапы к рыжему двуногому, который купил диковинного зверя на ярмарке в Дублине и доставил в Великороссию.

Временные хозяева, что называли его «удивительным подарочком», постоянно менялись, тот, что дарил со словами «дорогому другу и партнеру», оставался неизменным. Это странное обстоятельство не запускало абсолютно никаких мыслительных процессов в голове кроленя, как, впрочем, и в головах тех более интеллектуально развитых существ, от которых ценный дар впоследствии давал деру.

Целеустремленный заяц без колебаний проскакал по каменным ступеням вниз, едва успевая перебирать лапами, чтобы не покатиться кубарем.

Кухню за прошедшую неделю он излазил вдоль и поперек. И как тут не излазить, когда тебе в нос то и дело тычут капустным листом? Нет, кролень, конечно, и от такого угощения не отказывался, баловался помаленьку. Вот только настоящую добычу приходилось искать самому, не зря же ему помимо рогов природой были дадены острые клычки. Получивший кроленя в подарок важный седеющий двуног оснащение это отметил, восхитился, воскликнул: «Какой грозный саблезуб!» — и по странной человечьей логике тут же потребовал моркови для зверушки.

Если бы память кроленя фиксировала все эти незначительные мелочи, то на данном воспоминании он непременно бы горько вздохнул. Но поскольку мудрая Природа не наделила его этой бесполезной способностью, несущественного зверь не помнил, оттого и зла на двуногих не держал. А вот острый нюх и охотничий инстинкт в каменном доме пригождались не хуже, чем в лесу.

В первую же ночь кролень поймал мышь. Во вторую двух, а на третью мышей почему-то не стало, зато в кладовке обнаружился лаз наружу, в сад. Лаз был сделан для кухонного кота, но полосатого лодыря рогатый заяц, к своему сожалению, не догнал. «Лучше бы Федька за мышами так бегал», — сказал бы повар, если бы застал эту фантасмагоричную погоню, происходившую в тиши спящего дома.

С лазом сначала тоже вышло не совсем ладно: то рога не пролезали, то толстоватая меховая попа застревала. В конце концов кроленю повезло и он умудрился протиснуться геометрически правильно навстречу деликатесам в виде полевок, кротов и жуков. Жуки, впрочем, как и капуста, тоже были баловством, зато не только забавно хрустели на зубах, но и вдобавок шевелили лапками… У капусты лапок не было.

Вот и сейчас, пошипев для острастки на встретившегося кота (кот отвечал взаимностью), кролень выбрался наружу через лаз и, бодро отталкиваясь лапами от земли, поскакал к забору — там его уже ждали.

Стоило рогатому зайцу с превеликим трудом ввинтиться в щель между решеткой ограды, как его тут же вздернуло за уши в воздух. Кролень зашипел, но затем увидел уже знакомого ему двуногого с рыжей бородой веником и притих — этот хотя бы знал, что капуста и морковка не еда.

Хлопнула, закрываясь, металлическая коробочка, и манящий запах сладких ягод начал рассеиваться в воздухе. Кролень обеспокоенно повел носом, завертелся и услышал назидательное:

— Ну тише-тише ты, герой любовник. Послужи мне еще немного, и найдем тебе какую-нибудь крольчиху попушистей.

Рыжий, не особо церемонясь, запихнул кроленя под сиденье своей коляски, и ушастый покорно лег на пол, приготовившись к непродолжительной и такой уже привычной тряске.

На очередном повороте колеса замедлили свое вращение, скрипнули, качнулись, и до носа животного донесся новый запах, резкий и будоражащий. От неожиданности кролень вскочил на все четыре лапы, да так резво, что наподдал рогами по дну мягкого сиденья. Двуногий, восседавший сверху, вскрикнул и заругался, потирая седалище, но скорее от удивления, чем от боли.

Коляска остановилась.

А кроленю только того и надо: когда обрамленное рыжей бородой лицо заглянуло под сиденье с одной стороны, заяц оттолкнулся мощными лапами и выпрыгнул с другой прямо на мостовую.

— Куда! — возмутился двуногий и давай, дурак дураком, вместо того чтобы хватать зверя, по карманам себя щупать в поисках заветной коробочки.

Щелкнула и открылась серебряная крышка, вновь распространяя невероятный сладкий аромат. Но кроленю было уже не до него, только лапы сверкали в ночной темноте, потому как хоть и ведомо было рыжебородому, что мышей его питомец предпочитает капусте, но вот смысла жизни каждого самца человек явно еще не постиг.

А ведь в лесу любая даже самая мелкая тварь знает: сперва разберись с соперником — самку нагонишь потом.

Именно дух другого самца уловил зверь и, вздыбив шерсть на загривке, понесся воевать, так как до сего момента с полным правом считал себя самым пригожим и сильным кроленем на весь необъятный каменный лес.

Серьезно настроенный заяц пересек пустынную по ночному времени улицу, проломился сквозь две зеленые и одну деревянную ограду и, обнаружив произведенный кем-то до него подкоп, проник в небольшой каретный сарай.

— Кы-ш-ш-ш! Кы-ш-ш-ш! — взывал он к сопернику, грозно нарезая круги вокруг крытого возка.

Все призывы к бою были тщетны, трус не желал мериться силами.

Тогда кролень разбежался и, испустив еще более грозный клич, запрыгнул сначала на подножку, а затем и внутрь возка. Обшарив дно, зверь убедился, что соперник хотя и был здесь, но куда-то делся.

Пораскинув спрятанными под рогами мозгами, кролень забился под сиденье и лег, выжидая.

Разбудил его толчок, скрип двери, голоса и движение. Вжавшись еще глубже в угол коляски, кролень настороженно следил за тем, как возок вытаскивают из сарая и запрягают в него лошадь. Почти сразу сверху сел некто грузный в натертых до блеска сапогах.

За все это время из разумных существ присутствие в коляске кроленя заметила только лошадь… Повернула голову, попробовала воздух губами да презрительно фыркнула, не сочтя себе за угрозу.

Так и покатил заяц по улицам Князьгорода. Невольное путешествие оказалось весьма удачным, ибо меховой живот начал недвусмысленно урчать, а на голодный желудок много не навоюешь.

Коляска остановилась в глухом переулке перед зданием, из которого доносился весьма аппетитный писк. Уши кроленя тут же встали в охотничью стойку, и он едва дождался, пока двуногий седок спрыгнет на землю, а потом последовал его примеру, только шмыгнул не в большую дверь, а в крохотный зазор между амбарами, где происходило любопытное шевеление.

Буквально с разбегу кролень поймал двух толстых крыс (главным образом потому, что те бегали медленнее остальных) и, объевшись до вздутого мехового животика, снова завалился спать, с трудом протиснувшись в какую-то дыру, ведущую внутрь здания.

Запахи, сгустившиеся в пространстве, ему нисколько не мешали, даже наоборот, успокаивали. Не пахло весной, не манил никуда сладковатый аромат.

Пару раз заглядывали какие-то двуногие, но убирались сразу же, стоило им завидеть тень разбуженного кроленя. Заяц шипел на них лениво, не в воинственном смысле, а так, для острастки, чтобы не мешали честному зверю переваривать добычу.

Проснувшись под вечер, кролень обнаружил, что ни одной крысы в амбаре больше нет, погнался было за любопытствующим котом, но лишь умаялся и окончательно постановил, что сии твари для пропитания непригодны. Пришлось-таки вылезти наружу и изрядно побегать в лунном свете за разбегающимся во все стороны пискливым ужином. Еды в этом райском месте было такое изобилие, что кролень не чувствовал лап от счастья и уже был готов обосноваться здесь навсегда.

Мечты о сытном житье пошли прахом уже на следующий день, когда в амбар зашел высокий и черный тонконог. Тонконогих заяц не любил, ибо были они шустры сверх меры, да и по худым конечностям рогами не сразу и попадешь.

Этот к тому же выкинул вот какую штуку, вошел и самым возмутительным образом вызвал кроленя на поединок:

— Кы-ш-ш-ш! Кы-ш-ш-ш!