Милые чудовища

Брут пожал протянутую руку и сел в кресло, предварительно собственноручно налив себе чаю, так как домовладелица отлучилась на кухню проверить приготовления к ужину.

Модест Дионисович тоже сел, демонстративно покачал желтым ботинком, зверски зевнул, и его узкая холеная ручка не смогла прикрыть пасть, которой позавидовал бы не только светский лев. Заметив невольное восхищение в глазах иностранца, он истолковал его по-своему и вновь жемчужно улыбнулся.

— Извините, сегодня до шести утра не ложился, — сообщил он. — Пойдемте покурим?

— Я не курю, — равнодушно бросил криптозоолог.

— Так и я не курю, — многозначительно, с оттенком легкой угрозы ответил странный гость и вновь расцвел в великолепной улыбке.

Это сообщение, казалось, заинтересовало иностранца, и он с готовностью поднялся из-за стола, чтобы выйти в сад.

Как только двое мужчин скрылись из поля зрения окон гостиной первого этажа за кустами сирени, улыбка исчезла с лица Модеста Дионисовича бесследно.

— Это моя вдова, — тут же прошипел он, беря непрошеного жильца за нижнюю пуговицу атласного жилета. — Не смейте мешаться у меня под ногами.

Брут посмотрел на него сверху вниз, и теперь уже на его лицо наползла весьма ядовитая усмешка.

— Боюсь, что с моим ростом это физически невозможно.

— Да брось ваньку валять! Говорю тебе, это моя вдова, я ее уже второй месяц пасу!

— Зачем мне валять какого-то Ивана? И какое отношение это имеет к выпасу Анфисы Ксаверьевны, разве она овечка? Энд ай бег ё пардон, но на ней не написано, что она ваша.

— Это пока! Пока не написано!

— Ну так идите и напишите. — Сэр Бенедикт указал на дом. Для человека, не понимавшего или делавшего вид, что не понимает русских идиом, предложение было излишне образным.

— Слушай, друг, — белоснежная, словно императорский фарфор, улыбка вернулась на лицо франтика, — одолжишь пятьсот рублей? А я уж честь по чести и предложение руки, и свадебку… А ты тогда занимай этот флигель хоть целиком.

Бенедикт Брут в очередной раз призадумался.

— Ноу-ноу-ноу, итс импосибл, — наконец решил он, а затем неожиданно оттолкнул руку Хлыщева от своей пуговицы и, что еще более удивительно, приобнял ошеломленного Модеста Дионисовича за плечи. — Но вы, мой юркий друг, можете их заработать…

— Как? — тут же наклонился к нему бойкий воздыхатель Анфисы Ксаверьевны. Скорость, с которой он отреагировал на столь неожиданное предложение, заставляла подозревать, что получать деньги за сомнительные поручения ему не впервой.

— Мне нужен… — Доктор пощелкал пальцами, пытаясь подобрать нужное слово, но скоро сдался. — Гайд.

— Гад?! — вспыхнул оскорбленный до глубины души Модест Дионисович.

Брут еще пощелкал пальцами для улучшения памяти и словарного запаса — на этот раз упражнение помогло.

— Чичероне, — перешел он вдруг на итальянский, а затем в порыве внезапного озарения воскликнул: — Проводник!

— По Князьгороду, — понимающе кивнул белозубый франтик и перешел на какой-то особый, сиропный тон: — По злачным местам-с? Это можно. Знаем-знаем…

Сэр Бенедикт осмотрел знакомца Анфисы Ксаверьевны с осуждением.

— По местам, где собираются состоятельные граждане города, способные позволить себе мои услуги.

Модест Дионисович первым вернулся в дом к остывшему чаю. «Во избежание подозрений», — как сказал он пониженным тоном криптозоологу. Сэр Бенедикт же пару минут полюбовался почти распустившимися кустами сирени и только собрался уходить, как из-за этих самых кустов высунулась остроносая мордочка Матвея. Судя по здоровому румянцу на щеках, сын Анфисы Ксаверьевны пробыл в саду уже немало времени. А острый недетский взгляд говорил о том, что мальчик слышал большую часть нелепого разговора, состоявшегося между мужчинами.

— Я же говорил, что я забавный, — без тени смущения повторил ему сэр Бенедикт, ковыряя концом неотделимого от его персоны зонта только-только зазеленевшую клумбу.

— Я позволю вам остаться, если вы избавитесь от этих двоих, — очень серьезно объявил мальчик.

Криптозоолог не стал уточнять, каких двоих ребенок имеет в виду. Сэр Бенедикт задумался только на секунду, а затем протянул мальчику руку, унизанную перстнями.

— Дил.

— По рукам? — переспросил Матвей, налегавший в своем лицее все больше на немецкий, а втайне от маменьки изучавший идиш, армянский и еще пару северокавказских языков.

— По рукам, — подтвердил доктор, которого явно забавляла обстановка в доме, где ему довелось поселиться.

В недолгом вчерашнем разговоре Анфиса Ксаверьевна успела посвятить постояльца в суть своих материнских чаяний. Вдова пророчила сыну министерский пост. И сэр Бенедикт со свойственной ему проницательностью начинал подозревать, что зря.

Таланты мальчика лежали в той же сфере, в которой и таланты его прадеда, ловкого купца, все состояние которого так непрозорливо растранжирили дети. И если бы криптозоолог обладал еще и провидческим даром, то непременно сообщил бы своей домовладелице, что в грядущей через пару десятков лет войне Матюше предстояло стать главным фуражиром великоросской армии, а под старость лет и вовсе первым поставщиком императорского двора. Но пока он был всего лишь излишне смышленым и настороженным подростком, волею маменьки помещенным в дворянский лицей, и «торговля», которой занимался ребенок, имела более скромные масштабы.

— Позволю вам остаться, — передразнил сэр Бенедикт и иронически возвел глаза к небу, когда и Матвей скрылся в доме.

В гостиную англичанин вернулся как раз вовремя, чтобы предотвратить начало военных действий.

Купец второй гильдии, так бесславно ретировавшийся при водворении криптозоолога в дом, исполнил свое обещание и вновь явился пред светлы очи предмета своих воздыханий.

И теперь оба поклонника Анфисы Ксаверьевны сидели по разным углам дивана, как мальчишки-забияки, рассаженные гувернанткой. Хозяйка дома вновь отсутствовала, словно избегая обоих.

— Ну что вы любуетесь на меня, будто я барышня какая? — с ленивой претензией в голосе сказал Модест Дионисович.

Калина Ипатьевич не то чтобы любовался, скорее, пожирал своего соперника глазами.

— Стыда у тебя нет, бесеныш. Диверсию учинил и сидит нога на ногу.

— Что-что я учинил?

— Диверсию!

В этот момент и вошел сэр Бенедикт. Видя, что оба недружелюбных взгляда обратились на него, едва кивнул в знак приветствия и с неприкрытой насмешкой сказал:

— Не прерывайте свою дружескую беседу, господа. Я здесь исключительно ради чая, на общий разговор не претендую.

— Фи, Калина Ипатьевич, что-то от вас старческим маразмом повеяло. — Щеголь демонстративно помахал рукой перед носом.

Но купец уже смотрел на вошедшего, уютно разместившегося в кресле напротив таким образом, чтобы иметь наилучший обзор на предстоящую схватку.

— Вы криптозоолог?

— Нет, я просто испытываю извращенное удовольствие, приглашая в свой дом идиотов с опасными чудовищами, — ответил Брут, изящно наливая себе чай.

— Но Анфиса Ксаверьевна сказала… — затянул Калина Ипатьевич, растерянно хлопая яркими, по-детски синими глазами: всего повидал на свете купец, но с таким безжалостным видом сарказма сталкиваться ему еще не приходилось.

— Ну, раз Анфиса Ксаверьевна сказала…

— Так, может, съездим до моего амбара, а то мне этот злодей, — толстый указательный палец с квадратным ногтем ткнул в сторону Модеста Дионисовича, — туда какую-то пакость подсадил.

— Что?! — уже с настоящим возмущением вскричал франтик.

— Что-что, натурально подсадил! — И, повернувшись к сэру Бенедикту, купец начал старательно излагать свои доводы: — Зуб он на меня точит — это раз, амбар его батюшки прямехонько напротив — это два, а позавчерась ентого дармоеда как раз около и видали — это три.

— К отцу я ходил! К отцу! — ярился Модест Дионисович, вскакивая на ноги.

— А зачем? — прищурился его оппонент.

— Не ваше дело.

— Выходит, что очень даже мое…

— Бенедикт, съездите вы к этому амбару, — взмолилась появившаяся в дверях Анфиса Ксаверьевна, уже отчаявшаяся найти безболезненный способ выставить ссорящихся из своей гостиной.

— Я за выезд от пяти рублей беру, — невозмутимо сообщил криптозоолог.

Ехали на немного потертых, но крепких и вместительных дрожках Калины Ипатьевича. Тянула их не слишком красивая, двужильная лошадка, которая даже самый крутой склон брала не запыхавшись.

В хвост купеческому экипажу пристроилась верткая эгоистка Модеста Дионисовича. Франтик заявил, что не допустит, чтобы его доброе имя порочили в доме милейшей Анфисы Ксаверьевны.

Негоциант поминутно оглядывался назад, бурчал что-то в короткую бороду, но против такого сопровождения сильно не возражал.

— Я ж ее еще девочкой помню, — вдруг доверительно сообщил криптозоологу Калина Ипатьевич, когда они свернули с Пекарского переулка. — Из семьи хорошей, купеческой, толк в торговле и делах знает, с покупателями поговорить умеет, да не с простыми, дворянского звания тоже. И хозяйка ладная, чем моим дитям не мать? Я ж тогда по молодости к отцу ее в дом тоже хаживал, все присматривался, ждал, когда в брачную пору войдет. Да поди ж ты, недоглядел! Свел ее со двора офицерик какой-то плюгавенький. Ну и как не свести? Красавица, характер тишайший, говорит — словно горлица воркует.

На подобные поэтические сравнения сэр Бенедикт изогнул одну бровь, и дело было вовсе не в том, что в его собеседнике сложно было заподозрить такие бездны красноречия. Просто образ властной домовладелицы никак не вязался с расточаемыми в ее адрес комплиментами.

Калина Ипатьевич, ни на что не обращая внимания, продолжал править лошадкой и жаловаться на творящиеся в его жизни несправедливости пораженному слушателю:

— И ведь опять же уведет ее этот скалозуб, саврас проклятый. Льстивыми речами заманит. У самого за душой ни копейки. Ни кожи ни рожи, одна зубастость эта бесовая. Ишь, белизной сверкает, словно унитаз англицкого фарфору! — Довольный своей шуткой и проявленной эрудицией, купец заливисто рассмеялся, да так, что псы в соседних дворах подхватили.

Ехать оказалось не так уж и далеко, в амбарный тупичок, что по-за охотными рядами, по этой причине Калина Ипатьевич не вполне успел излить душу подозрительно притихшему криптозоологу.

Коляску оставили в самом начале тупика и дальше прошли уже на своих двоих. Сэр Бенедикт и Модест Дионисович, не сговариваясь, немедленно уткнулись носами в платки, ибо запахи вокруг стояли такие, что хоть топор вешай, хоть сам следом вешайся. Купец же ничего, лишь посмеивался в бороду.

— Ну ладно барин, белая англицкая кость, но ты-то, Модка, чего нос воротишь? Али не знаешь, откуда те деньги, на которые твоя кляча куплена?

— Кажется, мы на брудершафт не пили, — проворчал франтик, не думая отнимать от лица платка с изящно вышитой монограммой.

— Тухлые амбары это, — махнув рукой на соперника, пояснил Калина Ипатьевич. — Сделавшиеся духовитыми товары сюда переправляют, прежде чем за город вывезти. Генерал-губернатор наш в черте города закапывать воспретил и возить по дневному времени тож, вот и передерживаем здесь…

— Иногда даже слишком передерживаете, — прогнусавил Модест Дионисович.

— Цыц! А ты возы-то погоняй по ночному времени, потом рот раскрывай.

Подошли к одному из амбаров, и купец позвонил в колокольчик, приделанный прямо к стене, чуть в отдалении от широких двустворчатых ворот. На звон открылось окошко второго этажа, и оттуда показалось рябое лицо приказчика.

— Отворяй! — не слишком ласково гаркнул Калина Ипатьевич тоном, которым даже со своим ненавистным соперником себе разговаривать не позволял.

Приказчика словно сдуло, и уже через секунду он, как стрекозел, через ступеньку прыгал по шаткой деревянной лесенке вниз.

— Ах, мы за этим пришли? — сказал Модест Дионисович, зачем-то взял от стены ящик, не испугавшись запачкать перчаток, и забрался на него с ногами. Англичанин приподнял брови, но сообразить, в чем дело, не успел.

Приказчик отпер одну из створок нижних ворот, и зловоние накатило на стоящих плотной волной.

— Вот! — торжественно провозгласил Калина Ипатьевич.

— Я бы не стал настолько гордиться антисанитарным состоянием собственного склада, — придушенно пробормотал криптозоолог, еще сильнее уткнувшись носом в платок.

— Крыс нет! — обиженно вскричал купец.

— Вам мало этого амбре? Вы хотите, чтобы там были еще и крысы?

Калина Ипатьевич в сердцах плюнул и жестом приказал открыть дверь соседнего сарая. Стоило только створке распахнуться, как наружу вместе со зловонием хлынул серо-шерстистый поток. Вспугнутые звуком и светом, разбегались и пищали крупные упитанные грызуны.

Модест Дионисович весь как-то подсобрался на своем ящике и даже попытался стоять на одной ноге, будто это могло обеспечить ему большую безопасность.

— Это все, конечно, очень занятно, но при чем здесь я? — резонно спросил криптозоолог, концом зонта отпихивая от своих туфель особо ретивых обитателей сарая, но скорее из заботы о чистоте, чем от отвращения.

— А то, что чудищу он нам подложил! — Торговец ткнул пальцем в соперника.

— Да зачем мне это надо? — вполне искренне возмутился Модест Дионисович, осторожно, чтобы не запачкать желтых ботинок, слезая с ящика, ибо демонстрация была окончена.

— Отвлечь меня хочет от милейшей Анфисы Ксаверьевны! — Плотный кулак купца погрозил в сторону франта.

— Во-первых, у милейшей Анфисы Ксаверьевны есть милейшие глазки, ради победы мне надо было вас оставить, а не удалить, — с растяжечкой начал обвиненный. — А…

— А во-вторых, — перебил его криптозоолог, — с чего вы взяли, что там чудовище?

— Приказчики что-то странное видели… Аким, неси кота! — вновь не своим голосом заорал купец.

Шерстяное мяукало было изловлено и доставлено сию же секунду. Видимо, ветеран дворовых битв пригрелся где-то неподалеку на солнце. Калина Ипатьевич без колебаний перехватил у приказчика полосатого забияку за шиворот и попытался затолкать в сарай, где не было крыс. Кот сопротивлялся неистово, будто знал об этом строении нечто такое, что заставляло его биться за свою жизнь.

— Вот!! — еще более торжественно объявил хозяин злополучного склада.

— Если бы меня тащили за шкирку, я бы тоже туда не пошел, — резонно возразил Модест Дионисович.

Оба поклонника Анфисы Ксаверьевны обменялись концентрированными взглядами, после чего купец поднес кота ко второй двери, и Васька со всех четырех лап скрылся внутри, только бы отвязаться от ополоумевшего негоцианта.

— Вот!! — в третий раз объявил Калина Ипатьевич.

— Интересно. — Криптозоолог покрутил зонт в руках и с любопытством сунул голову в сарай, несправедливо обиженный грызунами. — Кого же это боятся и кошки, и крысы?

— Не просто крысы, — поправил его делец и со странной гордостью пояснил: — А наши крысы! Ничто их, заклятых, не берет, ни кошки, ни отрава. Бахметий Поливаныч вон недавно из заграничного путешествия англицкого сеттера привез, дак и тот заскулил, стоило ему внутрь сунуться. А тут на тебе, раз — и пропали! Знать, чудовище страшное там завелось, ненасытное…

— А люди-то что видели?