Помоги проекту - поделись книгой:
Повести
Слово о земляке лучше всего начать с портрета писателя, с того, каким он запомнился по встречам.
Юрий Николаевич Либединский держался всегда просто, чувствовал себя немножко смущенным тем вниманием, какое оказывали ему там, где он появлялся. И эта простота только подчеркивала обаятельность писателя, умевшего быть с людьми общительным, быстро находить пути к их сердцу.
Большой выпуклый лоб, смеющиеся глаза, улыбка, освежающая приветливое и доброе лицо, располагали к откровенному разговору даже незнакомого человека. Его резко выделяла из окружающих благородная седина волос. Голова Либединского, будто вырезанная из чистого белого мрамора, была не только эффектна, но и красива.
Юрий Николаевич разговаривал всегда спокойно. Казалось, он беседует задушевно с двумя-тремя своими друзьями, или знакомыми, хотя его с интересом слушала большая аудитория. Он часто улыбался, согревая собеседников теплым взором добрых глаз. И невольно хотелось рассказывать обо всем, что было на сердце, ибо знал — будет протянута рука товарища и друга.
Имя Юрия Николаевича особенно близко уральцам. Он один из первых комсомольцев Челябинска. Тогда организация называлась еще Союзом учащейся молодежи «III Интернационал».
Он один из первых журналистов Урала принял крещение газетчика в «Известиях Златоустовского совдепа». А когда к городу подступили колчаковцы, молодой комсомолец по велению души и сердца сменил перо на винтовку, стал рядовым бойцом Красной Армии, прошел с боями победный путь от Урала до Сибири.
Враг разгромлен. И Либединский вновь возвращается в родной Челябинск. С мужеством закаленного бойца он берется за перо, чтобы рассказать в своих книгах, как «претворяются в жизнь великие мысли Ленина, как осуществляется творчество масс, созидающих социалистический строй».
Жизнь революционного Урала дает Юрию Либединскому главную тему его первых произведений. Это были самые сильные, яркие и незабываемые впечатления от встреч с челябинскими большевиками, с командиром сводного Самаро-Сызранского отряда В. К. Блюхером, от рассказов комиссара Ивана Малышева.
Так, в молодую советскую литературу приходит Юрий Николаевич — один из первых писателей, стоявший у ее истоков. На полках массовых библиотек появляется его первая повесть «Неделя». Ее сразу же замечает критика. В челябинском журнале «Сдвиг» рецензент Д. Кожевников пишет:
«Ценность повести т. Либединского тем главным образом и определяется, что здесь все строго реально, все изумительно правдиво. Действительная жизнь, действительные люди… Яркий кусок революционного быта выхвачен художником и талантливо вложен в художественные образы».
В первом номере журнала «Сибирские огни» В. Правдухин отмечает, что «Неделя» — самое радостное явление в нашей молодой литературе, и подчеркивает, что Ю. Либединский «никогда почти не отступает от искренности и всегда свое слово держит в прикосновении к тому, что претворяет его в трепет живых, человеческих переживаний». Самым сильным местом в повести критик считает письмо чекиста Сурикова, в котором автор сумел показать мужество героя.
Проходит еще три-четыре года. «Неделя» переводится на языки братских народов нашей страны, выходит на французском языке как одно из самых значительных произведений русской литературы. В начале 1927 года в газете «Юманите» появляется статья Анри Барбюса, расценивающего произведение нашего земляка как правдивую повесть о новом типе людей-коммунистов, рожденных Великой Октябрьской социалистической революцией в России, произведение большого идейного значения, помогающее воспитанию революционеров-борцов за новую жизнь народа.
— «Неделя» Либединского — одно из значительнейших произведений русской литературы — стало достоянием нашей литературы, — говорит Анри Барбюс и особо отмечает, что «одновременно с этим в нее проникает новый тип человека: тип подлинного революционера, героически совершавшего своим умом и своими руками революцию, и который еще более героически отстаивает ее повсюду».
Юрий Либединский сумел показать сложный образ коммуниста-борца. Повести «Неделя» и «Комиссары» стали популярнейшими книгами не только в нашей стране, но и за ее рубежами, как «Разгром» А. Фадеева, «Правонарушители» Л. Сейфуллиной, «Мятеж» и «Чапаев» Д. Фурманова, «Цемент» Ф. Гладкова, «Гидроцентраль» М. Шагинян, «Железный поток» А. Серафимовича и другие лучшие произведения новой пролетарской литературы.
В повести «Комиссары» еще глубже развивается главная тема писателя. Ю. Либединский показывает борьбу за воспитание коммуниста в условиях новой экономической политики, когда от каждого партийца требовалось ясное понимание новых задач, выдвинутых Лениным в период перехода от военного коммунизма к совершенно новому этапу дальнейшего развития в мирных условиях.
Трудностей встретилось много. Они, прежде всего, заключались в преодолении партийными кадрами идейной и психологической ограниченности в понимании новой политической задачи, связанной с переходом к нэпу. Это очень ярко раскрывается в высказываниях героев на партийном собрании, посвященном обсуждению нэпа. Их мысли и ошибки были близки многим коммунистам той поры. И опять-таки в работе над этим произведением писатель широко использовал личные наблюдения и впечатления, свой опыт работы начальником учебного отдела Екатеринбургских окружных военно-политических курсов.
В «Комиссарах» представлена большая галерея портретов коммунистов — людей разных биографий, возрастов и характеров: бывший военспец Арефьев и интеллигент Миндалов, крестьянин Лобачев и старый рабочий Злыднев, командующий военным округом Гордеев и начальник политуправления Розов, совсем молодые политработники Васильев, Кононов и другие. По-прежнему в центре внимания писателя образы партийцев, показ их мироощущения, революционной борьбы в условиях мирного строительства социализма.
Герои «Комиссаров» видны, как живые люди. Читатель узнает не только их биографии, но и духовный мир каждого. Перед его глазами большой коллектив. И писатель умело показывает мир этих людей, их интересы и запросы, продиктованные различными характерными обстоятельствами. Он сопоставляет Лобачева и Смирнова, Коновалова и Дегтярева, встретившихся впервые после грозовых лет гражданской войны на курсах военных комиссаров. Характеры их раскрываются в последовательном развитии и психологическом показе. И та конкретность, убедительность, с какой художник рисует эти образы, лишь подчеркивает реалистическое мастерство писателя, прокладывавшего вместе с другими пролетарскими писателями пути развития советской литературы.
К произведениям «Неделя» и «Комиссары», написанным на уральском материале, примыкает и как бы сливается воедино с ними книга Ю. Либединского «Воспитание души», созданная в последние годы его жизни. Это воспоминания, написанные о самом родном и заветном — Урале и уральцах, с которыми связана боевая и незабываемая юность писателя. Произведение от начала и до конца пронизано беллетристическими элементами, и в нем очень трудно уловить порог документальности и художественности: то и другое настолько близко соприкасается, что представляется единым целым; мир действительный и вымышленный органичен и кажется созданным из одного и того же художественного материала.
В новом произведении Ю. Либединскому удалось ярко и убедительно показать, какой отзвук в душе юного героя и окружающих его людей нашли русско-японская война, революция 1905—1907 годов, первая мировая война, Февральская революция и Великий Октябрь, гражданская война и деятельность первых Советов на Урале.
Юрий Либединский воскрешает имена, уважаемые уральцами, тепло и задушевно рисует образы руководителей челябинских большевиков — Дмитрия Колющенко, Самуила Цвиллинга, Евдокима Васенко, братьев Елькиных, Василия Блюхера. Он показывает, как труден был путь уральских большевиков.
В книге во весь рост встает молодость Советской страны, открывшей новую форму государства, отвечающую лучшим чаяниям народных масс. Шаг за шагом читатель прослеживает жизнь автора-героя, рост его кругозора, возмужание. Сначала он в рядах тех, кто связан с Челябинским союзом учащейся молодежи «III Интернационал», потом после боев с колчаковцами — большевик.
Нельзя без волнения читать страницы четвертой части книги, названной «Солдатское воспитание», не ощутить переживаний автора, когда он впервые, поднявшись на первомайскую трибуну, от имени своих сверстников-учащихся реального училища произносит клятву о том, что будущая интеллигенция до конца пойдет с рабочим классом и трудящимся крестьянством и все силы отдаст строительству социализма.
А дальше — проверка этого обещания в боях с оружием в руках, первый выстрел из винтовки по врагу и школа воспитания в человеке мужества, закалка верности намеченным целям. И когда Либединский на одном из привалов говорит старому бойцу, златоустовскому рабочему, ветерану революции, что Урал хорош, тот с достоинством поправляет:
— Не только Урал наш хорош, вся земля прекрасна! И вы, молодые, еще увидите, как человечество вступит в полное обладание всей планетой…
В разговоре с другим бойцом Либединский заявляет, что он станет писателем и изобразит всемирное братство народов и гармонию труда и природы…
— Хорошую цель ты поставил себе, — отвечает ему опытный боец и говорит, чтобы он никогда не забывал о борьбе за счастье народа, и добавляет:
— Ты будешь книги писать, а я останусь в Красной Армии охранять труд и счастье мирных людей…
Мысли автора о пагубности войн, об интернационализме и пролетарской солидарности, о великой всепобеждающей любви к Родине, о дружбе народов, о борьбе за мир, за освобождение человечества от пут угнетения и рабства не утратили своей актуальности и злободневности и сейчас.
Книга «Воспитание души» адресована молодому поколению советских людей, но ее с интересом читают все, кому дорого слово правды о революционном прошлом. Дядя Костя — боец и коммунист автопарка Пятой армии, рекомендовавший автора в партию, напутствовал:
— Ты вот что запомни. То, что было с тобой до сегодняшнего дня, это было одно, а то, что будет с тобой сейчас, это другое. Раньше ты был папин-мамин, а теперь ты принадлежишь партии. Учись сам и учи других!
Так пришла зрелость к герою книги, так завершилось воспитание его души, сформировались прочные убеждения и идеалы, вырабатывалось мировоззрение человека, ставшего сначала комсомольцем, а потом коммунистом.
Творческое наследие писателя велико, Юрием Либединским написаны повести «Рождение героя», «Накануне», «Гвардейцы», «Пушка Югова», «Поездка в Крым», романы «Горы и люди», «Зарево» и «Утро Советов», десятки рассказов, очерков, воспоминания о современниках, пьеса «Высота» и множество статей на самые животрепещущие темы. Не все написанное выдержало проверку временем и вошло в ее золотой фонд, но лучшими произведениями писателя мы вправе гордиться.
Последним произведением писателя, опубликованным после смерти Юрия Николаевича, является повесть «Дела семейные», рассказывающая о событиях, свидетелем которых он являлся. Это как бы последний разговор писателя с читателем о том, что волновало, о чем он не мог не рассказать, как наш современник и художник.
Произведение будит в читателе активную мысль, не оставляет равнодушным к поступкам и действиям героев. Писатель ведет за собой читателя и без назидания, силой художественной убедительности, заставляет поверить рассказанному.
Повесть написана как бы кровью сердца самого автора.
Читая повесть, чувствуешь, как неотделим ее автор от героев, как он органически слитен с ними. Оттого и герои произведения правдивы и искренни. И читатель не может не быть благодарным писателю за такую книгу, укрепляющую веру в незыблемость правды.
Урал всю жизнь был близок и дорог писателю. Дела уральцев нашли отражение в поэме «Серый Патфиндер» — о разгроме колчаковщины в крае, опубликованной еще в 1921 году в литературно-художественном сборнике «Огниво», вышедшем в Челябинске. Это острое сатирическое произведение, изобличающее белогвардейцев и их вдохновителя Колчака. Уральцы показаны в повестях «Неделя» и «Комиссары», в автобиографическом произведении «Воспитание души» и даже в повести «Дела семейные», где автор заставил своих героев в годы эвакуации побывать на Урале.
Урал является родной землей, взрастившей писателя. В своих записях, названных «Связь времен» и давших название большой книге, сделанных во время последней поездки на Урал, Юрий Николаевич, задумываясь о прожитом, сказал:
— Нерушимо цельна связь времен нашей эпохи, святой кровью и благородным трудом скреплена она. Это с особой остротой ощутил я, побывав на родном Урале. Я счастлив, что живу в эту эпоху…
Эти душевные слова мог сказать человек не только благородный в самом широком смысле, но, прежде всего, партийный, горячо преданный своему делу. А делом жизни Юрия Либединского была литература, честное и правдивое служение художника своему народу.
НЕДЕЛЯ
ГЛАВА ПЕРВАЯ
В просветы перламутровые между сырых недвижных куч облаков синеет радостное небо. Три дня солнечна была весна, ручьи ломали сугробы и несли их за город, к реке; улицы стали шумны и грязны. А на четвертый день весна задремала, положила голову на колени и сидя уснула где-то на далекой лесной поляне, и только один раз, к полудню, солнце улыбнулось земле и снова ушло за недвижные тучи. Но весенняя радость осталась. Стояла она позади всего, словно солнце за серыми, синими и бело-лиловыми облаками, что часами висят над землей, как серые мокрые камни.
Если мимо заборов и домишек окраины, скользя в липкой глине, подняться на бесснежный от солнца пригорок, где лежит одинокий обветренный камень, и потом оглянуться назад, то увидишь: внизу, под пригорком, широко, до самой реки, кварталами серых домов деревянных лег маленький город. Не видно людей: похоже — все спят, лают собаки, по-весеннему звонко кричат петухи. На широких улицах, на мелких проулках мерцают остатки последнего снега. Мало двухэтажных домов, но много церквей. Одинокая труба завода льет в небо бесконечную ленту черного дыма, и далеко за городом падает пепел в сугробы.
Приземистая пыльно-серая каланча надтреснуто шлет в пасмурную тишину один за другим пять мерных ударов, и две тихие минуты спустя в ответ с колокольни летят певучие звоны, долго кружатся в воздухе и далеко падают за городом в сырой туман деревень.
В этот час, незаметно простой, когда солнце матово-белым пятном далеко ушло от полудня, к зданию цирка, на широкую площадь, собираются люди; идут вдоль низких заборов по рассыпчатым снежным тропинкам, по пустырям, где из-под сугроба торчит прошлогодний, засохший репей, переходят через улицы, залитые весенней грязью, идут по врезавшимся в землю тротуарам. Спешат, встречаются, здороваются, улыбаясь друг другу, мужчины и женщины, чаще молодые, чем старые, в серых шинелях, в поношенных черных и синих пальто. Различны улыбки, глаза, движения, походка, и все же во всех что-то сходное есть, словно идут они навстречу далекому утреннему солнцу, которое всех их освещает своими лучами.
В цирке тихо весь день, и большие серые крысы бесшумно скользят по сумрачной желтой арене. Но вот во всю ширь открываются широкие входные двери, на которых висят лохмотья старых афиш: о чем-то невозвратно прошедшем говорят их оборванные, несвязные слова… В цирке стало светлее, и люди, струйками растекаясь по цирку, по местам, что все выше и выше горкой идут от арены, наполняют здание сдержанным шумом шагов, голосов.
За круглым столом, что стоит посередине арены, показались два человека. Со всех сторон отдельные голоса бросают им фамилии, и вот волей сотен протянутых рук на середину арены выходит товарищ Климин. Он в солдатской шинели. Мягко-расплывчаты в полусвете цирка черты его лица. Под спокойно-внимательным взглядом его глаз все затихает, и Климин говорит:
— Товарищи, объявляю собрание горрайона РКП открытым. На повестке дня — доклад предсовнархоза об экономическом положении края. Возражений нет? Слово товарищу Зиману.
Глуше и тише становится в цирке, и собрание многоглазый свой взгляд устремляет на другого, того, что тоже стоит посередине арены и нервной рукой мнет листочки бумаги.
Негромко и глухо, повышая голос на цифрах, на пудах хлеба и саженях дров, на числе паровозов и крупных денежных суммах, на количестве дней и недель, делал Зиман доклад. Но все слушали жадно, все понимали: речь идет о хозяйстве, топливе, пище, и вопросы, вопросы стаями белых бумажек плыли на стол президиума.
Рассказывал Зиман о том, что город — вдали от больших магистралей и со всей Россией соединяет его пятисотверстная ветка. Край безлесен, каменного угля своего добывается мало, и дорога почти перестала работать. Год был неурожайный, и, если не подать семян к посеву, голодать будет и город и край.
Чтобы перевезти семена, нужно топливо. Оно заготовлено в Нижне-Еланском уезде, в горах, по железной дороге, верст за двести отсюда. В неделю его сюда не доставить. Срыв грозит посевной кампании. И докладчик призывал к стойкости, но слова его были бессильны.
Рабочие и красноармейцы взволнованно шли на середину арены; связанные непривычным вниманием людей, они все же говорили свои неуклюжие речи и укоряли Зимана. Соглашались: надо стойко держаться. Сидеть сложа руки — не значит быть стойким, и они искали выхода. Но каждый оратор возражал предыдущему, хотя и говорили они об одном.
А Зиман перестал записывать возражения; сердито дергал он головой, и его больше всего раздражали те, что видели выход. Зиман не видел его и сердито шептал: «Демагогия, митинговщина!» Ораторы не успевали сказать собранию о планах спасения, говорили о каких-то деталях, о том, что откуда-то «пилы можно достать, топоры…» Собрание уже волновалось, раздавались выкрики с мест и звонки председателя. Но вот вышел один — сутулый, с квадратной большой головы снял он старый синий картуз и показал высокий лоб с поперечной морщинкой.
— Слово товарищу Робейко, — сказал председатель.
И собрание старалось затихнуть, чтобы услышать негромкую речь.
Ведь Робейко нельзя говорить: у него горловая чахотка. Он давно уже понял: беспомощен Зиман и не видит исхода там, где многие видят, но не могут назвать. И досадовал он: зачем на большое собрание вынесли этот доклад? И все ждал, что назовет кто-нибудь этот выход и избавит Робейко от лишних страданий. Ведь Робейко нельзя говорить, звуки рвут его больное горло. А сказать нужно всего несколько слов, и у всех посветлеют лица… Тихим голосом, боясь разбудить боль, что дремлет сейчас глубоко в гортани, начал он говорить… Люди страдальчески вытягивали шеи: ничего не было слышно; и Робейко решился: голос словно сделал прыжок — и все услышали каждое слово, и благодарны стали лица у всех. Но каждое слово острым обломком стекла поднималось до самой гортани и рвало ее…
Он говорил, что Зиман рассказал собранию правду и за это не надо его упрекать. Правду создал не Зиман. Он сказал об угрозе, и за это спасибо ему. Но не нужно теряться. Нужно оглядеться кругом, и выход найдем. Спокойно, хладнокровно оглядеться. Наша сила — в спокойном изучении и в решительном действии.
Выход есть, многие видят его, но не умеют о нем рассказать. Зацепка вся в топливе — ясно. Немного топлива для паровозов — и сейчас же можно везти из Нижне-Еланска дрова. А будут дрова, сумеем в неделю доставить семян для посева. Топливо — основа всего, нужно добыть несколько сотен кубов дров… Откуда добыть?
Ясно. В городе много садов. Нет слов, обидно вырубать сады. Что же, и эту утрату засчитаем за Антантой… А все же садов не хватит. Но за городом, верст за двенадцать, у монастыря, вон там, есть лес. Это — дрова, их ведь хватит вполне. Неделя — и топливо из Нижне-Еланска будет здесь, и начнем подвозить семена. Но нужно все делать решительно и скоро. Взять топоры и пилы. Встать впереди всех трудящихся. Принудить лодырей и буржуазию. Привлечь Красную Армию. Только не медлить: две недели — и семена будут здесь, месяц — и пашни будут засеяны… Придет время — поднимутся новые леса, новые сады…
Речь его прервалась сухим, отрывистым кашлем. Минуту-другую Робейко кашлял, и люди напряженно молчали и только вздыхали, то один, то другой…
А маленький город под облачным небом словно уснул тяжелым послеобеденным сном. В каждом доме цветет на окнах герань, и на листьях ее лежат цветы, похожие на синих и розовых мух. О, как много этих серо-деревянных коробок, — улица за улицей тянутся они, — как тесно и душно в каждой из них! В переднем углу тускло блестит икона, а на маленьких столиках, что накрыты нитяными скатертями, лежат бархатные альбомы. На кухнях грязно, по стенам бегут тараканы, и мухи уныло звенят на оконном стекле.
А жизнь людей, что живут в этих тесных домах, похожа на серый день сентября, когда мелкий дождь монотонно стучит по стеклу, а в окна сквозь стекла, покрытые каплями, виден серый забор и рыжий теленок, бредущий по грязи. Каждый день хозяйка дома рано утром доит корову и с корзинкой идет на базар, а потом на кухне после обеда моет жирную посуду.
Мужчины ходят на службу, чем-то торгуют, ремесленничают, каждый поодиночке, в темных клетушках.
Старухи по воскресеньям, туго заправив волосы под платки, в лиловых, черных и синих платьях бредут к церкви.
В этот час, когда скорбно летает над городом звон колокольный, зовущий к великопостной вечерне, идет прогуляться Рафаил Антонович Сенатор.
Живет он в двухэтажном каменном доме. В нижнем этаже там — аптека.
Реквизировали аптеку… Сняли вывеску, черную, золотыми буквами ласково зазывавшую: «Христорождественская аптека — Р. А. Сенатор», и вместо нее с красной доски резко кричат черные буквы: «Здравотдел. Коммунальная аптека № 1».
Стоит Рафаил Антонович на песчаном пригорке, свою злобу и ненависть шлет он безмолвно в сторону цирка, где идет непонятно-враждебная жизнь. Маленький, толстенький, в сером пальто и в потасканной шляпе с двумя козырьками спереди и сзади (называют такие шляпы «здравствуйте-прощайте»), он долго стоит на пригорке. Из-под шляпы поблескивают злобные карие глазки, а когда он повертывается и медленно уходит во двор, то из-под заднего козырька виден кусок жирной, красной шеи, а на ней много коротких седых и черных волос. Он помогает жене по хозяйству: с одышкой рубит дрова, выносит помои корове, а когда жена ее доит, он молча наблюдает, как белая струйка бежит из-под пальцев в молочно-смуглую пену… И мерный звук доения, мирное хрюканье свиней за перегородкой, душистый запах уютного полутемного хлева — все это успокаивает его, и он сообщает жене:
— Я у Ханжиных был, у них брат из Тулы приехал. Говорит, что «им» скоро конец, поляки хотят воевать и в Крыму нашелся один барон…
— Дай бог милосердный, — шепчет жена, и Рафаил Антонович ходит взад и вперед по двору, заложив руки за спину, и привычно подсчитывает количество бревен, оставшихся еще от постройки дома, — боится, как бы их не украли.
Но когда глубоко затаивший весеннюю радость серый, облачный день завершается алым закатом и солнце, растопив облака, последнее золото вечерних косых лучей дарит земле и уходит куда-то за дома, за леса и поля, за желтопесчаный пригорок и нависшие над закатом облака встревоженно радуются чему-то минутному, улетающему и провожают солнце трепетом поющих тонов, — в это время по лестнице темной, мимо ватерклозета и помойной лохани, скорее к себе, в свою комнату, бежит Рафаил Антонович и стонет от одышки.
Ведь в этот алый час заката из цирка вылетает «Интернационал» и мощью сотен голосов гордо несется над городом к вечернему солнцу, и сейчас вернется Робейко, что занял комнату в доме Рафаила Антоновича. Не любит Рафаил Антонович встречаться с Робейко и боится его.
А Робейко порой тоже порывался запеть, но кашель мешал, и он молча смотрел, как поют товарищи. Яркие коричнево-красные пятна горели на его щеках, и его худое лицо с небольшими серыми глазами, такого же цвета волосами и со складкой мужественной уверенности у рта тоже пело. В такт песне он ударял ногой и неслышно шептал грозные слова гимна.
А после собрания, выйдя почти последним из цирка на воздух, увидел он небо и молчаливо и грустно гаснущие облака на закате, четкие крыши и трубы и большие купы деревьев и хотел с наслаждением глубоко вздохнуть, потому что с весенних полей дул мощный, спокойный ветер и нес с собой запах талого снега, пробивающейся травы, проснувшейся земли и еще чего-то, что хочется вдыхать во всю ширь своих легких. Но кашель опять стал терзать его горло. В глазах потемнело, пропала куда-то радость ранней весны, и он почувствовал только, как ветер насмешливо и ласково поцеловал его горячее, вспотевшее лицо.
Потом припадок кашля кончился. Замотав шарф на шее, Робейко направился на собрание укома и видел, как над замирающим закатом зажглась вечерняя звезда, и мысль о близкой смерти вдруг пришла ему в голову. А хотелось работать, радоваться солнцу и жизни.
Он усмехнулся этим неожиданным мыслям о жизни и смерти, о природе и весне, и они сменились быстрым потоком цифр, доказательств, возражений. Робейко шел быстро, ломая хрустальные льдинки на лужах.
ГЛАВА ВТОРАЯ
Под спокойным светом электрической лампы в кабинете, уставленном мебелью дубовой, началось заседание укома. Робейко сделал краткий доклад о плане заготовки дров. Но его слушали плохо, переговаривались, пересмеивались. После целого дня утомительной, нервной работы приятно было увидеть лица товарищей. И казалось порою Робейко, что слова его гаснут, как искры, упавшие в воду. Никто не поддержал его предложений, а Зиман потом доказывал долго, что несостоятелен весь проект, что распутица помешает подвезти дрова к железной дороге, что не хватит пил, топоров и подвод…
Потом возражал Караулов, военком бригады, старый казак, партизан. Смугло-желтое лицо его, окаймленное жиденькой бородкой, было скучно и пренебрежительно. Клубы дыма пускал он из трубки и бормотал глухим голосом:
— Робейко собирается заготовлять дрова в монастырском лесу силой батальона войск ВЧК. А я батальон за двенадцать верст от города увести не позволю. За охрану города я отвечаю, а разве тебе не известно, Робейко, что беляки после разгрома разбежались по всему краю, на кулацких хуторах и атаманских заимках пережидали зиму? А теперь весна, самое беспокойное время. Без красноармейцев монастырского леса не вырубить. На мобилизованных буржуях да советских служащих далеко не уедете.
И Робейко цифрами из записной книжки отвечал Зиману и, повернувшись к Караулову, хрипел о том, что нет исхода иного, что раз революция требует… Стало быть, рисковать нужно.
— Рискнешь — возьмут белобандиты город, перебьют коммунистов, на несколько месяцев отрежут край от центра, — раздельно, негромко, но слышно для всех говорил Караулов, а потом, повышая голос, кричал сердито: — Да что ты, Робейко, блажишь? Ведь то, о чем я говорю, — это не шутки. Спроси вон у Климина, он, как предчека, обо всем этом знает.
А Климин молчал, мечтал о чем-то; глаза его были веселы и нежны. Услышав свою фамилию, вздрогнул, и мечты его рассеялись. С бессознательным раздражением слушал он Робейко, который снова взял слово. И Климин вполне соглашался со спокойными возражениями Зимана, с грозными предостережениями Караулова, и все, о чем говорил Робейко, казалось плодом его болезненного возбуждения.
— Напрячь нужно волю, чтобы выйти из тупика, иначе… полей не засеем!
И, закашлявшись, в темноту окна указал Робейко рукой. За нею Климин последовал взглядом, глянул ночи в глаза. Просто и строго смотрела она в комнату. И Климин представил себе темную ширь этого раздольного края, покрытого тихим пологом ночи. Поля, пробуждающиеся под побуревшими сугробами, поля, ожидающие сева; мужиков, что в погожие дни собираются у завалинок и толкуют о погоде, об урожае, а потом вспоминают, что пусто в амбарах, что нету семян, расходятся молча и ждут помощи, обещанной городом. И понял вдруг Климин, почему так горит и трепещет Робейко, понял: «нету другого исхода», и сразу проснулся практический, четкий рассудок его, зорко охватил весь проект, мысленно Климин представил себе весь путь его выполнения, и звонким, сильным голосом поддержал он Робейко.
Робейко отдыхал, откинувшись в мягком кресле, и с улыбкой кивал головой, слушая Климина, который сразу обрушил на Зимана практические предложения, и когда голосовали, то только один Караулов «против» поднял свою большую, сильную руку с обезображенными от обмороза кривыми пальцами.
Сейчас же после заседания укома собрались Климин, Робейко, Караулов и Зиман — комиссия, выбранная для проведения в жизнь проекта заготовки дров.
Завтра под руководством комиссии, волею партии, начнется работа!
Поделиться книгой: