Мы живем рядом

Смотри, какой веселый конь Запряжен в тонгу[6] — легкий станом; Скорее сахар на ладонь, Пускай тряхнет своим султаном, Пускай копытом стукнет он, Чтоб ленты в гриве задышали, Всех бубенцов раздался звон, Пестрей кашмирской пестрой шали. Потом на тонгу, в добрый путь, Где все не так, где неизвестней. И мы помчим куда-нибудь, Куда-нибудь — в рассказ иль в песню. Чтоб этой дружеской земли Поэт сказал с улыбкой брата: «Они веселье принесли, Страны счастливой делегаты!»

Встреча в Читтагонге

Эти женщины, все в голубых и зеленых, В желтых сари[7], усевшись рядами вокруг, Не сводили с тебя своих глаз восхищенных, Брали за руки, словно сестру. Говорили смуглянки тебе молодые: — Правда, все у вас так же красивы, как вы? Мы советскую женщину видим впервые. Читтагонг — это так далеко от Москвы! Мы хотели б, чтоб вы приезжали к нам чаще... Сделать так, чтоб гостили вы долгие дни, Как подруга, сестра у сестер настоящих, Мы не можем, — печально сказали они. — Но мы жаждем услышать о женщинах ваших, О стране, обо всем просим вас рассказать... — В твой рассказ, что одной только правдой украшен, Засмотрелись смолистого блеска глаза. И казалось тебе: говоришь ты долинам, Где белеют жасмина цветы в волосах, Где от горя потрескался ржавый суглинок И, как слезы, в лугах накипает роса. Солнце джунглей становится желтым и тусклым Перед гордым сознаньем, что здесь, в тишине, Что тебе довелось — первой женщине русской — В эту глушь говорить о Советской стране, Говорить о великих работах, о счастье Быть собой, о любви, исполненьях мечты... А сидела ты в синем обычнейшем платье, Где по синему полю белели цветы. Эти женщины, все в голубых и зеленых, В желтых сари, как дети, сияли они: Ты казалась им сказкой, в такое влюбленной, Что одним сновиденьям сродни. Ты казалась такой им, что нету красивей, Им казалось, что в мире нет платья синей, И что синь эта — синее небо России, А белые цветы — цветы ее полей!

Кочевники-патаны

(Патаны кочуют из пределов Пакистана в Афганистан, доходят до Северного Афганистана, на зиму возвращаются к себе на юг; их сотни тысяч, они воинственны и свободолюбивы. )

Уздечек звон и стук копыт, Вьюки, верблюды, гурт овечий, А зной силен, в глазах рябит. Что за народ идет навстречу? Ишачий хрип, верблюжий храп, Чарыков скрип, как писк мышиный, Остановились — вьюк ослаб, Там, у ручья, звенят кувшины. В шатрах там стряпают обед, Дорога, тропы — всё в их власти. Чего-чего тут только нет? Все краски, вымыслы, все страсти. И одиночками бредут, И просто толпами по тропам — То с гор кочевники идут, Как будто смытые потопом. Как будто бедная страна, Собрав все кошмы, все кастрюли, Все песни, пляски — всё сполна, Идет куда-то в смутном гуле. Поев, поспав перед огнем, Встают и вьючат все по знаку, Так день за днем, так день за днем Идут на юг— за Лое-Дакку. А их по-разному зовут, И в этом шуме, в этой тряске Чего-чего не видишь тут! Как будто бродишь ты по сказке. Дорога ярмарки пестрей: Вот семилетняя красотка Ведет огромных двух зверей, За нею шествующих кротко. Глаза с лиловой синевой, Идут верблюды шагом ловким, Тряся мохнатой головой Над этой крошечной головкой. С перегруженных ишаков, Выглядывая, как из клети, Среди тазов, ковров, мешков Смеются маленькие дети. Старуха едет на быке, Грозней быка, а у дороги, Ладонь под щеку, в холодке, Спят старики, поджавши ноги. Меж кур, привязанных к доске, Петух на ишаке гарцует, И пес на том же ишаке Хранит и в ус себе не дует, — Усталый, спит, через седло Худое перекинув тело. Прошла верблюдица и зло На пса-лентяя поглядела. С того же спрыгнув ишака, В жилетке рыжая мартышка, Цепочку свесив с кушака, Жует лепешку, как коврижку. Блюда, и шкуры, и ковры. Висят, как в лавке, на верблюдах, — Так целый день течет с горы Пред нами кочевое чудо. И не смущаясь, не таясь, Как на гулянье, шагом властным Проходят женщины, смеясь, В плащах, в шальварах ярко-красных. Полна дорога новостей, Полна врагов, полна влюбленных, Ряды браслетов до локтей Звенят лукавым, диким звоном. Шатры стоят. Костры горят. Легли верблюды. Сумрак бродит. В каком столетье это, брат, Такое дело происходит? При свете гаснущей зари Присядь к костру. Они не дети. У всех оружье — посмотри — Вполне двадцатого столетья: Афганистан угрюм и нищ. Его убогие селенья — Скопленья глиняных жилищ, Где нет веселья даже тени. Чем в скучных селах этих жить И безнадежно и сурово, Так лучше уже так бродить, Чтоб в новом месте вечер новый, Чтоб жить в дороге, налегке, Блуждать, где ноги захотели, Чтоб хоть старухой на быке Вдруг сказка въехала в веселье! Чтоб скрасить мрак и нищету, Усталость, темную обиду, Тяжелой жизни маяту, Где все так ярко только с виду. И может красками пленять В пути с кочевниками встреча, Но если сердцем их понять, Их будет жаль по-человечьи.

Вечер в пути

Горы глубоко В дымном стекле, Стены без окон Тают во мгле. Верблюдов горбы Неотличимы, Вместо тропы Синие дымы. Кончился шорох Карагачей, Сгладились горы, Исчез ручей. Вместе уснули Верблюды, снег, Дерево, улей И человек. Тьму хоть толочь — Ни огонька. Как эта ночь От всего далека!

Дуаб

(Два потока)

День рожденья моего Приютил Дуаб полночный, Нет мрачней теснин его И прелестней, между прочим. Дичь какая-то вокруг — Ералаш цветной дивана, Полутемной лампы круг, Плов и джина полстакана. Дым табачный к потолку, Дверь скрипит, как бы вздыхая, И буржуйка в уголку, Где трещит арча сухая. Чуть поблескивает глянец Чашек в теплой полутьме, И у ног сидит афганец На ковре, в большой чалме. Мне дарили в дни рожденья, Как и я дарить был рад, Вещи разного значенья, Но сегодня я богат. Подарили, как сумели, Чтоб друзей не забывал, Шикарийское ущелье И Шибарский перевал. Чтоб замерзшие потоки, Голубую седину Отогрели эти строки, В пену юную вернув. Чтоб сердечно рассказали, Прилетев издалека, Как в ночной реке играли, Словно рыбы, облака. Чтобы жар тех стен зеленых, Черно-снежных жил со мной, С небывалой, раскаленной И пронзительной луной. Чтоб всю глушь той ночи тесной Я до дна бы испытал, Чтобы красный мост железный Под стихом прогрохотал. Чтобы в самых днях жестоких Голос дружбы не ослаб, Чтоб врывались снова строки, Как и мы, в ночной Дуаб. Нет, дела у нас не плохи, И ночлег у нас не плох! Мы ведь слуги той эпохи, Что чудесней всех эпох! Мы посланцы мира ныне, И любой из нас готов Мерзнуть в каменной пустыне, Согреваться у костров, Вновь с холодного рассвета Путь без отдыха вести, Знамя мира, знамя света, Коммунизма пронести. Пронести сквозь вражий, жабий Визг, сквозь вражий, крабий мрак. Потому в глухом Дуабе Наш сегодня бивуак. Уж плетет кривые басни Полуночный ералаш, Кончен плов, и лампа гаснет, Сидя спит афганец наш. Уголь в печке краснопенный Размешав до глубины, Выхожу за эти стены — В беспощадный мир луны. Где-то в Бирме джунглей ропот Партизаны стерегут, Где-то по тибетским тропам В эту ночь гонцы идут. Много в жизни я отведал И тревоги и забот И опять иду по следу, Что к покою не ведет. И в раздумье одиноком Под дуабскою луной Мне сверкают два потока Молодою белизной. Этих вод, мне засиявших, Для чего мне избегать? Светлых рук, меня обнявших, Не хочу я забывать. А в ущелье воют волки, Снежный ветер пылью бьет, И зеленых звезд осколки В сердце падают мое.

Ворота Искандера

Нам афганец сказал, показав на громады Стен, идущих к вершин куполам: — Эти стены когда-то стояли преградой, Их Искандер рассек пополам. Мы не спорим, у нас есть другие заботы, Мы поверим, что их разрубили с плеча, И не только вот эти — иные ворота Рассекала здесь сила меча. Нам остались на память лазурь и багрянец Твоих гор, твоей жизни рассказ — И твою нищету, твои беды, афганец, Ни один не забудет из нас. Помни, друг: у тебя мы не сеяли ужас. Помни: мир мы приносим в твой дом. Слово дружбы — оно рассекает не хуже Все преграды, и с ним мы идем!

Огни Термеза

Барханы там были большие, Барханы нас просто душили Текучим холодным песком, Свистели бичи арбакешей Над конским мокрым виском, Визжал арбакеш, словно леший, Гоня лошадей напролом. И аспидный сумрак пустыни, Который все стынет и стынет И всё холодней и пустей, — Возьмет да навстречу и вынет Такой указатель путей, Нельзя и придумать простей — Из серых верблюжьих костей. И вторя стенаньям шакальим, Бежавшим все дале и дале, Стонали пески голосами, Какими, не знали мы сами, И птицы ночные рыдали Так жалко, что душу всю вынет, Что ну ее к черту — пустыню! Уже в темноте на барханах Шатало коней, словно пьяных, На гребнях, почти что у цели, Ремни на упряжках летели, И, стоя над краем обрыва, Обрывками старых арканов Чинили мы их торопливо, И шли мы, в песке утопая, И тьма издевалась тупая То воем, то свистом, как ханы, Терзавшие пленников тут, — Казалось, что эти барханы Нам снятся и, в сны завлекая, В какие-то дебри ведут. И вдруг мы проснулись, как дети, Промчался пустынею ветер, И лента огней золотых Открылась с холма над рекою, Всей тьме этой наперерез, Полна золотого покоя, И мы закричали: — Термез! В нас все, что мы видели, жило: Природа, которой нет краше, Народа хорошего горе, Прибой Аравийского моря. Но лента огней золотых Все эти виденья затмила: Земля наша — родина наша ...Конец путешествия — всё!

1951

ВОЗВРАЩЕНИЕ

Последнее, что я видел на фоне багрового смолистого заката, был афганский офицер, молившийся на вершине высокого бархана. Он стоял на коленях на маленьком молитвенном коврике, расстеленном на уже холодном песке. Равномерные взмахи его протянутых рук и все движения его сильного, гибкого тела напоминали несложные гимнастические упражнения. В трех шагах позади него стоял солдат. Перекинув через руку шинель своего начальника, он держал в поводу двух лошадей. Лошади переминались с ноги на ногу, точно им не нравилась эта неожиданная остановка.

Офицер все быстрее отдавал поклоны, и казалось со стороны, что он кланяется наступающей ночи и пустыне, окружающей нас, точно хочет задобрить какие-то дикие силы, которые угрожают нам из ее глубины.

Багровое небо, покрытое смолистыми тяжелыми полосами, темнело так быстро, что скоро офицер стал силуэтом, и этот черный силуэт, когда он поднялся с коврика и пошел к лошади, вдруг растаял в набежавшем, как волна, густом сумраке.

Может быть, комендант маленькой крепостицы Аскер-хана был прав, торопя нас сократить время остановки и отдыха у колодцев; он хотел, чтобы мы прошли барханы пустыни еще засветло. Мы не успели это сделать, и теперь наши небольшие, крепко сбитые тяжелые тележки, называемые гади, ехали, подпрыгивая и кренясь с боку на бок, по темной ночной пустыне, пересекая огромные барханные холмы, встававшие перед нами со всех сторон.

Если вглядываться в густой сумрак, что висел перед глазами, то можно было с трудом различить впадины между барханами и темные волнистые линии надутых ветром песчаных полос на скатах.

Сначала наши проводники искали прохода между барханами, но потом они отказались от дальнейших бесполезных поисков, и мы одолевали с ходу один песчаный холм за другим.

Мы уже не тряслись на тележках, а шли рядом с ними, помогая возницам. Они при виде нового бархана разгоняли тележку, неистово крича на лошадей, и лошади, уходя глубоко в песок невидимыми ногами, взметывали наши гади по песчаной стене и наверху останавливались, чтобы отдышаться и ринуться вниз под печальный и гортанный крик афганцев, а спустившись, снова взлететь на следующий бархан.

Откуда-то из пасти пустыни тянуло промозглым холодом. Издалека доносились какие-то приглушенные песками и пространством стоны, взвизгиванья, крики отчаяния или крики о помощи, точно там, в глубине этих ночных песков, грызлись стаи непонятных зверей — смесь волков и шакалов.

Мы слышали и вой, очень похожий на волчий, и захлебывающийся хохот, истерический плач, похожий на плач шакалов. Иногда голос какой-то птицы резко прорезал это скопление самых разных звуков, вселявших беспокойство в наших лошадей и заставлявших нас настораживаться.

Однообразие этого пути начинало утомлять нас. Песок доходил до колен. Не успев вынуть ногу, ты уже проваливался снова. Песок как будто хватал коней за ноги, держал колеса, а холодная тьма облепляла нас, водила своей холодной лапой по лицу, ложилась на плечи.

Тележки скрежетали всеми болтами и колесами, гремели и тоже стонали так, что готовы были развалиться на куски каждую минуту. Скрип ремней, самодельной сбруи, скрип колес и тяжелый храп лошадей, обливающихся потом, далеко был слышен в неподвижном холодном воздухе.

Час за часом мы кувыркались среди барханов, и казалось, что пустыня не имеет границ, что так будет продолжаться, пока мы, измученные, высунув язык, не сядем на песок рядом с упавшими от усталости лошадьми.

Какая-то безвыходность окружала нас. Мы передвигали ноги автоматически, вползали на бархан и спускались с него, и только в ушах было шуршание сползавшего с нами песка.

Наступил полный мрак, тот мрак, в котором человек подобен жалкой тени, не имеющей никакого значения, мрак угнетающий и угрожающий ловушками. Только перекликавшиеся голоса наших возниц да возникавшие иногда рядом афганцы-верховые, казавшиеся чернее мрака, вселяли в нас уверенность, что мы не разбрелись и идем друг за другом.

Трудно было представить себе, что кто-то в этой кромешной тьме знает дорогу. Ничего не было видно в двух шагах. Я слышал прерывистое, трудное дыхание моего возницы, который, как и я, шагал рядом с тележкой, придерживаясь за нее левой рукой.

В правой афганец держал поводья. Я смутно различал тележку и еще хуже — афганца. Если бы я отнял руку и протянул ее снова, я уже не нашел бы тележки и вообще больше никого бы не нашел. И меня бы не нашли. Меня бы растолок в пыль, в песчаную пыль этот черный, гнетущий мрак.

Мы точно провалились в мир прошлого, где нет воспоминаний и нет ничего живого. Автомобиль казался фантастическим видением, а самолет — невозможным дьявольским наваждением, явившимся после хорошей трубки опия или анаши. Мы были в эпохе, когда лошади служили главным средством сообщения. Так передвигались в этих краях и при Александре Македонском. Вот так он пробирался в Балх. Вряд ли! Он ночью предпочитал отдыхать в шатре, а не кувыркаться на барханах. Так рассуждал я, держась упорно за тележку и слушая крики арбакеша, понукающего лошадей перед новым подъемом. Грузно утопая в песке, лошади в который раз вынесли наш измученный экипаж на вершину бархана и тут, на узкой кромке над невидимым обрывом, остановились, потом рванулись вперед, и я услыхал тонкий свист и сначала не понял, что случилось. Но экипаж начал крениться, и если бы мы не поддержали его руками и плечами, он немедленно увлек бы нас куда-то в песчаную пропасть.

Афганец закричал неистовым голосом и остановил рвавшихся вперед лошадей. Как потом оказалось, лопнули ремни, привязывавшие лошадей к дышлу. Афганец, ругаясь, налег на колесо. Я тоже, и мы остановили падение. Одно мгновение мне казалось, что песок не выдержит и мы с тележкой и с лошадьми все-таки слетим в холодную тьму. Тележка дрожала, и лошади дрожали от страха, стараясь найти точку опоры на узком песчаном гребне. Но вот они перестали дрожать, тележка крепко сидела в песке над обрывом.

Афганец начал шарить у себя за поясом, не переставая издавать дикие крики, и я удивлялся, как выдерживает его собственное горло этот крик, призывающий на помощь.

Он достал нож, достал запасной ремень и начал снова связывать порванные крепления. Тут над нами возникла чудовищная тень, но она оказалась фигурой пришедшего откуда-то сверху старосты нашего маленького каравана.

Староста обнаружил наше отсутствие и, остановив всех остальных, пошел на сигнальные крики моего возницы, которому не повезло. Они вместе наклонились над креплениями и, что-то крича друг другу, видя, как кошки, в темноте, сверкая ножами и орудуя быстрыми пальцами, работали так быстро, что можно было только удивляться спокойной ловкости профессионалов пустыни.

Повреждение было исправлено. Староста исчез впереди. Мы потащились снова по холмам песчаного ада. Спотыкаясь и проваливаясь в песок, мы двигались с терпением муравьев, переносящих муравьиное бревно. И вдруг все вокруг посветлело, как будто мы вышли из царства мрака. Мы остановились, еще не понимая, что перед нами и что произошло в природе за эту ночь.

Мы не видели до сих пор никакого горизонта. Впереди нас и вокруг лежал непроницаемый мрак.

Теперь ясно простиралась перед нами барханная пустыня и далеко впереди светлая полоса, делившая небо и землю, и чуть выше этой полосы сверкал, переливаясь всеми жемчужными и золотыми оттенками, длинный пояс огней, над которым выгнулось небо, полное крупных острых звезд, разбросанных повсюду.

Теперь я увидел впереди еще одну нашу тележку и всадника, который вынырнул из-за бархана. Он подъехал к нашей гади. Я узнал Мирзо Турсуна-заде, нашего певца с берегов Пянджа. Он наклонился с седла и сказал, указывая рукой на колдовской пояс, явившийся в пустыне:

— Термез!

— Термез! — закричал он, и мы стояли затаив дыхание и смотрели, и не могли насмотреться. Это явление живых, трепещущих огней ошеломило нас и наполнило радостью. Эти огни означали, что наш долгий путь близок к концу. Нам хотелось как можно скорей дойти до этих огней, таких близких, таких манящих.

В это время все вокруг нас еще раз изменилось, потому что из-за туч вышла большая, какая-то померанцевая, какая-то ненастоящая луна. Барханы стали совсем белыми, как будто их покрыл свежий снег, и там, где они понижались, протянулась полоса такого чистого серебряного блеска, точно этот блеск хотел соперничать с поясом огней. Этот блеск не имел ни конца ни края, и он лежал между нами и Термезом.

Аму-Дарья! Мы узнали ее, и даже афганец, равнодушный к нашему восторгу, проверявший при свете луны крепления своей упряжи, как-то повеселел.

Он пробормотал что-то вроде двустишия и указал своей камчой на экипаж, предлагая садиться. Я, сбив прилипший к брюкам песок, взобрался на свое место, и афганец закричал на лошадей совсем другим голосом, я бы сказал — домашним и даже дружеским.

Лошади взяли рысью, но сам возница не сел в тележку, а побежал опять рядом с ней, погоняя лошадей. Экипаж помчался вниз, и мы выехали через полчаса на твердые холмы, покрытые искривленными коричневыми кустарниками.

Мирзо ускакал вперед. Теперь пошли похожие на занесенную песком дорогу проходы в холмах. На повороте, где эти проходы кончались, в тени холма нас ждали остальные гади и все сопровождавшие нас конные афганцы. Офицер показал камчой направление возницам, и мы углубились в лабиринт кустарников и колючих высоких трав.

Луну закрыли атласные тучи, и наша дорога снова потемнела. Пояс огней Термеза и полоса реки исчезли, и мы, жутко подскакивая на тяжелых поворотах, продолжали наш путь.

Глаза уже привыкли к серому сумраку, и по некоторым признакам можно было сообразить, что мы уже где-то в так называемой культурной полосе. По сторонам вставали деревья на холмах, меж которыми вилась прихотливо изгибавшаяся дорога, пыльная даже в это время года, и по которой привычно передвигаться караванам, а не экипажам даже такой грубой конструкции, как наши гади. Иногда мы улавливали в тенях среди кустов даже стены — дувалы, похожие на наши; они проходили мимо, и снова мы мчались, и только шум гади нарушал безмолвие ночи.

Смешение кустов сменялось камышами, высокими, как деревья, зарослями чая, туранги, тамариска. Тут уже не было той кромешной тьмы, что измучила нас в пустыне.

Луна снова вышла из-за туч, и в ее ровном, равнодушном свете мы чуть не столкнулись с караваном. Верблюды шли связками, равномерно раскачиваясь на ходу, и по бокам их висели длинные ящики, тюки, крепко скрепленные проволокой.

При виде нас они отшатнулись, первая связка спуталась, бубенцы зазвенели, как по тревоге, большие волосатые головы высоко вскинулись, ноздри раздулись, глаза стали почти черными. Надменно, свысока взирали они, прижавшись друг к другу, на наши измызганные тележки, пропуская нас.

Почти сейчас же за местом, где встретили караван, у ручья, на боку лежал большой старый верблюд. Долго, по-видимому, превозмогал он боль, все еще думал, что преодолеет ее и пойдет в дальний путь с караваном, но уже не мог больше терпеть и упал на берегу на мелкие острые камни, не чувствуя ни боли, ни усталости; его голова с раскрытым ртом, обнажавшим почти лошадиные зубы, была высоко поднята, но он не смотрел на людей. Лиловые, расширенные неестественно глаза были направлены на небо. И если у верблюдов есть рай, то он был несомненно обеспечен этому неутомимому труженику, который всю жизнь неисчислимое число раз ходил по караванным дорогам от Аму-Дарьи до Кабула, отмеряя свои верблюжьи километры.

Трое афганцев, бросив на нас нелюбопытный взгляд и задержав его на офицере и солдатах, снова занялись разгрузкой упавшего верблюда.

Теперь в воздухе запахло влажной сыростью. Стало холодно. «Аму-Дарья где-то близко», — подумал я. Холодный ветер промчался над нами.

Наши гади завернули в сторону от темного берега, который угадывался где-то справа. По узкой дороге, задевая деревья, катились наши все вынесшие экипажи, пока навстречу не показались всадники. Сопровождавший нас офицер, бросив своего коня вперед, отрапортовал высшему начальнику о том, что мы доехали благополучно и его миссия кончена. Так, по-видимому, и было на самом деле, потому что, выслушав говорившего, высший начальник сказал в ответ что-то очень короткое и приставил два пальца к козырьку своего кепи. Наш спутник встал сбоку, а новый офицер подъехал к нам.

Он хорошо сидел на коне, был смуглый, важный, имел воинственный вид. Он был осведомлен о нашем прибытии и, когда гади остановились у каких-то освещенных луной глинобитных построек, приказал снимать наши вещи и сказал:

— Вы приехали, как раз когда у нас есть нечто вроде гостиницы.

Зная суровую жизнь афганцев, мы не приняли эту фразу за обещание высшего комфорта, но слово «нечто» все-таки обещало приют под крышей.

Наши вещи несли по галерейке, которую поддерживали тонкие деревянные столбы. Мы шли за носильщиками, и ноги наши гудели, как телеграфные столбы. Носильщики занесли вещи в комнату большую, но темную. Следом за нами внесли лампу на высокой подставке с зеленым абажуром.

Мы думали, что здесь положат наши вещи, но это было помещение, которое должно было заменить нам караван-сарай.

Это и было то «нечто», о чем предупредил нас встречавший. Расплатившись с носильщиками и возницами, поговорив несколько минут с офицером и сдав ему наши паспорта, мы остались одни и стали рассматривать, где же мы находимся.

Это была большая комната с глиняным полом и выбеленными стенами. У одной стены стоял старый венский стул и новый некрашеный табурет. К другой стене была приткнута половина стола. Что случилось со второй половиной — неизвестно. Две ножки давали возможность держаться довольно твердо этому сооружению. На нем стояла лампа.

Единственное окно не имело стекла и было заклеено старым номером кабульской газеты. На полу лежал большой железный лист, и около него — тонкий соломенный мат.

Афганец, храня на лице высокую серьезность, принес вязанку хвороста и возложил ее на железный лист на полу, как на жертвенник. Тут мы почувствовали, что в комнате свежо. Афганец занялся очагом.

Скоро запылал самый настоящий костер, мы расселись, как могли. Айбек и Турсун-заде сели, как дома, на соломенный мат. Секретарь нашей делегации, Александр Сергеевич, присоединился к ним. Я утвердился на венском стуле, а Софронов на табурете. Все мы соединили наши руки над костром, наполнявшим комнату крепким синим дымом.

— Какой у нас год на дворе? — спросил Айбек, и черные пряди отращенных им кудрей упали ему на плечи. Он закурил от костра.

— Тысяча девятьсот сорок девятый, — ответил без тени усмешки Турсун-заде.

— Дохристианской эры, — сказал Айбек, — тут останавливались первые огнепоклонники...

Но продолжить он не успел, потому что афганец внес блюдо, на котором возвышалась гора такого белоснежного, пахучего и нежного плова, что Турсун-заде сказал, засмеявшись:

— Нет, ты не прав, Айбек, я вижу, что я где-то рядом со своим домом и на дворе неподдельный сорок девятый год. Огнепоклонники понятия не имели о таком роскошном плове.

И мы погрузили свои только что вымытые руки в горячее рисовое чудо. Наступило торжественное молчание. После длинного пути через пустыню путники насыщались как следует.

Плов таял во рту.

— Такой плов вам не подадут ни в одном самом роскошном отеле, — сказал, наконец оторвавшись от блюда, Айбек, и все с ним согласились.

Насытившись, все стали вспоминать наш путь через Кабул и перевалы Гиндукуша, Хайбер и Пешевар, дороги и города Пакистана, жизнь в Лахоре, в Карачи, обратную дорогу по знакомым местам, через горы, степи и пустыню, и этих воспоминаний было так много, что мы могли говорить до утра, но глаза наши уже слипались и надо было поспать по-настоящему.

Костер наш дымил, и мы открыли дверь на галерейку, чтобы выгнать дым из комнаты. Мы вышли на свежий воздух немного отдышаться от дыма. Луны не было. Тишина стояла такая звонкая, почти морозная, и в этой тишине слышно было, как где-то рядом кони чуть позвякивают трензельными кольцами. Видимо, какие-то дежурные кони стояли наготове. Ни одного огонька нигде не мог поймать глаз.

Только где-то высоко сверкали звезды.

— Все есть, — сказал наш секретарь, — и кремнистая дорога, и звезда с звездою говорит. Надо спать.

Мы обнаружили, что действительно поздно и надо располагаться на ночлег, расстелили на соломенном мате газеты и легли вповалку, закрывшись своими пальто вместо одеял и положив под голову собственные пиджаки вместо подушек. Мы не уснули, а провалились в сон без сновидений.

Проснулись рано от страшных проклятий на живописном узбекском языке. Айбек, разоспавшись, протянул ногу и положил ее на уголья нашего комнатного костра. Уголья пригрели ногу, и он еще глубже засунул ее в костер. Легкий ветерок, дувший под дверь, снова вернул жизнь уголькам, и жар прожег носок и добрался до пятки Айбека.

Было свежее утро. Помывшись на дворе и позавтракав, напившись чаю вволю, мы огляделись. По-видимому, это был какой-то приречный и очень разбросанный кишлак. Пришел наш знакомый, встретивший нас вечером офицер, и после всех формальностей мы отправились на берег Аму-Дарьи. Сзади нас несли наши чемоданы. На самом берегу, обрывающемся в мутные коричневые воды могучего потока, нам поставили стол и пять стульев. Мы сидели и, как на картине, видели жизнь на советском берегу.

Вокруг нас было ничем не нарушаемое безмолвие и безлюдье, лишь часовой задумчиво шагал взад и вперед вдоль берега.

А там, на советском берегу, бежали хорошо видные грузовики, хлопотливо мчались легковые машины, проезжали велосипедисты и всадники, проходили поезда, гулко посвистывая и выбрасывая белые султаны дыма над полями и камышами. Даже пришедшие пить воду ослы, нагруженные хворостом, были отчетливо видны.