Николай Тихонов
МЫ ЖИВЕМ РЯДОМ
ВСТУПИТЕЛЬНЫЙ РАЗГОВОР (от автора)
Если стать на высоком берегу грохочущего, летящего в пенных клубах Пянджа и посмотреть на юг, то за долиной, представляющей землю нашего соседа, дружественного Афганистана, откроются предгорья, над которыми стоит блистающая снегами стена Гиндукуша. За ним лежит Читрал. Это уже Пакистан. Так близко он от советского рубежа, что в иных местах только пятнадцать километров Ваханского коридора отделяют границу Пакистана от южной границы нашей родины.
Такие близкие мы соседи с Афганистаном и Пакистаном, и нам бы надо знать друг о друге гораздо больше, чем мы знаем.
С Афганистаном мы соседим на протяжении свыше двух тысяч километров. Наши дружеские связи с афганским народом имеют очень большую давность и стали доброй традицией. С того дня, когда Советский Союз первым из всех стран мира признал независимость победившего в своей долгой борьбе за свободу Афганистана, наша дружба все более крепла и расширялась, и сегодня она крепка, как никогда.
В 1949 году делегация советских писателей, возвращаясь из поездки в Пакистан, проехала весь Афганистан — от Сулеймановых гор до Аму-Дарьи. И по дороге в Пакистан писатели проделали на машинах весь длинный путь от Кабула до Лахора.
Одолевая перевалы Гиндукуша, наблюдая жизнь на дороге, являющейся одной из главных в стране, жизнь в городах и селениях, встречаясь ежедневно с самыми разными представителями местного населения, мы не могли не радоваться тому, с какой теплотой относится афганский народ к Советскому Союзу, к советским людям.
С тех пор прошло восемь лет, и сегодня наши дружественные связи чрезвычайно расширились. Советский человек теперь значительно лучше знает жизнь своих южных соседей, чем это было в дореволюционные времена, когда только отдельные исследователи проникали в глубину Афганистана. Теперь советские специалисты, советские ученые, советские торговые представители — частые и добрые гости среди научной и технической интеллигенции страны, одинаково хорошо встречаемые и народом и правительством Афганистана.
Теперь обмен такими делегациями стал повседневным явлением. Большую историческую роль сыграли взаимные посещения Кабула и Москвы самыми высшими государственными деятелями обеих стран.
И афганцы и советские люди, как старые добрые друзья, чьи отношения никогда не омрачались никакими печальными недоразуменьями или столкновеньями, а все спорные вопросы разрешались мирными переговорами, сильно интересуются жизнью страны-соседа.
Поэтому, мне кажется, чем больше будет в печати сведений о сегодняшнем дне афганского народа, сведений, заключенных в статьях, очерках, стихах, рассказах, тем лучше.
Впечатления от нашей поездки по Афганистану были очень сильными и легли в основу моих афганских стихов и «Рассказов горной страны», где я попытался показать характерные черты мужественного, гордого и сильного духом народа. Когда мы совершали поездку по Пакистану, мы попали в столицу страны — в Карачи.
К этому времени слух о нашем пребывании широко распространился, и к нам начали каждый день приходить люди. Они шли с утра до вечера, и нам надо было каждому ответить на вопросы, поговорить не торопясь, так как здесь не любят торопливости. Людей было много, бесед тоже. Поэтому мы ввели дежурство. Каждый из нас по очереди, вместе с переводчиком, принимал приходящих. Принимали мы их на балконе гостиницы, где жили.
К нам приходил самый разный народ. Были и просто любопытные, желавшие посмотреть на людей из Москвы, задать несерьезные вопросы, рассказать необязательные вещи. Но были серьезные посетители: студенты расспрашивали нас о постановке высшего образования в СССР, о жизни учащихся, о положении молодежи; духовные лица осведомлялись, как живут в мусульманских республиках, — так они называли наши республики Средней Азии; писатели и поэты много говорили о стихах, о том, какие темы берут советские писатели и поэты для своих книг, пишут ли лирику, пишут ли для детей, какие книги наиболее популярны у читателей; адвокаты хотели знать о том, каков суд в Советской стране, какие права имеют трудящиеся, купцы заводили разговор о торговых отношениях, о том, что бы они купили в Советском Союзе и что он сам мог бы продать им. Появлялись чиновники, чтобы, говоря медленно, не сразу обнаруживая главную тему разговора, предложить нам свидание с каким-нибудь важным лицом, играющим видную роль в обществе.
Все эти разговоры происходили потому, что в то время в Карачи еще не было ни советского посла, ни торгпреда, никого из дипломатических представителей. Поэтому обращались к нам, так как интерес к Советскому Союзу был очень большой.
В Карачи было душно. Полог тяжелых мутно-оранжевых туч нависал над городом, и эта тяжелая жара усугублялась полным безветрием. Но говорили, что это еще не самое бедствие. Бывают времена такой влажной, удушающей жары, что тогда уже действительно нечем дышать. В один из таких полуденных мертвящих часов, когда я сидел с переводчиком и пот катился с меня в три ручья, пришел ко мне человек, одетый весьма скромно, попросил разрешения сесть и обратился ко мне со следующими словами:
— У вас, наверное, уже перебывали самые разные люди, один интересней другого. Я же самый простой пакистанец, интеллигент, которому дорога его родная страна, и я буду говорить с вами не о Москве, а о Пакистане, о Карачи, о Лахоре, о городе и деревне. Я хочу задать вам несколько вопросов.
— Пожалуйста! — сказал я и попросил принести гостю чашку чая.
— Вы знаете, конечно, как Индия разделилась на две страны: Бхарат (Индия) и Пакистан; вы знаете, что делились по признаку, кто индиец — тот идет в Индию, кто пакистанец мусульманин — тот в Пакистан. На этой почве, разжигая религиозную рознь, бывшие хозяева Индии достигли того, что произошли печальные события, резня, в которой погибло много людей. Миллионы беженцев пошли в разные стороны. Вы видели их поселения, их самих?
— Да, — сказал я, — я видел и разрушенные кварталы городов, и селения, и беженцев...
— Вы проехали от Сулеймановых гор с севера всю долину Инда, видели города и села, видели, как живут люди?..
— Да, — подтвердил я, — мои товарищи и я много видели и многое поняли. Нам не надо читать книг, мы своими глазами видели вещи, о которых не прочтешь в книгах, потому что таких книг нет...
— Скажите... Мой гость чуть смущенно улыбнулся. — Вы могли бы сказать что-нибудь о пакистанском народе, о том, как он вам понравился?
— О! — воскликнул я. — Об этом можно говорить очень долго. Это красивый, умный, талантливый народ, но ему надо еще много приложить усилий, чтобы выйти из той трудной жизни, которой он живет. Мы видели его беды, его нехватки во всем, что касается культурной жизни. Мы сочувствуем ему, и нам больно, что в стране с таким удивительным климатом много людей недоедает, а то и просто умирает с голоду. Но все наши симпатии на его стороне...
— Вы знаете, — сказал пакистанец, — что наш народ очень любит Советский Союз, хорошо относится к советским людям, раскрывает им охотно свое сердце?
— Да, в этом мы имели возможность убедиться! — сказал я. — Нам было радостно видеть такое отношение. Дружба между нашими народами тем естественней, что между ними никогда не было ни ссор, ни вражды, ни столкновений.
— Если все это так, — сказал гость, — как вы рассказываете мне, то я прошу вас от имени простых людей Пакистана — расскажите о жизни в Пакистане на основании того, что вы видели своими глазами, большому советскому читателю. Напишите о нас. Напишите, как есть на самом деле. Ничего не приукрашивайте, не пишите лишнего. Нам не нужно, чтобы над нами умилялись или плакали. Напишите так, чтобы главным героем вашей книги была правда.
Мы долго еще говорили с этим молодым энтузиастом, горячим патриотом своей страны. Потом, когда я вернулся из поездки, я написал книгу маленьких пакистанских рассказов, книгу беглых зарисовок, бытовых картинок и сцен, написал книгу стихов «Два потока» и повесть «Белое Чудо».
Все это я писал с чувством глубокого уважения к пакистанскому народу. А повесть «Белое Чудо» я написал еще с чувством негодования против тех, кто и сейчас ведет свои подрывные действия, направленные против мира и безопасности народов.
За страницами этой повести стоят многочисленные факты, взятые из живой действительности, характеры, которые вы можете встретить в жизни. Действие повести относится к 1950 году. Таким образом, перед читателем проходят картины недавнего прошлого. И хотя с тех дней многое изменилось, но и сегодня народы Азии с неослабной бдительностью следят за действиями враждебных им сил, прикрывающихся маской дружелюбия и питающих самые коварные замыслы, направленные в том числе и против пакистанского народа.
Я хотел, чтобы все написанное мной послужило делу установления самых широких дружеских связей между нашими народами, делу всех людей доброй воли, всех сторонников мира, которые продолжают свою благородную борьбу за дружбу между народами, против войны и агрессии, против колонизаторов!
Николай Тихонов
ДВА ПОТОКА
Алле Александровне Кубицкой, которая первой из советских женщин рассказывала женщинам Восточного Пакистана о Советском Союзе.
Мы летим через Гиндукуш
С поворота внезапно крутого Дальних гор я увидел кайму, Словно в песне кипящее слово, Ширь кипящей на солнце Аму. А навстречу плывя, желтолица, Нарастала барханов гряда, Этот миг — переходим границу — Отзывается в сердце всегда. Оглянувшись с небесного склона, На родной я увидел земле Грузовик, что бежал вдоль зеленых, Наклоненных к Термезу полей. И пустыня пошла нас морочить, И чужая пошла сторона, Вся в ковровых изгибах и клочьях, В ржавых пятнах, мутна, сожжена. Облака окружают полками, Если солнечный луч их прожег, — Видим: где-то глубоко под нами Дно расщелины — дышит лужок. Уже высью последнею душит Гиндукуш, точно сотнями рук, Ледяные ножи Гиндукуша Засверкали над нами вокруг. Мы пройдем, дорогой, мы не трусы, Сквозь твои ледяные ножи. Гиндукуш! — значит — «смерть индусам», Гиндукуш! — Мы приветствуем жизнь! Ту, которая так многотрудна, Для которой себя не жалей, Ту, что светит огнем изумрудным С тех термезских колхозных полей. Ту, что взята упорством и боем, Что грозой обжигает виски, Ту, что входит с Келифским Узбоем Золотою водою в пески. Ту, что правдой великой волнует Океан человеческих душ, Вот такую, до дна дорогую, Мы приветствуем жизнь, Гиндукуш! Трудно жить среди каменных станов, Среди этих ущелий нагих, Мы приветствуем крепких патанов, Что затеряны в дебрях твоих. Дружбу мерим широкою мерой, Чистой мерой советских людей, Мы приветствуем тех — за Хайбером, Тех — за Индом, — наших друзей. Гулу наших моторов, как эхо, Вторит вся твоя снежная глушь, В нашей дружбе ты нам не помеха, Ты — союзник и друг, Гиндукуш! В Хайберском проходе
Вот он, Хайберский проход[1], В небо стеной громоздится, Вниз посмотри — бойницы, дот, Вверх — торчит крепостица. Кружит дороги накат, Петлями режет высоты, Снова стоят, снова стоят На́долбы, башни, доты. Форт на пригорке залег В волчьем обличье сером, Чтобы никто не мог Этим пройти Хайбером. Что ж не пылит огнем? Где тревоги ракета? Мы Хайбером идем, Люди Страны Советов. Мы веселы и горды, Что нам ручей этот мерить? — Мало нам этой воды! Скучно нам в этом Хайбере! Деревца тут не найдешь, Проволок жестче тра́вы, Только вот день и хорош, Льющийся синею лавой. Птица — и та не поет, Доски висят на скалах, Это британских полков учет, Сколько их здесь пропало! И устрашить не могли И удержать не сумели Этой суровой земли, Не покоренной доселе. Киплинг, поправку пиши В строки, в которые верил: Томми свой путь завершил, Плохо ему на Хайбере! Было лишь ложью оно, «Братство» туземцев и белых, Здесь оно тоже погребено, В этих камнях замшелых. Вот почему не страшны Эти молчащие доты И никому не нужны На́долбы старой работы. Темная здесь тишина, Скалы еще безответней, С каждого камня война Тенью встает столетней. С гор, где тропа на весу, Женщины, босы и строги, Хворост, согнувшись, несут По запрещенной дороге. Каменный жалкий приют, Всеми ветрами изгрызан, Здесь лишь одно берегут: Ненависть к белым инглизам, Старый одернув кафтан, Мимо — в худом молчанье — Смотрит угрюмый патан, Думая: мы англичане! Точно из камня, гордец, Даже глаза без движенья, Хоть тишина наконец, Вновь он готов для сраженья, Нищий. И гол его дом, Дикой свободой согретый. Так мы Хайбером идем, Люди Страны Советов! Форт Джамруд
Стоишь ты в глиняной резьбе, Седой Джамруд[2], Но все сказанья о тебе Умрут, умрут! Здесь помнит каждый старожил, По всем горам, Что не народу ты служил — Его врагам. Не раз тебе сверкал, слепя, Клинков изгиб, И пелись песни про тебя, Чтоб ты погиб. Ты жил, неся позорный труд, Без перемен, Но так предатели живут В крови измен. Ты на борьбу родных племен Смотрел смеясь, Но мелют мельницы времен Не торопясь. Собранье глины и камней Твое, Джамруд, Те мельницы веселых дней Все в пыль сотрут. Нет, не захочет гор народ Твой помнить прах, В тот день, когда заря взойдет На всех горах. Умрешь ты в глиняной резьбе, Джамруд, Джамруд, И все преданья о тебе Умрут, умрут! Инд
Я рад, что видел у Аттока Могучий Инд в расцвете сил И весь размах его потока, Который землю веселил. И я, смотря, как дышит долгий, Пришедший с гор высокий вал, От имени могучей Волги Ему здоровья пожелал. Холмы за Равальпинди
Равнинный жар Успел нам щеки выжечь, В Москве снежком Уж любовались мы Пять дней назад, А вот сегодня вижу За Равальпинди красные холмы. И красноты Такой необъяснимой, Причудливостей Полные таких!.. А вот мы их проедем Молча мимо И где-то после Мельком вспомним их. Чудес природы Этим не обидим, Я лучше расскажу Про перевал. Про перевал, который Я не видел, Но о котором Горец рассказал. Тот перевал — он В Гиндукуше где-то — Тур[3] из камней Отметил высоту, И каждый путник В тишине рассвета Добавить должен Камень в этот тур, Как в благодарность, Что достиг он цели... ...Шел караван Сквозь вьюги пенный вал, Снег до колен, Все горы побелели, Таким никто Не помнил перевал. И говорили горцы: — Поглядите, Случилось что-то, Знак большой беды! — Керван-баши Халатом пальцы вытер, Края огладил красной бороды. И, бросив есть, Все горцы замолчали, И он сказал: — Лег снег Поверх камней! Вы правы, люди, — Это знак печали, И снег пришел Нам рассказать о ней. Издалека мы весть Одну имели, Через Вахан, Рошан, Через Памир Она пришла и к нам, На дно ущелий! Великий вождь Оставил этот мир! На севере, В Мескеви, умер Ленин, Чрез горы мрака Он людей привел На перевал, для многих поколений Путь указал, Чтоб мир за ним пошел. Так мудрость мира Он для всех умножил, И с перевала Нынче уходя, Пусть каждый здесь Своей рукой положит Отдельный камень — Памяти вождя! ...Года идут. В скалистой темной раме Кипят снега И в зимнем стынут сне, И каждый путник Добавляет камень На перевале В дикой стороне. И я хочу, — Но сбудется едва ли, А может быть, и сбудется, Как знать, — Чтобы судьба на этом перевале Хоть раз дала Мне тоже постоять. Вот весь рассказ, Услышанный на Инде, Изложенный простым Стихом моим, О красных же холмах За Равальпинди В другой уж раз Еще поговорим. Зебу
Эти бархатные зебу[4] Хороши до загляденья, Их глаза подобны небу Перед солнца восхожденьем. Их рога — подковы счастья, Их тела легки и строги, Словно самый лучший мастер Обточил им эти ноги. Любовался б ими вечно, Их упругою спиною, Их широким шагом в поле, С ними можно хоть на свадьбу Прокатиться по заре. Хороши они, конечно, Только лучше были б вдвое, Если б жили не в неволе, Не в помещичьей усадьбе — В нашем маленьком дворе! Бычок
(У большой дороги)
В поле серенький бычок Повалился на бочок. То ли он укушен гадом, То ли съел не то что надо. Он лежит, как бы усталый, Два венка из мелких роз — Те, что он на шее нес, — Два венка лежат с ним вялых. И под жаркою луной Бирюзинки амулетов Голубым играют светом С желтой бляшкой костяной. Не игра теней в тумане, То стоят над ним крестьяне, Муж с женой стоят, как тени, Опустившись на колени. Наклонился старичок, Розы мертвые потрогал, Кончик маленького рога, Бляшку с бусинкой продетой, Холод мертвых амулетов — И заплакал в кулачок... Умер серенький бычок. Друзья
Сказочность земли, что может Лишь присниться, Звездный хвост павлиний Полночью над ней — Все было б чужим лишь, Все могло забыться, Если б мы не видели Дружеские лица, Если б мы не слышали Голоса друзей. Не в ковровом зале, Что для нас украшен, Где алмазы, ткани, Кость и серебро, Мы сидим на стульях, Чай в обычных чашках, Не в садах Могола, А в кафе «Метро». И не джинн из сказки На беседу вызван Болтовней о прошлом Скоротать обед, Нет, мы говорим друзьям О коммунизме, От Страны Советов привезя привет. Манговых величий, пальм И деодаров Мы вокруг не видим... Что о них сказать? Но цветут, сияя, Молодых и старых, Слушающих жадно Яркие глаза. Лишь немного странно, Что тебе на шею Три венка надеты Красных, желтых роз, Что стихи поются, Что глаза темнеют, Ставши от восторга Влажными до слез. В городе Лахоре Мир и дружбу славим, Пусть стихи поются, Пусть стихов не счесть... Говорит хозяин: — Мы вам всех представим, Чтобы всех вы знали... Здесь Карачи? — Здесь! Делегаты встали, Поклонясь в молчанье, Кто их раз увидел, Больше не забыл. Как бы ни храбрились Нынче англичане, Есть в Карачи люди, Люди — не рабы! — Здесь Лахор? — Лахорцы поднялись стеною. Мастера, поэты, Пакистана честь, Чувств их половодье Как поток весною. — Здесь ли пешаварцы? — Пешаварцы здесь! Горцы встали гордо, Черные жилетки, Белые тюрбаны, Чапли на ногах. Это встали горы, Где стреляют метко, Где, как пули, песни В сердце бьют врага! За Хайдерабадом Поднялася Кветта, За Мультаном — Дакка, Джунгли и холмы, Села и деревни... Как в часы рассвета На зари рожденье Засмотрелись мы. Край, что так обилен, Край, что так унижен, Край, что весь в грядущем, Сердце освежил. От лачуг крестьянских До рабочих хижин Поднялся пред нами, В этих людях жил. — Сколько ни ходи, товарищ, Вокруг света, В самой дальней дали Будешь слышать вдруг: «Есть Москва на свете, Передай привет ей!» — Есть Москва! — Сказал нам Неизвестный друг. Уж горел над нами Звездный хвост павлиний, Манговая роща Сонная шуршит... А сейчас в России На деревьях иней... Это не для справки, Это для души. Встали пакистанцы, В черном все и в белом, Криками раскачивая сад... «Совет — Пакистан тарраки! — Гремело: — «Пассандка дости Зиндабад!»[5] Коробка сигарет
В гнезде орлином над рекой, В таких горах далеких, Где только желтых скал покой, Есть дом неодинокий. Вещей богатых в доме нет, Но на почетном месте Лежит коробка сигарет, Как знак высокой чести. Она лежит уж много дней, Как лучшая из сказок, Картинка старая на ней Не потеряла красок. А путь она большой прошла, Пока дошла до дома, В лесах была, в лугах была, Все тропы ей знакомы. С ней были бережны всегда, Хоть горцев руки грубы, Ее касались иногда Их каменные губы. И чтобы к вечеру поспеть, Бывало на рассвете Из дальних сел ее смотреть Шли женщины и дети. Она лежала на коврах, Под яблоней и тутом, В цветах лугов, в больших горах, Где снег и очень круто. Когда открылась ей страна Сурового привета, Была в коробке лишь одна, Одна лишь сигарета. И сели лучшие в кружок И в очередь курили, И голубой летел дымок В ущелье, как на крыльях. И до сих пор приходят в дом — Он вовсе не угрюмый, — Хозяин потчует вином, Лепешкой из изюма. И повторяет свой рассказ От слова и до слова. Иной, хоть слышал уж не раз, Готов послушать снова. — Люблю стихи я, как дитя, Сам много знаю разных, — Мой друг, певец, сказал шутя. — Пойдем в Лахор на праздник! Я буду петь, ты говори... — В Лахоре были вскоре, Коробку эту подарил Мне человек в Лахоре. Здесь нарисована Москва, А это Кремль зовется, А это в садике трава, А это речка льется. А как мы речку перейдем, Тут, видишь, мост поставлен, Так в этом доме, видишь дом, Вот тут живет сам Сталин! — Смотрю не раз, — сказал сосед, Беря коробку робко. — Ни у кого подобной нет; Чудесная коробка! Святой человек
Спускались ли завтракать Мы поутру, Домой ли шли полночью даже, И ночью и днем, И в дождь и в жару Сидел он под лестницей нашей. В изодранных тряпках, Пятнистых, как тиф, Весь в шрамах, вовеки не мывшись, И четки вертел он, Глаза закатив, Совсем от земли Отрешившись. Какие виденья Витали пред ним И жили в таком человеке? Он с пеной у губ, Как святой пилигрим, Сидел, как в преддверии Мекки. И что-то, склонясь, Бормотал он порой. В расчесах лиловые ноги, Когда мы к себе Возвращались домой, Плюясь, убирал он с дороги. И мы говорили со злой простотой, Не думая молвить худого: — Ведь вот же сидит У отеля святой, Сидит — и не купишь такого! Раз вместе спускались Мы с другом одним, Все тонкости знал он ислама, Сидел наш святой, Как всегда недвижим, Глаза закативши упрямо. И к небу был взор, Как всегда, вознесен, Молитвенно сложены лапы. — Кто это? — спросили мы друга. И он Ответил: — Кто это? Гестапо! Сон
Ночной Лахор в покое. И в мой, наверно, сон Ворвется пестрый, броский Его водоворот... Ведь надо же такое? Приснился мне балкон, На нем растет березка, В Москве она растет. Песни
Лунный свет на разбитом кувшине блеснул, Ткач циновок циновки свернул и уснул, Спит носильщик, прижавшись щекою к стене, Он таскает тюки на спине и во сне. Весь бездомный народ где попало прилег, У Делийских ворот темен каждый порог, Караванщики спят у Кабульских ворот, И молчанье в квартале рабочем плывет. Я Искандероо тебя назову, Ты не выдумка ночи, ты вся наяву Но не слышал я песен твоей стороны, Спой мне песню, мне песни сегодня нужны. Как поешь ты — тревогою голос дрожит, Будто ветер по травам колючим бежит. Как поешь ты — как будто скрестились ножи! Искандероо, что́ ты спела, скажи! — Пограничную песню я пела сейчас: Это острый и узкий Полуночный час, Когда путник один И тропа лишь одна, Но он должен пройти, Если воля сильна. То, что в сердце несет, Только может помочь В этих черных местах В эту черную ночь. Если в сердце своем Не несет ничего, Пусть тропа оборвется — Не жалко его! Искандероо! Бусы песни такой разорви! Слушать песни хочу я другие твои. Я услышать хочу, чтобы ночь оживить, Как в веселом Лахоре поют о любви! Как поешь ты — весельем меня окружив, Будто руку на сердце мое положив, Как поешь ты — и ночь на ресницах лежит, Искандероо, что́ ты спела, скажи! — Я любовную песню пропела сейчас: Не забудешь ты губ, Не уйдешь ты от глаз, Что заполнили всё И, всю радость вобрав, Отдавали тебе Всё, что знали, сказав Так блаженно легко, Как дыхание трав. Но в Лахоре ты можешь И всё потерять, Будет имя Лахора Как горе звучать, В сердце памяти ты Мой Лахор не вини, Из осколков собрав Те счастливые дни... Искандероо! Я слушать тебя могу до утра, Ты стоишь как костер, я как тень у костра, Потому что мне в путь собираться пора, — Спой мне вновь пограничную песню, сестра! Чили
(Коршуны)
Я б не писал об этом ни строчки, Но нету печальней были, Все небо Карачи в черных точках — Это коршуны-чили. Есть, кроме них, во́роны и воро́ны, Сороки, дрозды, синицы, Сотни пород желтой, зеленой, Синей и красной птицы. Носится чиль весь день на крыльях, Не знаю, где он ночует, Но там, где падаль, ищите чиля, Ее он и ночью чует. Сегодня чилю крылом и хлопать — И чили столбом толпятся. В порту Карачи грузили хлопок, И стоит тюку сорваться... Работал там пакистанец голый, От голода просто плоский, Ударил тюк его, словно молот, К земле пригвоздив, как доску. Англичанин сказал, не моргнувши глазом, Бровью даже не двинув: — Тюк проверьте и за пакгауз Бросьте эту скотину! Кто на замену? — Сразу двое Рванулись, таких же тощих... Под солнцем, шипящим над головою, В колонии все это проще. Вновь работа пошла на причале, Порядок под стать застенку, А ночью труп сторожа раскачали — И в степь его через стенку. И кто он? И что он? Ведь был человек же, В порту в столичном рабочий. Вокруг него чили, толпой присевши, С шакалами дрались ночью. И все-таки есть оправдание чилям, И черный пир их недаром — Природы законы им поручили Работать как санитарам. Но нет оправданья стервятникам белым, Душа их чернее чилей, — Чилям английским, что так умело Кровь из страны точили. Им, сидящим на золота слитках, Под вентиляции скрежет, Им, что грабят страну до нитки, Голодом бьют и режут. Вы не спасетесь ни звоном денег, Ни пулей, ни лжи словами, Со всех пустырей поднимутся тени Всех замученных вами. Вы на последний показ всему миру Крылья свои раскиньте, Когти сломают вам, перья повырвут, Голову тоже отвинтят. Так же швырнут вас, как вы, бывало, Швыряли тела рабочих, В той же пустыне будут шакалы С чилями драться ночью. Снова придется чилей породе Быть санитарами мира — Падаль убрать, что, пока еще ходит И в сюртуках и в мундирах! На митинге в деревне
Он говорил на митинге в деревне: — Я из Бунира. Я из батраков. У наших предков, и не очень древних, Раз нет земли, обычай был таков, Обычай был бедняцкой вызван долей: В долине Свата горцы-земляки Запахивали кладбище под поле, Чтоб рос ячмень, а не камней куски. И, плуг ведя, кричал крестьянин строгий, Предупреждая мертвецов народ: — Эй, берегитесь, поджимайте ноги, Подходит плуг, спасайтесь: плуг идет! А что сегодня — день последний мира? Есть нечего — одна беда вокруг. Раз нет земли, я, горец из Бунира, Скажу: — Земляк, точи свой верный плуг, Кричи им всем, кто в темноте могильной Народ сегодня хочет удержать: «Спасайтесь, вы! Подходит плуг всесильный — Вас, мертвецов, и тьму перепахать!» Птицы
Нет, я не мрачный человек, Я улыбаюсь даже птицам, Я рад, что их народ гнездится, Непуган уж который век. Здесь счастье — птицею родиться, Их любят все, их кормят все, Им ставят в блюдечках водицу, Их умиляются красе. У них есть все в селе, в столице, Чтоб жить, от радости крича, — Все то, что человеку снится, Да, только снится по ночам. Тонга
