К точке отсчёта

– Хорош трепаться, к нам сюда не Катька со своими прелестями, к нам сейчас генеральша пожалует со шприцами.

– Ты как? – Лицо мужичка неожиданно вытянулось, подбородок изогнулся залихватским крючком.

– Нормально, – выдавил Антон.

– Ну и ладненько. Давайте, мужики, по койкам. Хватит на сегодня.

– А ты что, главный что ли?

– Гляди-ка, командует он. Я – человек свободный, что хочу, то и делаю. Бомжару не спросил.

– Почему бомжару? – Обиделся мужичок, – у меня квартира есть.

– Ага, коттедж двухуровневый из коробок на помойке, – хохотнул молодой голос.

– Да мне, пацаны, вообще впадлу с таким мусорщиком одним воздухом дышать.

– Заткнитесь, балалайки, спать мешаете, – грозный окрик от окна.

Антон чувствовал, как деревенеют веки, но стоило хоть на миг закрыть глаза, он погружался в какой-то водоворот. Мутило страшно. Какие-то шарики отскакивали от головы, бросая реплики:

– Забились, перетереть…

– Не, ну вижу телка и сама не против. Пришлось этому челу экспресс-пластику организовать, так, немного, чтобы отлип на вечерок.

Шарики перекатывались, обрастали багровыми лоскутами, обретая тяжесть, сливались в одно красно-черное нечто.

Сероватое утро в подпалинах двигающихся теней, металлический лязг, скрип каталок, нетерпимый запах хлорки.

– Просыпаемся, мальчики. Пьем таблетки, измеряем температурку, – молоденькая медсестра в кокетливо узкой блузке, подчеркивающей пышность форм, развозила градусники и стаканчики с лекарствами.

– Тина, вы сегодня на дежурстве?

– Прекрасно выглядите.

И вслед захлопнувшейся двери:

–Тина, Тинка, аппетитная скотинка.

Палата немного качнулась, будто испытывая Антона, буро-зеленые стены запрыгали к серому потолку. Он закрыл глаза, но подступившая тошнота вытолкнула его из скрипящей кровати.

– Куда? Куда? Тебе разрешили? – гудели вслед голоса.

После умывания стало легче. Довольно бодро прошёлся по холлу, и, обнаружив уютный уголок с мягкой кушеткой под разросшейся пальмой, обрадовался возможному одиночеству. По коридору с деловитым видом пробегали медсестры и санитарки. Все куда-то спешили, на кого-то кричали. Вскоре и Антона обнаружили в его убежище, отправив на законное койко-место.

У кровати со скатанным матрацем невольно задержался, газетка со сканвордами и старенькие очки в дешевой оправе на тумбочке. По-старчески крупные буквы, вписанные в клетки, походили на шифрограммы.

Обход, к которому тщательно готовились испуганные санитарки, с привычным ворчанием выгребая из тумбочек запрещенные пачки сигарет, прошел быстро. Доктор лет тридцати пяти в бандане, прикрывающей длинные волосы, собранные в пушистый хвост, задал несколько вопросов, пару раз ткнул пальцем в живот, спросил про головокружение и тошноту, что-то сказал медсестре и перешел к другому пациенту.

После обхода медсестры зачастили в палату со штативами капельниц, контейнерами со шприцами, какими-то бумагами. Зелено-голубая суета под металлический лязг. Процедурный кабинет, окровавленный тампон, жесткие кушетки, холод в спине от ледяных стен, изможденные лица пациентов, деловитый щебет сотрудниц. Духота коридоров, где так хочется окна и ветку с набухшими почками за ним. Но лишь решетка натяжного потолка, лишь лампы вместо солнца.

– Кислицин, – сексуальная Тина деловито смотрела в листок назначений, – пройдемте. Вам назначено МРТ, это в другом корпусе. Одежда есть?

– Не знаю. Меня привезли, – растерялся Антон.

– Спускайтесь вниз. Я позвоню в приемное отделение, вам выдадут одежду. Ждите меня у выхода.

Оказывается, он так и не переобулся, все те же грязные мокрые войлочные ботинки отца. До нужного корпуса добрались с трудом, отяжелевшей стоптанной обуви была безразлична неловкость мужчины, не успевающего за сексуальной Тиной в кокетливой дубленке. В моменты, когда она останавливалась, поджидая пациента, презрительно поглядывая на старческую обувь, хотелось стать невидимым.

В душном коридоре, уставленном серыми кушетками, очередь. Тина кивнула на место в самом углу холла и исчезла за одной из дверей. Тихие перешептывания, топот ног вспотевшего мальчишки, нарезающего круги по клочку свободного пространства, приглушенные крики из, висящего на стене, телевизора. Очередное ток-шоу выплевывало очередные потоки ненависти. Нетерпимо хотелось на воздух, втягивать в легкие холодную бодрящую жизнь. Пусть даже приправленную горькими нотками городской отравы. Хотелось бесцельно петлять по кривоватым улочкам старого города, наслаждаясь свободой. Антон закрыл глаза, представляя полуразрушенные домики-долгожители, давно отпраздновавшие столетние юбилеи, вросшие по самые окна в бугристый асфальт. С залихватски нахлобученными шапками крыш, со следами краски на умирающем дереве стен. Он тысячу раз проходил мимо подобных домиков, удивляясь их живучести. Возможно секрет постоянства в вечной герани на подоконниках? Или в щербатых фарфоровых статуэтках на пыльной вате между рамами? Было что-то вызывающее в покривившихся резных ставенках, в увенчанных фигурными конусами столбиках ворот. Нарочитое презрение времени, превосходство мудрости. Равнодушные к суете окна, сохраняющие отбитые фигурки и кусочки нарезанной фольги. И было в этом спокойствии что-то настолько притягательное, что хотелось скрипнуть провисшей калиткой, проникнув в мир сладковатых запахов минувших веков.

Антон очнулся от удара чем-то острым по коленям. Раскрасневшийся сорванец бил его по ногам металлической машинкой.

– Что ты делаешь? – Кислицин отвел руку малышу.

– Не смейте приставать к моему ребенку, – от противоположной стены отделилась фигура девушки модельной внешности. Маникюр, кожа, брови, волосы, грудь – всё от лучших профессионалов города, Ани научила видеть разницу. Молодая мама неспешно приближалась, не отрываясь от экрана смартфона. Но постреленок был уже в другом конце коридора. Ухватившись руками за ствол искусственной пальмы, забирался в цветочный горшок. Какая-то пожилая женщина поймала этого потомка обезьян за секунду до обрушения на него всей этой флористической композиции. Постреленок тут же вырвался из рук спасительницы и отвлекся на копание в какой-то сумке. Он с деловитым видом вынимал бумаги и разбрасывал по полу, пока хозяйка этой сумки, бесцветная женщина в серой неприметной одежде, что-то шептала своему собеседнику – грузному пожилому мужчине, нервно теребящему носовой платок.

– Да что же такое? Уймите, наконец, своего безобразника, здесь больные люди, – не выдержала солидная дама в старомодной шляпе.

– А больные, так и сидите дома, – невозмутимо ответила девица, вернувшись на свое место у стены.

Бесцветная, наконец, заметила разграбление собственной сумки, отпустила руку мужчины и стала собирать бумаги с пола. Антон кинулся на помощь. Большинство листов, исписанных невероятными каракулями, были отмечены медицинскими штампами и печатями.

–Спасибо, – прошептала женщина, подняв глаза с линзами слёз, – папины обследования. Онкология.

Дверь распахнулась, и нерадивой матери вынесли какой-то пакет. После ухода этой парочки стало заметно тише. Антон опять закрыл глаза, но видения не возвращались. В голове забилась тревога за отца. Он прислушивался к тихому диалогу отца и дочери. Женщина уговаривала отпустить страхи, перестать бояться, просто закрыть глаза и выдержать процедуру достойно. У мужчины заметно дрожали руки.

Наконец появилась Тина.

– Кислицин, – крикнула она на весь коридор, – сидите, ждите, будет пауза, вас примут. Сегодня много платных пациентов.

Перекинувшись несколькими словами с девушкой на ресепшен, заспешила в своё отделение.

– Петелькин, пройдите, – крикнули из-за двери.

Нервный мужчина рывком поднялся, постоял немного и опять опустился на кушетку.

– Папа, ну ты сможешь, я верю, – серая женщина почти плакала.

– Не могу дочка, не могу. Это как оказаться в гробу, понимаешь?

– Закрой глаза. Просто закрой глаза.

– Хорошо, я попробую, – мужчина, пошатываясь, пошёл в кабинет.

Дочь застыла, лишь губы что-то неслышно шептали. Но уже через несколько минут отца вывели в холл.

– Не смог, – рыдал он. Женщина тихо гладила его по голове.

– Вы уже делали МРТ? – обратилась к Кислицину дама в шляпе.

– Нет. В первый раз.

– Не все могут, – вздохнула она обречённо.

– Почему? Больно?

– Нет, хуже. Клаустрофобией не страдаете?

– Не замечал.

– Тогда вам легче. Впрочем, сами всё поймете, пугать не буду.

Сновидение четвёртое

Повозки четвёртого отделения возникли не сразу. Потянуло дымом.

– Пожар, пожар, – неслось в толпе.

Люди засуетились, замелькали пёстрые шали.

– Да стойте, – окрикнул кто-то зычно, – посмотрите на дорогу-то. Не пожар то, представление.

Толпа надавила, двинулась ближе к проезжей части. Купцы презрительно морщились, но молчали. Какой-то оборвыш выскочил перед процессией, задрал руку с оторванным рукавом и завопил:

-Факелы, факелы несут.

– Петруха, видно что?

– Да не видать в дыму. Будто поют, – отвечал парень в истрепанном треухе.

Толпа притихла, вслушиваясь.

– Поют. Вроде цыгане, – дородная баба в зелёной шали приложила ладонь к уху.

– Цыгане, вон и бубны звенят.

Коробейник, оказавшийся дальше всех от места представления, подпрыгивал, силясь разглядеть что-либо через головы. Связки баранок, свисающих с шеи, раскачивались и подпрыгивали вместе с ним.

– Смотри, растеряешь товар-то. От баранок одни дырки останутся.

– Да уж, милостива матушка чрезмерно, – не выдержал крупный купец, – слыханное ли дело, чумазым мордам…

Он не договорил, заметив недобрый взгляд Петруши.

Наконец показалась процессия.

Впереди шли факельщики, размахивая лампами, от которых исходил едкий густой дым, укутывающий повозку.

Сама же повозка напоминала большую клумбу с розами. Огромные кусты алых, белых, жёлтых цветов роскошной оранжереей разместились на открытой площадке.

– Ишь ты, красота какая, – ладная молодка в кокетливой атласной шубке до сего момента равнодушно щелкавшая семечками, застыла в удивлении.

– Это, Марфуша, не на лужку, на котором с мил-дружками развлекаешься, когда к родителям погостить ездишь, – крикнули из толпы.

-Тю на вас, охальники. Это с кем же я там развлекаюсь-то? У меня, чай, муж есть. Да за такую напраслину…

Марфуша не договорила. Повозка остановилась и грамотные стали разбирать, написанное на табличке, припрятанной в кустах роз.

-Па-губ-на-я пре-лесть, – неслось со всех сторон.

Откуда-то возник артист в костюме шута:

«Сиё, четвёртое отделение нашего маскерада, уважаемая публика, называется «Обман». Сейчас вам представляют аллегорию чувственной страсти. Посмотреть на нее – красота, кою и на свете сыскать трудно. А приглядитесь внимательнее. Видите, меж кустов головы змеиные. Так жалят нас предметы обожания, вводя в обман чувственный».

– Это точно, – прошамкала какая-то старуха.

– А ты откуда знаешь-то, Щекочиха? – засмеялась толпа, – никак обожателя завела?

– Так ведь и я молодкой была когда-то.

– И много грешила? – не унимались молодые мужички, шутя пощипывая старухин тулуп.

– Сколь и были, все мои, – парировала Щекочиха.

– Им для вразумления демонстрацию проводят, а они, – щуплый купчишка подобострастно заглядывал в глаза своему дородному товарищу.

– Одно слово, невежество, – согласился его приятель.

– Украли, ироды, – раздалось над толпой.

– Что украли?

– Кто украл?

– Узелок с платками расшитыми.

– Горничная купца Перешеева от белошвейки несла.

– Эх, раззява. Ищи теперь.

– Малец будто стащил, рябой вроде видел.

– А чего ж молчал? Разве догонишь?