К точке отсчёта

– Действие злых сердец, – крикнул он, обернувшись.

Повозка, представшая публике, служила площадкой, на которой поместили фигуры животных удивительных размеров. Был здесь ястреб, терзающий голубя, паук, спускающийся на муху, огромная кошачья голова с зажатой в зубах мышью, лисица, рвущая петуха. За повозкой шли артисты, наряженные волками, львами, медведями. Они гримасничали, пугая собравшийся народ. Борцы, кулачники изображали кровавые битвы. Их подбадривали фурии, старухи со змеями вместо кос и когтистыми руками.

– Ужас-то какой, – прошептал невысокий купчишка своему приятелю.

– Знамо дело, ужас, – откликнулся Петруха, стоящий рядом, – не приведи Господь бабу такую повстречать в тёмном переулке.

– А тебя, чумазый рот, не спрашивают, – откликнулся дородный торговец, – мыслимое ли дело – для неумытых парады устраивать? Что они и понимают в этих представлениях?

– Ты, батюшка, не суди, – огрызнулся мужичок, – императрице-матушке виднее.

От препирательств отвлекли все те же фурии. Они вдруг достали откуда-то из-под лохмотьев кувшины и стали поливать толпу чем-то красным, напоминающим кровь. Народ улюлюкал, а купцы, стряхивая с тулупов бурые капли, тихо ворчали, не рискуя вслух высказать неодобрение. Мало ли кто в толпе наблюдает, вмиг в покои каменные доставят на казённые харчи. Алые пятна, растёкшиеся по снегу, залихватские разбойничьи песни, доносившиеся от повозки, багровый закат, накрывающий город…

Глава 6

«Кривулька похожа на волшебный замок. Я становлюсь маленьким, совсем крошечным, чтобы попасть в него, спрятаться от злобных монстров. Это не мама, не папа Саша, это монстры, я знаю. Никитка, с которым дружил, когда мы жили у бабушки, давал свой планшет поиграть в Майнкрафт. Там тоже были сначала люди, а потом превратились в зомби. Их надо было убивать, чтобы хорошим людям хорошо жилось. Неужели надо убивать маму и нового папу? Может их можно расколдовать? А может папа Саша злой колдун? И он заколдовал маму, я же видел, как он её целовал. Если сильно-сильно зажмуриться, можно просто исчезнуть. Ну же, сильнее, сильнее, руки становятся меньше, теперь ноги. Ещё, ещё…»

– Олеська, иди сюда, посмотри на своего идиота. Я уже час за ним наблюдаю, сидит молча, уставившись в стенку. Эй, придурок, я к тебе обращаюсь.

– Саша, отстань от него, пусть сидит, он же не шумит, не мешает тебе. И мне не мешает, – женщина призывно изогнулась, – может в спальню, дорогой?

Стянула блеклую футболку, оставшись в кружевном бюстгальтере. Ей нравился новый бойфренд и она не жалела, что пришлось бросить свой город, примчаться к нему за тысячу километров. Да и о чём жалеть – пепелища одни. А здесь второй месяц на съёмной квартире просто сказка. Саша – изумительный любовник, какие бабочки, в животе мечутся огромные птицы. Если бы не Димка. Ведь просила мать, но та наотрез, будто и не внук ей. Личную жизнь она строит, в ее-то годы. Старуха, сидела бы дома, воспитывала пацана. А Сашка брутальный такой. Мальчишке не хватало мужской руки.

– Урод, уро-о-од, эй, отвлекись от стены, когда с тобой отец говорит, – молодой мужчина поднялся из-за стола, ухватил за вихор сжавшегося в углу за диваном мальчишку и начал таскать по полу.

Светлые волосики кружились по комнате в столбах тусклого февральского света.

– Отстань от него, – Олеся попыталась вырвать сына из рук звереющего любовника.

– Отстань, пусть учится понимать, что значит мужик в доме. Избаловали его со своей мамашкой. И не больно ему, не переживай, вон зажмурился, губы сжал – ни визгу тебе, ни писку. Меня, знаешь, как воспитывали, по неделям сидеть не мог. И ничего, вырос.

– Да еще какой вырос, – в голосе женщины появились хриплые нотки.

– Короче, придурок, нам с матерью надо поговорить в спальне, а ты пока учись читать. Где букварь, который я тебе принёс? Осенью в школу, а ты и читать не умеешь. От людей стыдно. Короче, пока нас не будет, чтобы прочёл десять страниц. Понял? И нас не беспокоить, а то всыплю так, что навсегда запомнишь.

«Он точно злой колдун. Сейчас он продолжает колдовать над мамой, она кричит. А если потихоньку посмотреть? Только бы дверь не скрипнула. Надо будет её потом смазать маслом, он видел в каком-то фильме, так делают те, кто хочет быть незаметным. Нет, это всего лишь секс, «чики-чики», как говорил Никитка из бабушкиного двора. Димка помнил их разговор. Никитка хвалился, что смотрел взрослый фильм, пока родители на кухне сидели с гостями. Подумаешь, фильм, он тогда и рассказал приятелю, что видел эти «чики-чики» сотни раз. И маму с ее дружками, и бабушку с дедушками. Но дядя Саша совсем не похож на бывших приятелей мамы, у него даже глаза чёрные, как у колдуна. И сейчас, за закрытой дверью, он превращает маму в самую настоящую ведьму».

Людмила Сергеевна с трудом открыла глаза. Полумрак ненастного зимнего дня вытягивал тёмные тени. Подкатила тошнота. Женщина тяжело поднялась, сунула ноги в старые, разношенные тапки и пошла на кухню. С первыми глотками горячего кофе возвращалась память. Громкая музыка, тёмный зал, наверняка, чтобы не видеть степень гадюшности заведения, какие-то безумные цены за размазанную по огромным тарелкам бурду. Надо отомстить Светке, тоже мне, кабак, не иначе издевалась, расхваливая. И субъект этот напротив, скукожившийся, вжавшийся в неудобное кресло. Ах, с каким страхом он следил за ней, когда она делала заказ, какие долгие паузы брал, прежде чем решиться на самый дешёвый салат. Редкий жмот. Вечера было жаль, пришлось успокаиваться пивасиком. Врут подруги, утверждая, что пива много не бывает. Ещё как бывает! А как умело это подобие мужика скрылось, когда надо было оплатить счёт. Людмила Сергеевна проверила содержимое бумажника – ни следа от аванса, полученного накануне. А ведь хотела Олеське непутёвой немножко подкинуть. Вспомнив о дочери, женщина потянулась за телефоном. Его не было. Она перетрясла одежду, сумочку, перетряхнула несвежую постель. Телефон исчез, не иначе вчерашний жмот. Казалось, что воздух в пыльной комнате пропитался безнадёгой, сиротливыми одинокими вечерами, хронической усталостью, раздражением, несбывшимися надеждами. Назавтра ей опять обслуживать недовольных покупателей, лепить фальшивую улыбку, изворачиваться от безумных требований руководства, приползать домой глубокой ночью, и мучиться от бессонницы, вздрагивать от ночных судорог. И нет просвета в этой окаянной жизни, никакого просвета. Пятьдесят, почти приговор. Чужие мужья, думающие о своих жёнах даже во время оргазма или такие вот любители чужого добра. Пятьдесят, как говорят девчонки: «я стою у ресторана, замуж поздно, сдохнуть рано». Дочь – шалава, меняющая мужиков. Хорошо хоть мальчишку забрала с собой в этот раз, сколько бесценных лет потрачено на спиногрыза. Женщина каталась по полу, стараясь унять пламя ненависти.

Если закрыть глаза, то можно представить себя в замке, окруженном зубчатым забором. А вокруг глубокий ров, заполненный водой. Он видел такие замки в книжках. Через ров перекинут откидной мост на цепях. Проскочил внутрь и поднял мост, чтобы больше никаких ведьм и колдунов. Огромные комнаты, заполненные игрушками: новое Лего, электромобиль, но главное, главное – планшет со всеми играми и мультиками, которые есть на свете. Больно дышать. На боках вздулись красные полоски, ноги посинели. От гороха колени стали похожи на шершавую стену дома, в котором живёт бабушка. Он в замке, том самом, из кривульки на обоях. Вот сейчас он сожмётся, станет маленьким-маленьким, чтобы попасть внутрь. Маленьким надо мало воздуха. От каждого вдоха проступают слёзы. В этот раз он оплошал, нарушил священную клятву, которую дал себе. Не выдержал ударов палкой от кресла, маминой довольной улыбки, когда она толкала на рассыпанный горох. Как больно. Надо обмануть боль, выгнать из себя, спрятаться, исчезнуть в волшебных комнатах.

– Димка, Димка, иди ужинать. Где этот несносный мальчишка? Саша, Саша, Димка пропал.

– Как пропал? Мимо меня он точно не проходил. В ванной смотрела?

– Смотрела, нет. На улицу он вряд ли бы пошёл, да и одежда вся на вешалке.

– Где ты, урод, найду – прибью, – Александр метался по квартире.

– Его нигде нет. Что нам делать, заявлять в полицию? Если найдут его в синяках, мало не покажется, – рыдала Олеся.

– Ты слёзы-то побереги, безутешную мать будешь строить. А это что за…

В самом углу на обоях, которые так любил разглядывать семилетний Димка, появилась прожжённая дыра размером с грецкий орех.

Глава 7

«Убили…убили».

Антон открыл глаза.

«Убили, убили». Не сон – испуганный отец, его трясущаяся рука, зависшая над плечом сына.

– Что? Где это? – Антон рывком поднялся, путаясь в свернувшихся за ночь простынях. Диван ворчливо скрипнул.

– Не пойму никак. Во дворе кричат. Вроде Александра Дмитриевна из второго подъезда, её голос.

Антон рванул на себя куртку с хваткой вешалки у двери. Петля отлетела вместе с куском подкладки. Уже на улице заметил на ногах стоптанные войлочные ботинки отца. Они сразу намокли, отяжелели, норовили остаться в грязном сугробе. По двору бежали наспех одетые жители.

«Что случилось?» «Кого убили?» – Казалось, вопросы перекатываются по двору чёрными тугими шариками. У металлической рамки, служившей некогда опорой дворовых ворот, собралась толпа. Люди с недоумением, робостью смотрели на, распластанное на грязном асфальте, тело пожилой женщины. Смотрели и не двигались, держась за старые, ненужные опоры. Метрах в тридцати, прижавшись к одинокому дубу, неподвижно застыл убийца: чёрный Nissan.

«Наталья Владимировна, на рынок шла». «Видать на рынок, вон и сумка рядом лежит».

– Жива? Звонили в «Скорую»? – Кислицын пробивался среди застывших, странно спокойных людей.

– Да мертва она, разве не видишь?

Антон видел, видел, как неестественно повернута голова, откинута в сторону, будто в немом укоре, видел багровое пятно на бежевом пальто, раскинутые крыльями руки.

– Надо вызывать «Скорую» и полицию. У кого-нибудь есть телефон? Телефон, – прокричал Антон.

Мужчина рванулся к подъезду, расталкивая статистов. Войлочные ботинки тормозили, цепляясь за дворовые выбоины.

– Что? Кто? – отец успел одеться, и сейчас стоял, прислонившись к стене, тяжело дыша.

– Какая-то Наталья Владимировна. Сбили у ворот.

– Насмерть?

Пока Антон набирал номера, диктовал адрес, успел заметить, как посерело, покрылось мертвенной дымкой, лицо родного человека.

– Папа, оставайся дома, ей уже не помочь. Оставайся, я все решу.

– Сынок, как же так?

– Оставайся, папа, я скоро буду. Ты лучше чайник поставь, мы ведь даже не завтракали.

Статисты так и стояли у ворот, но тело женщины кто-то укрыл ярким лоскутным одеялом.

«Пэчворк, – всплыло в памяти, – мама увлекалась».

Было что-то нелепое, невозможное во всей этой картине: будничные интонации соседей, весёлые лоскутки, собранные воедино, чтобы прикрыть смерть, ритмичный стук. Стук. Кислицын только теперь заметил, что у чёрного Nissan толпятся молодые люди. Они что-то кричат закрывшемуся от толпы водителю, арматурой разбивая автомобиль.

– Они же его убьют.

– А и правильно.

– Поделом ему.

– Человека жизни лишил, поганец, – дворовое собрание неожиданно засуетилось, зажестикулировало. Перекошенные, багровые лица, сжатые до белизны кулаки, разрубающие талый, весенний воздух.

Он рванулся к машине, рванулся изо всех сил, не замечая всхлипывающего войлока на ногах, не думая о том, как собирается остановить рассвирепевших подростков. «Остановить, – выталкивала кровь, – прекратить это безумие. Продержаться».

При его приближении подростки стихли, опустили самодельные биты.

– А что, им можно на своих иномарках людей давить?

– Это наш район. Будут тут всякие мажоры людей убивать, – но уже тихо, оправдываясь.

– Нельзя убивать, никому убивать нельзя. А если его покалечите, чем вы лучше? – Антон старался говорить тихо, успокаивая, уводя из кошмара лютующей ненависти.

– Знали пострадавшую? – Говорить, говорить, не умолкать.

– Видели, – мы же не из её дома, мы из общежития.

Общежитие, построенное когда-то для работников завода, превратилось в дом коммунальных квартир. Да и завод давно канул в лету. Комнатки приватизировали, покупали, продавали. Менялись жильцы, ветшало здание, осыпались стены, ржавели, приходили в негодность коммуникации, но что-то неуловимое, что витает в жилищах, так и не признанных своими, сохранялось. Как сохранялась и копимая обида, умноженная прошедшими годами, на тех, кто успешнее, на людей, которые могут закрыть за собой дверь в собственный мир.

Виновник аварии нелепым комком сросся с рулём, лишь серый ёжик макушки вздрагивал над бесформенным телом. Антон говорил и говорил, ему казалось – замолчи он хоть на минуту, этот ежик превратится в кровавое месиво в россыпи стекла. Слишком поздно заметил тощую девичью фигурку, появившуюся рядом. Просто почувствовал, подростки больше не слышат, прочел в напрягшихся фигурах, в спрятанных прищуром глазах. Он ещё успел пожурить себя за трусость, за то, что избегал смотреть на полудетские лица, избегал диковатых взглядов, боялся, что поймут, вычислят: и лёгкое презрение, и желание тянуть время. А время вдруг сделало кульбит, завертело, накрыло чернотой неизвестности. Но пока мир не превратился в темноту, он успел заметить девичью фигурку, рваные джинсы, грязные розовые кроссовки.

Глава 8

Антон плыл. Тёплые мягкие волны белой пеной кутали тело. Или это не волны? Всё равно, просто быть, лететь в этом нечто, не думая, не чувствуя, растворяясь, стирая накопленную тяжесть. Может это душа отбрасывает скорлупу тела, он теперь видит не прорехами в одежде, а настоящими глазами, глазами души? Теплая пенность слегка качала, убаюкивая. Как хорошо, как радостно, безмятежно. Больше не надо искать смысл, зачем его искать, если он здесь – во мне, вокруг, в этом спокойствии? Нет, это не волны, это облака. Сбросив наносное, стал лёгким, способным к полёту. Какие-то разноцветные знаки-фигуры возникали на пути. Антону хотелось понять, разгадать загадочное послание, оставленное этими знаками, но оно расплывалось, ускользало. Впрочем, это его вовсе не огорчало, он летел всё дальше, дальше, к новым образам. Радужный луч, возникший справа, стал вдруг закручиваться в спираль, разбрызгивая цветные струи, а следом дрожащий фиолетовый треугольник, постоянно меняющий форму. Сине-зелёный поток, превратившийся в анкх, какие-то знаки, напоминающие руны. Антон летел всё быстрей, пространство запестрило, теперь трудно было различать отдельные символы, лишь золотистый крест вдалеке, к которому нёс поток. Внезапно до него донеслись какие-то голоса:

– Сестра, сестричка, быстрее…

«Какая сестра? У меня нет сестры. Может это сестра отца, Анна Петровна? Отыскалась в этом нечто», – подумал Антон, почувствовав, что полёт прекратился.

– Быстрее, ему плохо. Не слышите что ли? Человек умирает.

– Ну-ка, разошлись по койкам. Эка невидаль, одним алкашом меньше будет.

«Почему алкашом? Кто умирает?»

– Как вы так можете? Позовите врача.

– Тебя не спросила, кого мне звать.

Пенный кокон с каким-то стоном запульсировал, выталкивая Антона из мягкого нутра. Мужчина ещё сопротивлялся, с усилием погружаясь внутрь, но удержаться не мог. Все потемнело, он рухнул вниз.

– Не суетитесь, только мешаете. Видите, я капельницу ставлю, – и уже громко, повернувшись огромным телом к свету, льющемуся из дверного проёма,

– Анна, Анна, идите скорее, я не справляюсь, у него, похоже судороги, игла вылетает.

Сумеречная больничная палата, строй белеющих коек с копошащимися на них людьми, тусклый свет старой лампы над кроватью в самом углу. Не то сипенье, не то хрип – тяжелый, надрывный, жадный до последних глотков. Какие-то тёмные фигуры суетятся, позванивают металлом.

– Всё, – шёпотом.

– Я сказала спать. Все спать. Устроили тут балаган.

– Умер? – голос от окна.

– Спать, – прокричала дородная фигура.

Заскрипела каталка, тело перекладывали не совсем трезвые санитары. Потом кто-то собирал постель, скатывал старый матрас. В завершение в проёме показалась все та же медсестра со шприцем в руках:

– Кому тут укол, чтобы успокоился?

Обитатели палаты притихли нашкодившими детьми.

– То-то, удовлетворенно бросила в темноту и выключила пыльный светильник.

– Кто умер? – Антон с трудом разлепил спекшиеся губы.

– Ишь ты, очнулся. Как себя чувствуешь? – тощий мужичок в растянутом спортивном костюме участливо склонился над самым лицом.

Заскрипели соседние кровати.

– Может надо что?

– Пить, хочу пить…

– Это мы мигом, – у губ оказалось горлышко бутылки с минералкой.

Спасительная влага потекла в горло.

– Мужики, может, позовём кого?

– Кого ты позовёшь? Сегодня доктор Петров дежурит, наверняка уже пьяные сны в ординаторской досматривает.

– Он даже к Михалычу умирающему не подошёл.

– Да не спит он, у него роман с Катькой. В туалет ходил, а из ординаторской такие стоны!