Помоги проекту - поделись книгой:
Шлем, доставшийся Дон Кихоту от поверженного цирюльника – цирюльника номер два, – был тазом для бритья, который цирюльник, спасаясь от непогоды, водрузил себе на голову. В конце главы Дон Кихот пускается в пространное описание приема, который оказывают во дворце странствующему рыцарю; здесь Сервантес, не опускаясь до карикатуры, предлагает нам восхитительный образчик рыцарского романа. «У каждого эпизода, – говорит цитируемый Путнамом Джон Ормсби, автор выполненного в XIX веке перевода „Дон Кихота“, – отыщется множество источников в этих романах». Эта очень лиричная и трогательная глава заслуживает пристального рассмотрения.
Глава 22
Дон Кихот видит, «что навстречу ему по той же самой дороге идут пешком человек двенадцать, нанизанных, словно четки, на длинную железную цепь, обмотанную вокруг их шеи, все до одного в наручниках. Цепь эту сопровождали двое верховых и двое пеших, верховые с самопалами, пешие же – с копьями и мечами». В этой цепи каторжников, угоняемых на галеры, были: 1) молодой парень, укравший корзину с бельем (осужденный за
Дон Кихот зовет их «любезнейшими братьями». Он здесь затем, чтобы «защищать обиженных и утесняемых власть имущими». Однако одержанная им победа над конвойными обращается в поражение от тех, кого он избавил от цепей. То, что освобожденные каторжники забрасывают его камнями, – логический результат его безумия (он требует, чтобы они явились к Дульсинее), равно как и их освобождение.
Глава 23
В Сьерра-Морене Дон Кихот встречает Карденьо, Оборванца Жалкого Образа. (Кража Санчева осла – вставка самого Сервантеса, при этом он не потрудился исправить последующие отрывки, где Санчо, как и прежде, разъезжает верхом на сером.) Сразу же начинается приключение с найденной записной книжкой, принадлежащей отвергнутому влюбленному, Карденьо. Эта рукопись находится внутри другой рукописи – не будем забывать, что с некоторых пор (если быть точным, начиная с девятой главы) история Дон Кихота якобы выходит из-под пера арабского летописца.
«Перелистав почти всю книжку, он [Дон Кихот] обнаружил еще несколько стихотворений и писем, причем одни ему удалось разобрать, а другие нет, но все они заключали в себе жалобы, пени, упреки, выражения удовольствия и неудовольствия, восторг обласканного и плач отвергнутого. В то время как Дон Кихот просматривал книжку, Санчо подверг осмотру чемодан, и во всем чемодане, равно как и в подушке, не осталось ни единого уголка, который он не обыскал бы, не изучил и не исследовал, ни единого шва, который он не распорол бы, ни единого клочка шерсти, который он не растрепал бы, дабы ничего не пропустить по своему небрежению или оплошности, – до того разлакомился он, найдя более ста золотых монет. И хотя сверх найденного ему больше ничего не удалось найти, однако он пришел к мысли, что и полеты на одеяле, и изверженный напиток, и дубинки, коими его вздули, и кулаки погонщика, и исчезновение дорожной сумы, и похищение пыльника, а также голод, жажда и утомление, которые он изведал на службе у доброго своего господина, – все это было не зря, ибо нашему оруженосцу казалось, что его с лихвою вознаграждает милость, какую явил ему Дон Кихот, отказавшись в его пользу от этой находки».
Важное наблюдение: мы знаем, что Дон Кихот готов превратить любую «самую тусклую» действительность в украшенную разноцветными перьями иллюзию. Но теперь сама действительность принимает цвета вдохновивших его рыцарских романов. Рассказанная в этой главе история отвергнутого влюбленного имеет все атрибуты этих самых романов. На горном перевале Дон Кихот достигает вершины, где иллюзия сливается с реальностью. Вопрос о пародии на странствующих рыцарей здесь снимается.
«Подойдя к ним, юноша [Карденьо] приветствовал их голосом сдавленным и хриплым, с отменною, впрочем, учтивостью. Дон Кихот ответил на его поклон не менее любезно и, спешившись, с чрезвычайным дружелюбием и непринужденностью обнял его, и так долго сжимал он его в своих объятиях, словно они были век знакомы. Юноша, которого мы могли бы назвать
Глава 24
В этой главе Оборванец Жалкого Образа рассказывает свою историю, которую Дон Кихот выслушивает с профессиональным интересом. Юноша также называет себя Рыцарем Гор или Рыцарем Леса. И тот и другой теперь прочно стоят на почве реальности, которая совершенно слилась с иллюзией рыцарских романов.
«– Что до меня, то я твердо намерен быть вам полезным… я заклинаю вас, сеньор, тою великою учтивостью, какою, я вижу, вы отличаетесь, и ради того, что вы больше всего на свете любили или же любите, молю вас: скажите мне, кто вы таков и почему вы приняли решение жить и умереть, подобно дикому зверю, в пустынных этих местах, где вы принуждены нарушить весь свой привычный уклад жизни, о котором свидетельствуют одежда ваша и облик? Я же, грешный и недостойный, – примолвил Дон Кихот, – клянусь тем рыцарским орденом, к коему я принадлежу, и саном странствующего рыцаря, что если вы, сеньор, уважите мою просьбу, то я буду служить вам с тою преданностью, к которой меня обязывает мое звание, и либо выручу вас из беды, если только она поправима, либо, как я вам уже обещал, вместе с вами буду лить слезы». Заметьте, что Дон Кихот проявляет незаурядное остроумие: когда Карденьо попросил не прерывать его печального рассказа, «слова оборванца привели Дон Кихоту на память тот случай, когда он, слушая сказку своего оруженосца, все никак не мог сосчитать коз, которых переправляли через реку, вследствие чего конец этой истории остался неизвестен».
Влюбленный Карденьо горько сетует на судьбу: «О небо, сколько писем написал я ей! Сколько трогательных и невинных посланий получил в ответ! Сколько песен я сочинил и стихов о любви, в коих душа изъясняла и изливала свои чувства, выражала пламенные свои желания, тешила себя воспоминаниями и давала волю своему влечению!» и т. д. и т. п. «Случилось, однако ж, так, что Лусинда попросила у меня почитать один рыцарский роман, до которого она была большая охотница, а именно „Амадиса Галльского“ <…>
– Если б ваша милость с самого начала предуведомила меня, что ее милость сеньора Лусинда – охотница до рыцарских романов, то никаких других славословий не понадобилось бы для того, чтобы уверить меня в возвышенности ее ума, да ум у нее и не был бы столь тонким, как это вы, сеньор, утверждаете, когда бы она к столь занимательному чтению не имела пристрастия, а потому ради меня не должно тратить много слов на описание ее красоты, добродетели и ума, – довольно мне узнать ее вкус, и я сей же час признаю ее прекраснейшею и разумнейшею женщиною в мире. И мне бы очень хотелось, сеньор, чтобы вместе с „Амадисом Галльским“ ваша милость послала ей „Дона Рухела Греческого“, – я уверен, что сеньоре Лусинде очень понравятся Дараида и Гарайя, остроумие пастушка Даринеля, а также чудесные стихи его буколик, которые он с величайшей приятностью, искусно и непринужденно пел и исполнял. Однако со временем замеченный мною пробел будет восполнен, и время его восполнения настанет, как скоро ваша милость соизволит отправиться вместе со мною в мою деревню, ибо там я предоставлю в ваше распоряжение более трехсот романов, каковые суть услада моей души и радость моей жизни. Впрочем, не остается сомнений, что у меня ни одного романа уже не осталось, – по милости злых волшебников, завистливых и коварных. Простите же меня, ваша милость, за то, что я нарушил обещание не прерывать вас, но когда при мне говорят о рыцарских делах и о странствующих рыцарях, то не поддержать разговор зависит от меня в такой же мере, в какой от лучей солнца зависит не греть, а от лучей месяца – не увлажнять землю. Итак, прошу простить меня и продолжать, что было бы сейчас как нельзя более кстати.
Пока Дон Кихот вел с Карденьо вышеприведенную речь, тот, свесив голову на грудь, казалось, впал в глубокое раздумье. Дон Кихот дважды обращался к нему с просьбой продолжать свой рассказ, но он не поднимал головы и не отвечал ни слова; по истечении долгого времени он, однако же, вскинул голову и сказал:
– Я стою на том, – и не родился еще такой человек, который бы меня с этого сбил или же доказал обратное, да и дурак тот, кто думает и рассуждает иначе, – что эта архибестия лекарь Элисабат сожительствовал с королевой Мадасимой.
– Ах вы, такой-сякой! – в великом гневе вскричал Дон Кихот (по своему обыкновению выразившийся сильнее). – Да это есть величайшее с вашей стороны вероломство или, лучше сказать, низость! Королева Мадасима – весьма почтенная сеньора, и нельзя себе представить, чтобы столь знатная особа сошлась с каким-то коновалом, а кто утверждает противное – тот лжет, как последний мерзавец. И я берусь ему это доказать пеший и конный, вооруженный и безоружный, и ночью и днем, словом, как ему будет угодно.
Карденьо смотрел на него весьма внимательно; он уже находился в состоянии умоисступления и не способен был продолжать рассказ, точно так же как Дон Кихот – слушать, ибо то, что он услышал о королеве Мадасиме, возмутило его. Странное дело: он вступился за нее так, как если бы она воистину была его истинною и природною сеньорой, и все из-за этих богомерзких романов! Карденьо, как известно, и без того был не в себе, когда же ему надавали всяких оскорбительных названий вроде лжеца, мерзавца и тому подобных, то он рассердился не на шутку и, запустив в Дон Кихота первым попавшимся булыжником, угодил ему в грудь, так что тот повалился навзничь».
Какой мастерский прием! Соединив иллюзию рыцарских романов с реальностью скалистых гор и оборванной нищеты, автор переключает передачу на безумие, причина которого кроется не в чувствах героев рыцарских историй (такими героями в данном случае являются Дон Кихот с Карденьо), а в чтении подобных историй. Лусинда, эта нежная абстракция, заменяется еще более абстрактной абстракцией – королевой Мадасимой из старинных романов. Вся история Донкихотовых приключений возвращается к своей предпосылке: низкопробная литература размягчает мозги. В конце главы Санчо бросается на защиту своего господина, но Карденьо одним ударом сшибает его с ног; козопаса, пытавшегося защитить Санчо, постигает та же участь. Карденьо убегает, а Санчо с козопасом колотят друг друга.
Глава 25
Рыцарь со своим оруженосцем поднимаются на самую крутизну, продолжая обсуждать историю Мадасимы и Элисабата. Оказывается, Амадис, любимый рыцарь Дон Кихота, «был одним из лучших рыцарей в мире. <…> Единственным, первым, непревзойденным, возвышавшимся над всеми, кто только жил в ту пору на свете». Гомер и Вергилий «изображали и описывали своих героев [Одиссея и Энея] не такими, каковы они были, а такими, каковыми они должны были бы быть, и тем самым указали грядущим поколениям на их доблести как на достойный подражания пример. Так же точно и Амадис был путеводною звездою, ярким светилом, солнцем отважных и влюбленных рыцарей, и мы все, сражающиеся под стягом любви и рыцарства, должны ему подражать».
Дон Кихот намеревается подражать Амадису, делая вид, что обезумел и впал в отчаяние.
«– Сдается мне, – сказал Санчо, – что вытворять все это рыцарей заставляла необходимость, что у них была причина каяться и валять дурака. Ну, а у вашей милости что за причина сходить с ума? Что, вас отвергла дама, что ли, или вы нашли следы и установили, что сеньора Дульсинея Тобосская резвилась с каким-нибудь мавром или христианином?
– В этом-то вся соль и есть, – отвечал Дон Кихот, – в этом-то и заключается необычность задуманного мною предприятия. Кто из странствующих рыцарей по какой-либо причине сошел с ума, тот ни награды, ни благодарности не спрашивай. Весь фокус в том, чтобы помешаться без всякого повода и дать понять моей даме, что если я, здорово живешь, свихнулся, то что же будет, когда меня до этого доведут».
Встреча с отвергнутым рыцарем наводит Дон Кихота на мысль послать письмо Дульсинее. Узнав, кто она такая на самом деле, Санчо Панса описывает ее так:
«– Те-те-те! – воскликнул Санчо. – Стало быть, дочь Лоренсо Корчуэло, – иначе говоря, Альдонса Лоренсо и есть сеньора Дульсинея Тобосская?
– Она самая, – подтвердил Дон Кихот, – и она же достойна быть владычицею всей вселенной.
– Да я ее прекрасно знаю, – молвил Санчо, – и могу сказать, что барру она мечет не хуже самого здоровенного парня изо всей нашей деревни. Девка ой-ой-ой, с ней не шути, и швея, и жница, и в дуду игрица, и за себя постоять мастерица, и любой странствующий или только еще собирающийся странствовать рыцарь, коли она согласится стать его возлюбленной, будет за ней как за каменной стеной. А уж глотка, мать честная, а уж голосина! Взобралась она как-то, изволите ли видеть, на нашу деревенскую колокольню и давай скликать отцовских батраков, и хотя они работали в поле, больше чем за полмили от деревни, а слышно им было ее, как будто они внизу, под самой колокольней, стояли. А главное, она совсем не кривляка – вот что дорого, готова к любым услугам, со всеми посмеется и изо всего устроит веселье и потеху. <…> И я бы уж хотел быть в дороге для того только, чтобы повидать ее, ведь я ее давно не видел, она, наверное, здорово изменилась, день-деньской в поле, на солнце, на воздухе, а от этого цвет лица у женщин портится».
И вот восхитительный, благородный и абсолютно логичный ответ Дон Кихота: «Надобно тебе знать, Санчо, если ты только этого еще не знаешь, что более, чем что-либо, возбуждают любовь две вещи, каковы суть великая красота и доброе имя, а Дульсинея имеет право гордиться и тем и другим: в красоте она не имеет соперниц, и лишь у весьма немногих столь же доброе имя, как у нее. Коротко говоря, я полагаю, что все сказанное мною сейчас – это сущая правда и что тут нельзя прибавить или убавить ни единого слова, и воображению моему она представляется так, как я того хочу: и в рассуждении красоты, и в рассуждении знатности, и с нею не сравнится Елена, и до нее не поднимется Лукреция и никакая другая из славных женщин протекших столетий, – равной ей не сыщешь ни у греков, ни у латинян, ни у варваров. А люди пусть говорят что угодно, ибо если невежды станут меня порицать, то строгие судьи меня обелят».
Дон Кихот пишет письмо в записной книжке Карденьо, и Санчо отправляется в путь на Росинанте (его серый украден Хинесом де Пасамонте).
Глава 26
Сюжет постепенно набирает обороты и вызывает уже не просто эпизодический интерес. Мы горим желанием сопровождать Санчо Пансу в Тобосо. По пути он встречает священника с цирюльником и говорит: «Мой господин в свое удовольствие кается сейчас в горах», что точно определяет происходящее. «И тут Санчо единым духом все выпалил и рассказал о том, в каком состоянии оставил он Дон Кихота, какие были у его господина приключения и как он, Санчо Панса, отправился с письмом к сеньоре Дульсинее Тобосской. <…> Санчо Панса сунул руку за пазуху и поискал книжку, но так и не нашел, да если б он искал ее даже до сего дня, то все равно не нашел бы, потому что она осталась у Дон Кихота, и тот забыл ему передать, а Санчо невдомек было напомнить». То, что Санчо забыл взять записную книжку и письмо, – восхитительный, гениальный ход. Перевирая отрывки из письма, он рассуждает об ожидающих его, Санчо Пансу, богатствах. «Все это Санчо проговорил весьма хладнокровно, время от времени прочищая нос и с таким глупым видом, что его односельчане снова дались диву при мысли о том, сколь пылким должно быть безумие Дон Кихота, если увлекло оно за собою рассудок бедняги Санчо».
Чтобы убедить Дон Кихота спуститься с гор, священник предлагает следующий план: он сам переоденется девицей, а цирюльник – ее слугой, и девица попросит Дон Кихота последовать за ней, чтобы отомстить за оскорбление, нанесенное неким злым рыцарем.
Глава 27
Теперь сюжет развивается в двух направлениях: мы с нетерпением ждем встречи Санчо Пансы с Дульсинеей, не забывая в то же время о маскараде, который задумали устроить священник с цирюльником, чтобы вернуть домой Дон Кихота. Однако Санчо Панса поворачивает назад, присоединившись к друзьям своего господина.
Священник отличный парень, он озабочен не тем, что Дон Кихот приносит покаяние самым фантастическим образом, совсем не так, как подобает христианину, а тем, что друг его болен и нуждается в помощи и лечении. Как я уже замечал в связи с замуровыванием книгохранилища Дон Кихота, поступки священника (переодевание женщиной и т. д.) свидетельствуют о том, что этому доброму человеку также присуща веселая склонность к помешательству.
Дон Кихот не слышал конца истории Карденьо, но теперь два его друга встречают юношу в горах, и он рассказывает о том, как потерял Лусинду из-за предательства своего друга дона Фернандо. Весьма любопытно, что поистине романтические и драматические события развиваются, так сказать, за спиной у Донкихотовых книг. Злодей дон Фернандо – подходящий соперник для нашего героя, мысли которого заняты теперь совсем другим. Смотрите, с каким мастерством передана игра цвета и света в описании свадьбы Лусинды: «Немного спустя из гардеробной вышла Лусинда вместе с матерью и двумя своими служанками, в приличествующем ее знатности и красоте великолепном уборе и наряде, как и подобало быть наряженною той, что являла собой верх изящества и благородного в самой роскоши вкуса. Изумление и гнев помешали мне во всех подробностях рассмотреть и запомнить ее наряд. Мне бросились в глаза лишь его цвета: алый и белый, и сверканье драгоценных камней, коими был унизан головной убор и одежда, но все это меркло в сравнении с необычайною красотою чудесных ее золотистых волос, которые, успешно состязаясь с драгоценными камнями и светом четырех факелов, горевших в зале, во всем своем блеске глазам представлялись».
Глава 28
Автор находит, что его сюжет похож на клубок яркой пряжи – в начале этой главы он упоминает «чесаную, крученую и намотанную нить» своей истории.
Появляется второе существо, подверженное романтическому умопомешательству, – переодетая юношей Доротея. В сердце Сьерра-Морены[56], считая Дон Кихота, безумствуют трое. Доротея являет собой образец утонченности и многоречивости – преамбулу Доротеи можно свести к пяти простым фразам. Заметим далее забавное, типичное для романтических историй совпадение: совратитель Доротеи Фернандо – враг нашего друга Карденьо. Посмотрите, как ведет себя Карденьо при упоминании имени Лусинды: он «тотчас передернул плечами, закусил губу, нахмурил брови, и вслед за тем из глаз его хлынули потоки слез».
Доротея продолжает рассказ в стиле, удивительно напоминающем «Теннессийский вальс». Карденьо приятно удивлен описанием свадьбы Лусинды: «…в тот вечер, когда дон Фернандо обручился с Лусиндой, после того как она изъявила согласие быть его супругой, с ней приключился глубокий обморок, супруг же ее, расстегнув ей корсаж, чтобы легче было дышать, обнаружил у нее на груди написанную собственной ее рукой записку, в коей она уведомляла и объявляла, что не может быть женою дона Фернандо, ибо она жена Карденьо, некоего весьма знатного, по словам того, кто мне это рассказывал, кавальеро, местного уроженца, и что она дала согласие дону Фернандо единственно потому, что не желала выходить из родительской воли». Смотрите, как искусно развертывается на шестидесяти страницах (до настоящего момента) приключение Карденьо—Лусинды, прерываемое лишь затем, чтобы, во-первых, заставить читателя гадать, какую именно обиду Фернандо нанес Карденьо, и во-вторых, каково содержание письма, обнаруженного Фернандо за корсажем его невесты. С художественной и структурной точки зрения эти заурядные интерполяции нужны лишь для того, чтобы произвести определенное воздействие на Дон Кихота, способствуя тем самым дальнейшему развитию романа. Я уже говорил об их связи с прочитанными Дон Кихотом книгами. В самом деле, между Доротеей и хорошо вам известной юной леди в рваных шортах, с декольте ниже уровня моря и грушевидной слезой на щеке – Дейзи Мей – нет почти никакого различия. Но Доротея и подобные ей девицы появились на свет первыми, четыреста лет назад, когда европейская литература переживала период своего младенчества, и иногда становится грустно оттого, что нам приходится рассматривать этих героинь через призму современной коммерческой стряпни.
Глава 29
История Карденьо—Лусинды—Фернандо—Доротеи продолжается. Карденьо говорит Доротее: «И клянусь честью кавальеро и честью христианина, я не покину вас до тех пор, пока дон Фернандо не вернется к вам, и коли мне не удастся словами убеждения пробудить в нем сознание долга, то, позабыв обиды, которые он нанес мне, и предоставив покарать его за них Небу, с тем чтобы здесь, на земле, отомстить за нанесенные вам, я воспользуюсь тою свободою действий, какую предоставляет звание кавальеро, и с полным правом вызову его на поединок за ту неправду, которую он по отношению к вам учинил». Именно так и сказал бы Дон Кихот. Здесь пародия на галантный роман совершенно теряется в самом галантном романе, каким бы глупым он ни был. Жизнь играет Дон Кихотом и его книгами, но если ветряные мельницы и трактирщики в романе кажутся нам более или менее реальными, то есть соответствуют представлению среднего читателя о ветряных мельницах и трактирщиках, то изнывающие от любви юноша и девушка представляются нам порождением той самой сентиментальной литературы, которая и свела с ума Дон Кихота. Прошу вас обратить на это особое внимание.
Теперь Дон Кихот у нас в руках. Доротея очень вовремя заявляет, что «…лучше цирюльника сыграет беззащитную девицу, – к тому же у нее есть соответствующий наряд, так что у нее это выйдет натуральнее, и пусть-де ей поручат изобразить все, что нужно для того, чтобы их начинание увенчалось успехом, ибо она прочла много рыцарских романов и отлично знает, как изъясняются обиженные девицы, когда просят помощи у странствующих рыцарей».
Мы не улавливаем тонкого различия между ее истинным положением и положением оскорбленной девицы из рыцарских романов. Мы не отделяем одно от другого, и Дон Кихот таким образом превращается в настоящего странствующего рыцаря, настоящего заступника и мстителя, ведь Доротея, в сущности, и есть обиженная девица. Для современников автора, читателей начала XVII века, это различие, возможно, было более очевидным, поскольку на их восприятие влияло важное обстоятельство: 1) отсутствие странствующих рыцарей в доспехах на просторах Испании и 2) присутствие Фернандо и Доротеи, а также их любовной истории в романах того времени. Заметьте, как тонко священник перемещает акцент с истинного положения Доротеи на историю, которая может понравиться команде Дон Кихота и Санчо Пансы. Эта девушка, говорит он Санчо, «является, между прочим, прямою наследницею по мужской линии великого королевства Микомиконского, а разыскивает она твоего господина, дабы обратиться к нему с просьбою о заступлении и об отмщении за нанесенные ей неким злым великаном обиду и оскорбление, слава же о столь добром рыцаре, каков твой господин, идет по всей земле, и принцесса сия прибыла из Гвинеи, дабы его сыскать».
Отметим, что Санчо Панса верит выдумке священника, хотя и входит в число заговорщиков, намеренных вернуть Дон Кихота домой. Подмена истории Фернандо небылицей об убийстве великана, где жертва первого играет роль жертвы последнего, весьма примечательна с точки зрения построения романа. Дон Кихот, предполагаем мы, с таким же успехом мог бы защитить Доротею в ее настоящей беде. Захваченное королевство, о котором она говорит, – не что иное, как благовидный эвфемизм похищенной невинности. Тема рыцарских романов, обычно сбивающих Дон Кихота с толку, в своей абсурдности поднялась еще на одну зарубку. Но реакция на этот абсурд со стороны Дон Кихота, который благодаря художественному и нравственному гению своего создателя стал художественной реальностью для читателей всех времен, – эта реакция человечна, божественна, абсолютно восхитительна и трогательна, как и все его жесты, и это искупает недостатки вставных новелл.
«– Кто бы она ни была, – возразил Дон Кихот, – я поступлю так, как я обязан поступить и как мне велит моя совесть, в полном соответствии с данным мною обетом.
И, обратясь к девице, молвил:
– Великая красота ваша да восстанет, – я согласен оказать просимую вами услугу».
Во время беседы рыцаря с Доротеей «цирюльник все еще стоял на коленях, прилагая огромные усилия к тому, чтобы не прыснуть, и придерживая рукой бороду [фальшивую], которой падение могло бы им всем помешать осуществить благое их начинание». Но начинание это не благое, и смеяться тут не над чем. Мы сразу же видим: перед нами настоящая обиженная девица и настоящий рыцарь.
Фантастические мечты Санчо Пансы о неграх, его фантастических вассалах, не так уж фантастичны. Когда вся компания спускается с гор, Санчо, скорбя о потере серого, идет пешком, «…однако на сей раз он к этому отнесся легко, – он утешал себя тем, что его господин уже на пути к тому, чтобы сделаться императором, и вот-вот это сбудется: ведь он, разумеется, был уверен, что Дон Кихот женится на этой принцессе и станет, по меньшей мере, королем Микомиконским. Одно лишь огорчало его – то, что королевство это находится в стране негров и что люди, коих определят к нему в вассалы, будут чернокожие; впрочем, воображение его тут же указало ему недурной выход, и он подумал: „Ну и что ж такого, что вассалами моими будут негры? Погрузить на корабли, привезти в Испанию, продать их тут, получить за них наличными, купить на эти денежки титул или должность – и вся недолга, а там доживай себе беспечально свой век! Будьте спокойны, мы не прозеваем, у нас хватит сметки и смекалки обстряпать это дельце и мигом продать тридцать или там десять тысяч вассалов. Ей-богу, я их живо спущу, всех гуртом или уж как так придется, но только продам-то я черных, а вернутся они ко мне серебряными да золотыми. Нет, я не такой дурак, как вы думаете!“ И так все это его занимало и радовало, что он забывал о неудобстве пешего хождения».
В прежние дни множество состояний в Голландии, в Южных Штатах и других местах было сколочено вполне здравомыслящими людьми как раз по рецепту Санчо. Он – дедушка всех магнатов.
Глава 30
В конце предыдущей главы и в начале настоящей осуществляется композиционное возвращение к давнему происшествию – освобождению Дон Кихотом каторжников, – скрепляющее единство действия. Священник заявляет (ложно), будто освобожденные преступники его ограбили. Сначала Дон Кихот меняется в лице, но потом бросает убедительную и благородную реплику в своем духе: «В обязанности странствующих рыцарей не входит дознаваться, за что таким образом угоняют и так мучают тех оскорбленных, закованных в цепи и утесняемых, которые встречаются им на пути, – за их преступления или же за их благодеяния. Дело странствующих рыцарей – помогать обездоленным, принимая в соображение их страдания, а не их мерзости».
Еще один поворот: на первый взгляд представляется не слишком вероятным, чтобы юная Доротея, находясь в столь плачевном положении, участвовала во всеобщей потехе и придумывала о себе фантастические истории. Сочиненная ею история не столь фантастична, как происшедшая с ней на самом деле.
«– …счастье мне наконец улыбнулось, и я разыскала сеньора Дон Кихота, и теперь я уже могу считать себя королевой и правительницей всего моего королевства, ибо он был настолько великодушен и любезен, что обещал оказать мне услугу и отправиться вместе со мной, куда я его поведу, – поведу же я его прямо к Пандафиланду Мрачноокому, дабы он убил его и возвратил мне то, что Пандафиланд столь беззаконно у меня отнял. И все это должно совершиться как по писаному, ибо так предсказал добрый мой отец Тинакрий Мудрый, который к этому еще прибавил и записал не то халдейскими, не то греческими буквами, – я их так и не разобрала, – что если этот предвозвещенный мне рыцарь, обезглавив великана, пожелает вступить со мною в брак, то я немедля и без всяких разговоров должна стать законною его супругой и передать ему власть над моим королевством, а равно и над моею особою.
– Как тебе это нравится, друг Санчо? – обратился тут Дон Кихот к своему оруженосцу. – Видишь, как обстоит дело? А что я тебе говорил? Вот у нас уже и королевство и королева – хоть сейчас бери бразды правления и женись».
Теперь автора волнуют две вещи: 1) отсутствие осла у Санчо Пансы (прежде всего, это совершенно ненужная потеря) и 2) то, что из-за запутанности истории Доротеи и ее участия в заговоре священника автор не может предоставить Дон Кихоту и Санчо Пансе возможность поговорить о Дульсинее – а по логике вещей этот предмет должен более всего занимать воспаленный мозг Дон Кихота (хотя здесь можно возразить, что ему интереснее найти Дульсинею как бесплотное видение в зеркале рыцарства, а не как реальную женщину, которой можно послать письмо). К концу главы серый возвращается к Санчо (благодаря вставному эпизоду во втором издании), а Дон Кихот расспрашивает своего оруженосца о Дульсинее и возложенном на него поручении.
Глава 31
«– Вот ты пришел, – чем в это время была занята царица красоты? Вернее всего, низала жемчуг или же золотыми нитками вышивала девиз для преданного ей рыцаря?
– Никак нет, – отвечал Санчо, – она просеивала зерно у себя во дворе.
– Так вот знай же, – сказал Дон Кихот, – что зёрна, к коим прикасались ее руки, превращались в жемчужины. А ты не обратил внимания, друг мой, какое это было зерно? Верно, самой лучшей пшеницы?
– Ан нет, самой что ни на есть дешевой, – отвечал Санчо.
– Ну так я тебя уверяю, – сказал Дон Кихот, – что из зерна, просеянного ее руками, вне всякого сомнения, получается наичистейший белый хлеб. Но продолжай. Когда ты вручил ей мое послание, поцеловала ли она его? Возложила ли себе на главу? Совершила ли приличествующие моему письму церемонии, – словом, что она сделала?
– Когда я передавал ей письмо, – отвечал Санчо, – она с увлечением трясла решето, в коем было изрядное количество пшеницы, и сказала мне: „Положи-ка, милый человек, письмо в мешок, – пока всего не просею, я его читать не стану“.
– О мудрая сеньора! – воскликнул Дон Кихот. – Уж верно, это она для того, чтобы прочитать на досуге и получить полное удовольствие».
Важное замечание по поводу построения романа: чтобы сохранить цельность романа (который в данный момент грозит развалиться), Сервантес заставляет своих персонажей либо пересказывать прошлые события, либо вновь появляться на страницах романа, если они действовали в предыдущих главах. Так, направляясь к Дульсинее, Санчо минует постоялый двор, где его подбрасывали на одеяле. Так, священник упоминает о каторжниках; так, мальчуган, которого Дон Кихот хотел спасти от рук жестокого селянина, снова обнимает его колени. Продолжение этих эпизодов в главном русле повествования (которое начинается с пузырьков пародии, а затем течет дальше как рассказ о безумных фантазиях трогательного и благородного человека) – продолжение и развитие этих эпизодов придает повествованию некое пространственное единство, которое ассоциируется у нас с формой романа.
Глава 32
На постоялом дворе, где собралась разношерстная компания, происходит замечательное обсуждение рыцарских романов – это еще одна тема, которую Сервантес с большим искусством выносит на передний план, чтобы продвинуть и сохранить единство построения книги. Интересно процитировать, что думает по этому поводу не слишком счастливая и не слишком красивая девушка, служанка Мариторнес:
«– Совершенная правда, – подтвердила Мариторнес, – и скажу по чести, я тоже страсть люблю послушать романы, уж больно они хороши, особливо когда пишут про какую-нибудь сеньору, как она под апельсиновым деревом обнимается со своим миленьким, а на страже стоит дуэнья, умирает от зависти и ужасно волнуется. Словом, для меня это просто мед. [Обратите внимание на апельсиновые деревья и завистливую дуэнью.]
– А вы что скажете, милая девушка? – спросил священник, обращаясь к хозяйской дочери.
– Сама не знаю, клянусь спасением души, – отвечала она. – Я тоже слушаю чтение и, по правде говоря, хоть и не понимаю, а слушаю с удовольствием. Только нравятся мне не удары – удары нравятся моему отцу, а то, как сетуют рыцари, когда они в разлуке со своими дамами; право, иной раз даже заплачешь от жалости.
– А если бы рыцари плакали из-за вас, вы постарались бы их утешить, милая девушка? – спросила Доротея.
– Не знаю, что бы я сделала, – отвечала девушка, – знаю только, что некоторые дамы до того жестоки, что рыцари называют их тигрицами, львицами и всякой гадостью. Господи Иисусе! И что же это за бесчувственный и бессовестный народ: из-за того, что они нос дерут, честный человек должен умирать или же сходить с ума! Не понимаю, к чему это кривлянье, – коли уж они такие порядочные, так пускай выходят за них замуж: те только того и ждут».
Весь этот разговор весьма занятен. Первоначальный эпизод сжигания книг всплывает вновь, когда священник хочет сжечь несколько рыцарских романов, оставленных у хозяина постоялого двора. Похоже, священник ценит в них сходство с реальностью или историей.
Главы 33–35
Вставная повесть. Рукопись, хранящаяся в небольшой, но тщательно подобранной библиотеке хозяина. Священник предлагает почитать ее вслух, хотя полезнее было бы употребить время на сон, но тут Сервантес вовремя вспоминает, что Доротее, в ее плачевном положении, уснуть, возможно, будет нелегко.
«– Для меня лучшим отдыхом было бы послушать какую-нибудь историю, – сказала Доротея. – Смятение, в коем еще пребывает мой дух, все равно не даст мне уснуть, хотя сон был бы мне необходим».
В главе 33 воодушевленный Доротеей священник приступает к чтению повести о безрассудно-любопытном. Треугольник – два друга, Ансельмо с Лотарио, и Ансельмова жена Камилла, которую муж задумал испытать с плачевным для себя результатом, совершенно в духе Ренессанса. Современники автора жадно поглощали эти остросюжетные любовные истории. Мне хочется, чтобы вы обратили внимание на трафаретную метафору земных недр:
«Если же все, какие только ты пожелаешь, богатства, содержащиеся в недрах ее чести, красоты, чистоты и скромности, достаются тебе даром, то к чему тебе рыть землю в поисках новых месторождений нового, доселе невиданного сокровища, рискуя тем, что все может рухнуть, ибо в конце концов все держится на неустойчивых креплениях слабой ее природы? Помни, что кто добивается невозможного, тому отказывают и в возможном». Мы назовем это Сравнением Золотоискателей.
Интрига следует по своему извилистому пути. Любые немыслимые уловки, обман и подслушивание служат привычной пружиной действия.
Глава 36
На постоялый двор прибывают четыре всадника в масках и горько вздыхающая женщина. Лусинда, которой оказывается эта женщина, воссоединяется с Карденьо, а дон Фернандо – с Доротеей, все это происходит, пока Дон Кихот спит наверху.
Глава 37
В начале главы 35 чтение священника было прервано Дон Кихотом, которому приснилось, будто он сразил оскорбившего Доротею великана; на самом деле он пропорол мечом бурдюки с вином, висевшие на стене. Друзья Дон Кихота решают продолжать обман, и, после того как рыцарь спрашивает, не превратилась ли она в обыкновенную девушку, Доротея вновь становится принцессой Микомиконской. На постоялый двор прибывает странник, бывший невольником у мавров, и с ним мавританка под покрывалом. Дон Кихот начинает вдохновенную речь о странствующем рыцарстве.
Глава 38
Дон Кихот продолжает свою речь. Однако комментатор испанского текста замечает, что «подобное обсуждение темы о поприще ученого и военного – кто терпит большие тяготы, нищий студент или воин и т. п, – уходит корнями в древнюю средневековую литературу и в XVI веке становится общим местом». В данном случае этот отрывок играет важную роль в построении романа: в нужное время и в нужном месте он укрепляет и возвышает дух Дон Кихота. Обратите внимание на резкие слова в адрес огнестрельного оружия, появление которого положило конец тому виду странствующего рыцарства и тому способу ведения боя, которым привержен Дон Кихот:
«Благословенны счастливые времена, не знавшие чудовищной ярости этих сатанинских огнестрельных орудий, коих изобретатель, я убежден, получил награду в преисподней за свое дьявольское изобретение, с помощью которого чья-нибудь трусливая и подлая рука может отнять ныне жизнь у доблестного кавальеро, – он полон решимости и отваги, этот кавальеро, той отваги, что воспламеняет и воодушевляет храбрые сердца, и вдруг откуда ни возьмись шальная пуля (выпущенная человеком, который, может статься, сам испугался вспышки, произведенной выстрелом из этого проклятого орудия, и удрал) в одно мгновение обрывает и губит нить мыслей и самую жизнь того, кто достоин был наслаждаться ею долгие годы. И вот я вынужден сознаться, что, приняв все это в рассуждение, в глубине души я раскаиваюсь, что избрал поприще странствующего рыцарства в наше подлое время, ибо хотя мне не страшна никакая опасность, а все же меня берет сомнение, когда подумаю, что свинец и порох могут лишить меня возможности стяжать доблестною моею дланью и острием моего меча почет и славу во всех известных нам странах. Но на все воля Неба, и если только мне удастся совершить все, что я задумал, то мне воздадут наибольшие почести, ибо я встречаюсь лицом к лицу с такими опасностями, с какими странствующие рыцари протекших столетий доселе еще не встречались».
Главы 39–41
За речью Дон Кихота следует «Повесть о пленном капитане». Исторический фон здесь – борьба союзников (Фландрии, Венеции и Испании) с турками (турками, маврами, арабами), время – 60–70-е годы XVI века. И вновь испанский комментатор указывает, что рассказ об отце, посылающем в мир трех своих сыновей, чтобы те избрали указанный им путь, – вещь в европейском фольклоре обычная. В данном случае им предлагается выбрать «либо Церковь, либо моря, либо дворец короля» – попросту говоря, науку, торговлю или военную службу. Пленение капитана (избравшего военное поприще) представляет особый интерес, так как его история напоминает жизненную историю Сервантеса. При Лепанто «я прыгнул на неприятельскую галеру, но в эту самую минуту она отделилась от нашей, в силу чего мои солдаты не могли за мною последовать, и вышло так, что я очутился один среди врагов, коим я не мог оказать сопротивление по причине их многочисленности, – словом, весь израненный, я попал к ним в плен». Эта вставная повесть совершенно иного сорта, чем предыдущие. Но останется ли ее тон «реалистичным»?
Автор выводит себя в романе под именем испанского солдата Сааведры: «…тот проделывал такие вещи, что турки долго его не забудут, и все для того, чтобы вырваться на свободу, однако ж хозяин мой ни разу сам его не ударил, не приказал избить его и не сказал ему худого слова, а между тем мы боялись, что нашего товарища за самую невинную из его проделок посадят на кол, да он и сам не раз этого опасался. И если б мне позволило время, я бы вам кое-что рассказал о подвигах этого солдата, и рассказ о них показался бы вам гораздо более занимательным и удивления достойным, нежели моя история»[57].
В сороковой главе история пленника принимает романтический оборот, что не идет ей на пользу. Она в самом деле теряет живые краски. В главе 41 история о прекрасной Зораиде, которая помогла молодому испанцу бежать и убежала вместе с ним, тянется невыносимо долго. [NB! ее отца зовут Хаджи-Мурат. ] Однако в ней появляется некоторая выразительность, когда старый мавр поносит беглянку-дочь:
«О беспутная девка, о дитя неразумное! Почто отдалась ты во власть этих псов, исконных врагов наших! Да будет проклят тот час, когда я тебя породил, и да будут прокляты веселья и приятности, в коих я взрастил тебя!» Но в целом эта повесть лишь немногим превосходит предыдущие вставные повести, написанные на итальянский лад. Однако в ней есть привлекательные сцены, как, например, эпизод с галантным французским пиратом: «Было, наверное, около полудня, когда нас посадили в шлюпку и дали нам два бочонка с водой и немного сухарей. Когда же в лодку спускалась прелестнейшая Зораида, капитан, внезапным состраданием движимый, вручил ей сорок золотых и не позволил морякам снять с нее те самые одежды, в коих вы ее сейчас видите». А также очаровательный рассказ о первом человеке, которого они увидели, высадившись в Испании: «И вот, когда мы прошли около четверти мили, до слуха нашего долетел звон колокольчика – явный знак того, что поблизости должно было быть стадо. И, внимательно оглядевшись, не видать ли кого-нибудь, заприметили мы юного пастуха: безмятежный и беззаботный, он, сидя под дубом, вырезал ножом палочку».
Глава 42
Происшествия на постоялом дворе продолжаются. Как только капитан закончил свой рассказ, к воротам подъехала карета. «В это время из кареты вышел человек, по одежде коего можно было тотчас определить чин его и звание, ибо длинная его мантия со сборчатыми рукавами свидетельствовала о том, что слуга не солгал и что это и точно судья. Он вел за руку девушку лет шестнадцати в дорожном одеянии, столь привлекательную, хорошенькую и изящную, что все ею залюбовались, так что, не окажись на постоялом дворе Доротеи, Лусинды и Зораиды, можно было бы подумать, что такой красивой девушки скоро не сыщешь».
Какой приятный сюрприз! Это брат солдата со своей дочерью. Судья получил назначение не куда-нибудь, а в Мексику. Сервантес дерзко нагромождает события и, усадив всю компанию за стол, совсем забывает о том, что постояльцы только что поужинали. Третий из трех братьев живет в Перу, где приобрел огромные богатства. Посмотрите, какую огромную площадь покрывают последние главы: Бельгию, Францию, Италию, Малую Азию, Африку, Центральную и Южную Америку. Два брата обнимаются. «Речи обоих братьев, а равно и сердечное их волнение вряд ли, думается мне, можно себе представить, а не только что передать». Здесь автор падает очень низко. Однако он предпринимает попытку подняться до уровня Дон Кихота: «И вот уже Дон Кихот, молча и с неослабным вниманием следивший за всеми этими необыкновенными событиями, истолковал их во вкусе небылиц о странствующем рыцарстве». Позже, когда все отправились спать, «Дон Кихот вызвался охранять замок, дабы предотвратить нападение какого-нибудь великана или же какого-нибудь недоброго человека, который позарится на бесценные сокровища красоты, в этом замке хранящиеся».
Пока Дон Кихот стоит на страже за воротами постоялого двора, главу прелестно завершает звучащая в темноте песня.
«Порою казалось, что поют во дворе, порой – что в конюшне, и они, все еще находясь в полном недоумении, внимательно слушали, когда к дверям приблизился Карденьо и сказал:
– Если вы не спите, то послушайте: это поет погонщик мулов, и голос у него поистине дивный.
– Мы слушаем, сеньор, – отозвалась Доротея.
Поделиться книгой: