Помоги проекту - поделись книгой:
– О принцесса Дульсинея, владычица моего сердца, покоренного вами! Горько обидели вы меня тем, что, осыпав упреками, изгнали меня и в порыве гнева велели не показываться на глаза красоте вашей! Заклинаю вас, сеньора: сжальтесь над преданным вам сердцем, которое, любя вас, тягчайшие терпит муки!
На эти нелепости он нагромождал другие, точь-в-точь как в его любимых романах, стараясь при этом по мере возможности подражать их слогу, и оттого ехал так медленно, солнце же стояло теперь так высоко и столь нещадно палило, что если б в голове у Дон Кихота еще оставался мозг, то растопился бы неминуемо». Смущенный тем, что еще не посвящен в рыцари, он решает просить об этой милости первого встречного. Прибыв на постоялый двор, он принимает его за замок, а его хозяина – за кастеляна.
Глава 3
Покончив со скудным ужином, который представляется ему пиром, Дон Кихот падает на колени перед опешившим хозяином.
«– Итак, да будет вам известно, что просьба, с которой я к вам обратился и которую ваше человеколюбие обещало исполнить, состоит в том, чтобы завтра утром вы посвятили меня в рыцари; ночь я проведу в часовне вашего замка, в бдении над оружием, а завтра, повторяю, сбудется то, чего я так жажду, и я обрету законное право объезжать все четыре страны света, искать приключений и защищать обиженных, тем самым исполняя долг всего рыцарства, а также долг рыцаря странствующего, каковым я являюсь и каковой обязан стремиться к совершению указанных мною подвигов». Мечта Дон Кихота осуществляется лишь потому, что плутоватому хозяину не чуждо грубое чувство юмора. Пародия на рыцарскую литературу приобретает у Сервантеса новую форму. И вот шельма-хозяин подыгрывает мечтателю Дон Кихоту, напоминая о некоторых деликатных вещах: у всех доблестных рыцарей – и это ничуть не умаляло их доблести – «кошельки на всякий случай были туго набиты; брали они с собой и чистые сорочки, а также баночки с мазью, коей врачевали они свои раны». Далее следует бдение над оружием, которое прерывает потасовка с погонщиками мулов, сбросившими доспехи с водопойного корыта. В конце концов хозяин постоялого двора совершает над Дон Кихотом шутовскую церемонию посвящения в рыцари, и тот отправляется на поиски приключений, предварительно изъявив благодарность хозяину. «В ответ хозяин на радостях, что отделался от него, произнес не менее высокопарную, хотя и не столь пространную речь и, ничего не взяв за ночлег, отпустил его с миром».
Глава 4
Направляясь в свое село, чтобы взять себе оруженосца, Дон Кихот освобождает пастушонка из рук жестокого сельчанина, стегающего его ремнем, но, как только рыцарь удаляется, довольный тем, что заступился за обиженного, хозяин избивает мальчугана до полусмерти. На перекрестке четырех дорог Дон Кихот встречает шестерых купцов в сопровождении слуг. Обуреваемый жаждой рыцарских подвигов, он преграждает им путь, принимает воинственную позу и кричит:
«– Все, сколько вас ни есть, – ни с места до тех пор, пока все, сколько вас ни есть, не признают, что, сколько бы ни было красавиц на свете, прекраснее всех ламанчская императрица Дульсинея Тобосская!» Один из купцов, видя, что они имеют дело с сумасшедшим, просит показать им девицу, о которой идет речь, прежде чем они смогут засвидетельствовать эту истину.
«– Если я вам ее покажу, – возразил Дон Кихот, – то что вам будет стоить засвидетельствовать непреложную истину? Все дело в том, чтобы, не видя, уверовать, засвидетельствовать, подтвердить, присягнуть и стать на защиту, а не то я вызову вас на бой, дерзкий и надменный сброд». После дальнейших придирок купца разгневанный Дон Кихот, взяв копье наперевес, бросается на своего собеседника, но Росинант, как назло, спотыкается на полпути, и рыцарь падает на землю, где его до полусмерти избивает один из погонщиков мулов, да так и остается лежать на дороге, не в силах пошевелиться.
Глава 5
Там его находит односельчанин и отвозит домой. Дон Кихот говорит своим домочадцам:
«– Погодите! Я тяжело ранен по вине моего коня. Отнесите меня на постель и, если можно, позовите мудрую Урганду, чтобы она осмотрела и залечила мои раны.
– Вот беда-то! – воскликнула ключница. – Чуяло мое сердце, на какую ногу захромал мой хозяин! Слезайте с Богом, ваша милость, мы и без этой
Дон Кихота отнесли на постель, осмотрели его, однако ран на нем не обнаружили. Он же сказал, что просто ушибся, ибо, сражаясь с десятью исполинами, такими страшными и дерзкими, каких еще не видывал свет, он вместе со своим конем Росинантом грянулся оземь».
Глава 6
Друзья Дон Кихота, священник и цирюльник, осматривают его библиотеку. Священник полагает, что некоторые из книг могут быть помилованы и спасены от разожженного на скотном дворе костра, цирюльник еще более снисходителен, но ключница с племянницей требуют самых решительных мер. (Это великолепная сцена для чтения вслух.) Среди книг, которые называют друзья, перед тем как предать их огню или отложить в сторону, упоминается и «Галатея» Сервантеса. Симпатии и антипатии священника не слишком ясны, но он явно предпочитает изысканные стихи и прозу. Любопытно, что в диалоге из шестой главы есть нечто шекспировское. Разумеется, для современников Сервантеса эти литературные аллюзии были значительно смешнее и несравненно тоньше, чем кажутся нам теперь.
«– Это „Зерцало рыцарства“.
– Знаю я сию почтенную книгу, – сказал священник. – В ней действуют сеньор Ринальд Монтальванский со своими друзьями-приятелями, жуликами почище самого Кака, и Двенадцать Пэров Франции вместе с их правдивым летописцем Турпином. Впрочем, откровенно говоря, я отправил бы их на вечное поселение – и только, хотя бы потому, что они причастны к замыслу знаменитого Маттео Боярдо, сочинение же Боярдо, в свою очередь, послужило канвой для Лудовико Ариосто, поэта, проникнутого истинно христианским чувством, и вот если мне попадется здесь Ариосто и если при этом обнаружится, что он говорит не на своем родном, а на чужом языке, то я не почувствую к нему никакого уважения, если же на своем, то возложу его себе на главу [в знак уважения].
– У меня он есть по-итальянски, – сказал цирюльник, – но я его не понимаю.
– И хорошо, что не понимаете, – заметил священник, – мы бы и сеньору военачальнику это простили, лишь бы он не переносил Ариосто в Испанию и не делал из него кастильца: ведь через то он лишил его многих природных достоинств, как это случается со всеми, кто берется переводить поэтические произведения, ибо самому добросовестному и самому искусному переводчику никогда не подняться на такую высоту, какой достигают они в первоначальном своем виде. Словом, я хочу сказать, что эту книгу вместе с прочими досужими вымыслами французских сочинителей следует бросить на дно высохшего колодца, и пусть они там и лежат, пока мы, по зрелом размышлении, не придумаем, как с ними поступить…» Прелестные замечания о переводе вообще.
Глава 7
В этой главе, несмотря на добродушную снисходительность священника, ключница – живой символ невежества, грубого здравого смысла и старческого тупоумия – сжигает все книги в доме, и мы начинаем еще яснее ощущать, что пародия на рыцарские романы бледнеет и растворяется в интересе автора к «необычному безумцу». Важно отметить этот сдвиг в тоне повествования шестой и седьмой глав. И еще: когда священник и цирюльник замуровывают вход в книгохранилище, потратив на это немало средств и усилий, их действия представляются не менее бредовыми и далекими от реальности, чем колдовские чары, которые всюду мерещатся Дон Кихоту. Людей, придумавших и осуществивших подобную хитрость, нельзя считать вполне нормальными, хотя тут можно возразить, что друзья Дон Кихота всего лишь подыгрывали его безумию. То же можно сказать о чарах, которые пробует на нашем рыцаре и его оруженосце ужасная герцогская чета во второй части книги. На вопрос Дон Кихота о том, куда подевалось его книгохранилище, ключница заученно отвечает:
«– О каком таком книгохранилище вы говорите, ваша милость? – в свою очередь спросила она. – Нет у нас теперь ни книг, ни хранилища, все унес дьявол.
– Вовсе не дьявол, а волшебник, – возразила племянница. – После того как вы от нас уехали, ваша милость, на следующую ночь он прилетел сюда на облаке, спрыгнул с дракона, на котором сидел верхом, и проник в книгохранилище. Не знаю, что он там делал, только немного погодя, гляжу, вылетает через крышу, а в комнатах полно дыму. Пошли мы посмотреть, что он натворил, а уж ни книг, ни комнаты нет и в помине. Одно только обе мы отлично помним: улетая, этот злой старик громко крикнул, что по злобе, которую он втайне питает к владельцу книг и помещения, он нанес его дому урон и что урон этот впоследствии обнаружится. Еще он сказал, что зовут его мудрый Муньятон.
– Не Муньятон, а Фрестон, – поправил ее Дон Кихот.
– Не то Фрестон, не то Фритон, – вмешалась ключница, – помню только, что имя его оканчивается на
– Так, так, – подхватил Дон Кихот, – это один мудрый волшебник, злейший мой враг: он меня ненавидит, ибо колдовские чары и тайнопись открыли ему, что по прошествии некоторого времени мне предстоит единоборство с рыцарем, коему он покровительствует, и что, несмотря на все его козни, я над тем рыцарем одержу победу, оттого-то он всеми силами и старается мне досадить. Но да будет ему известно, что ни нарушить, ни обойти предустановленного Небесами он не властен».
Безупречность и артистизм этой интонации: «Не Муньятон, а Фрестон» – сродни персику, который мы поглаживаем перед тем, как благоговейно надкусить.
Третий появляющийся в книге сельчанин – Санчо Панса, которого Дон Кихот убеждает стать его оруженосцем. В некотором смысле Санчо Панса – это более грубый вариант Дон Кихота. Ради
Глава 8
Следует знаменитая глава о ветряных мельницах. Предприняв ряд приуготовлений (новый щит, оруженосец, серый осел, на котором тот едет верхом), Дон Кихот вновь отправляется на поиски приключений. Автор намерен начать эту новую вылазку удивительным подвигом, который затмил бы все прежние приключения. Обратите внимание, мельницы в описании Сервантеса кажутся нам совершенно
Весьма любопытно, что Дон Кихот от всей души хохочет над одним из замечаний Санчо Пансы: «…одному Богу известно, как бы я был рад, если б вы, ваша милость, пожаловались, когда у вас что-нибудь заболит. А уж доведись до меня, так я начну стонать от самой пустячной боли, если только этот закон не распространяется и на оруженосцев странствующих рыцарей.
Дон Кихот не мог не посмеяться простодушию своего оруженосца, а затем объявил, что тот волен стонать, когда и сколько ему вздумается, как по необходимости, так и без всякой необходимости, ибо в рыцарском уставе ничего на сей предмет не сказано».
Отметим прелестное описание, с которого начинается следующий подвиг: верблюды, дорожные очки, упоминание Америки – с литературной точки зрения все первоклассно: «…впереди показались два монаха-бенедиктинца верхом на верблюдах, именно на верблюдах, иначе не скажешь, – такой невероятной величины достигали их мулы. Монахи были в дорожных очках и под зонтиками. Двое слуг шли пешком и погоняли мулов, а позади ехала карета в сопровождении не то четырех, не то пяти верховых. Как выяснилось впоследствии, в карете сидела дама из Бискайи, – ехала она в Севилью, к мужу, который собирался в Америку, где его ожидала весьма почетная должность, монахи же были ее случайными спутниками, а вовсе не провожатыми. Но Дон Кихот, едва завидев их, тотчас же сказал своему оруженосцу:
– Если я не ошибаюсь, нас ожидает самое удивительное приключение, какое только можно себе представить. Вон те черные страшилища, что показались вдали, – это, само собой разумеется, волшебники: они похитили принцессу и увозят ее в карете, мне же во что бы то ни стало надлежит расстроить этот злой умысел».
Автор старается уравновесить грубую сцену с ветряными мельницами романтической сценой. Вспомним, всю ночь Дон Кихот грезил о воображаемой возлюбленной. Теперь перед нами естественное продолжение. И снова за дело берутся погонщики, однако на этот раз они накидываются на Санчо Пансу, тогда как Дон Кихот обращает в бегство одного из монахов. Сражение разворачивается весьма успешно, несмотря на то что один из слуг, сопровождающих даму, родом бискаец, бросается на Дон Кихота. Получив жестокий удар по плечу, Дон Кихот высоко поднимает меч для решающего удара и устремляется на перепуганного бискайца, а дама в карете вместе со своими служанками призывает на помощь Бога. «Но тут, к величайшему нашему сожалению, первый летописец Дон Кихота, сославшись на то, что о дальнейших его подвигах история умалчивает, прерывает описание поединка и ставит точку. Однако ж второй его биограф [сам Сервантес], откровенно говоря, не мог допустить, чтобы эти достойные внимания события были преданы забвению и чтобы ламанчские писатели оказались настолько нелюбознательными, что не сохранили у себя в архивах или же в письменных столах каких-либо рукописей, к славному нашему рыцарю относящихся; оттого-то, утешаясь этою мыслью, и не терял он надежды отыскать конец занятной этой истории, и точно: Небу угодно было, чтобы он его нашел…»
Глава 9
В Толедо Сервантес находит рукопись арабского историка Сида Ахмета Бен-инхали, которую просит перевести. В ней он находит картинку битвы с бискайцем, на которой во всех подробностях изображены Дон Кихот с высоко поднятым мечом, Санчо и Росинант. Далее Сервантес незаметно вводит еще один прием (прерванная хроника – излюбленный прием рыцарских романов): «всякая история только тогда и хороша, когда она правдива», – пишет он и продолжает: «Единственно, что вызывает сомнение в правдивости именно этой истории, так это то, что автор ее араб», ибо там, где он обязан был бы не поскупиться на похвалы, «он, кажется, намеренно обходит его заслуги молчанием», что, отмечает Сервантес, «очень дурно» с его стороны, так как историки обязаны быть «точными, правдивыми и беспристрастными». Так или иначе, битва в изложении Бен-инхали кончается блестящей победой Дон Кихота, который пощадил бискайца, вняв мольбам женщин, обещавших, что тот предстанет перед Дульсинеей Тобосской, а уж она поступит с ним, как ей заблагорассудится. «Перепуганные и удрученные дамы, не вникнув в то, чего он от них требовал, и даже не узнав, кто такая эта Дульсинея, обещали, что слуга в точности исполнит его приказание». Итак, как мы еще увидим, в мнимом переводе мнимой арабской хроники дела Дон Кихота обстоят совсем не так плохо, как казалось мнимому обладателю рукописи.
Глава 10
После победоносного сражения (хотя и стоившего ему пол-уха) Дон Кихот на всем скаку устремился вперед. Рыцарь хвастливо спрашивает Санчо, читал ли он в книгах, чтобы какой-нибудь рыцарь смелее бился с врагом. «По правде сказать, я за всю свою жизнь не прочел ни одной книги, потому как не умею ни читать, ни писать, – признался Санчо. – Но могу побиться об заклад, что никогда в жизни не служил я такому храброму господину, как вы, ваша милость, – вот только дай Бог, чтобы вам не пришлось расплачиваться за вашу храбрость в одном малоприятном месте [в тюрьме]. А теперь послушайтесь меня, ваша милость: вам непременно надобно полечиться, – кровь так и течет у вас из уха, а у меня в сумке имеется корпия и немножко белой мази». Эти слова произносит не болван, а человек с практической сметкой, движимый дружеским участием. Дон Кихот
Когда Дон Кихот принимается рассуждать о волшебном напитке, пародия на рыцарский роман предстает в новом свете: «Рецепт этого бальзама я знаю наизусть… с ним нечего бояться смерти и не страшны никакие раны. Так вот, я приготовлю его и отдам тебе, ты же, как увидишь, что меня в пылу битвы рассекли пополам, – а такие случаи со странствующими рыцарями бывают постоянно, – недолго думая бережно подними ту половину, которая упала на землю, и, пока еще не свернулась кровь, с величайшею осторожностью приставь к той, которая осталась в седле, – при этом надобно так ухитриться, чтобы они пришлись одна к другой в самый раз. Затем дай мне только два глотка помянутого бальзама – и я вновь предстану пред тобой свежим и бодрым».
Далее Сервантес продолжает играть ссылками Дон Кихота на рыцарские романы. Обратите внимание на то, каким обедом полагается довольствоваться Дон Кихоту:
«– У меня есть луковица, немного сыру и несколько сухих корок, – объявил Санчо, – но столь доблестному рыцарю, как вы, ваша милость, такие яства вкушать не пристало.
– Как мало ты в этом смыслишь! – воскликнул Дон Кихот. – Да будет тебе известно, Санчо, что странствующие рыцари за особую для себя честь почитают целый месяц не принимать пищи или уж едят что придется. И если б ты прочел столько книг, сколько я, то для тебя это не явилось бы новостью». Трапеза и впрямь скромная. Пир витаминов. Здесь можно отметить красивую концовку главы:
«Затем снова сели верхами и, чтобы засветло прибыть в селение, быстрым шагом поехали дальше; однако вскоре солнечные лучи погасли, а вместе с ними погасла и надежда наших путешественников достигнуть желаемого, – погасли как раз, когда они проезжали мимо шалашей козопасов, и потому они решились здесь заночевать. И насколько прискорбно было Санчо Пансе, что они не добрались до села, настолько же отрадно было Дон Кихоту думать, что он проведет эту ночь под открытым небом: подобные случаи, казалось ему, являются лишним доказательством того, что он настоящий рыцарь».
Глава 11
Козопасы радушно угощают их ужином, на десерт подается сыр с желудями, и растроганный Дон Кихот принимается рассуждать о достоинствах золотого века и добродетелях пастушеской жизни. «Рыцарь наш произнес эту длинную речь, которую он с таким же успехом мог бы и не произносить вовсе, единственно потому, что, взглянув на желуди, коими его угостили, он вспомнил о золотом веке, и ему захотелось поделиться своими размышлениями с козопасами, а те слушали его молча, с вытянутыми лицами, выражавшими совершенное недоумение. Санчо также помалкивал; он поедал желуди и то и дело навещал второй бурдюк, который пастухи, чтобы вино не нагревалось, подвесили к дубу.
Ужин давно кончился, а Дон Кихот все еще говорил без умолку; наконец один из козопасов обратился к нему с такими словами:
– Дабы вы, ваша милость, сеньор странствующий рыцарь, положа руку на сердце могли признать, что мы и правда оказали вам искренний и радушный прием, мы попросим одного пастуха, который с минуты на минуту должен быть здесь, позабавить вас и усладить ваш слух своим пением. Он малый смышленый, чувствительный, главное, умеет читать и писать, а на равеле играет так, что лучше и нельзя». Появляется юноша по имени Антоньо и начинает петь любовную балладу. Дон Кихот жалуется на боль в ухе, и тогда один из пастухов срывает несколько листиков розмарина, разжевывает, смешивает с солью, прикладывает к уху вместо бальзама, и боль проходит. Дон Кихот слегка пьян: мы чувствуем это в конце главы без всяких указаний автора.
Глава 12
Приходит один из пастухов. Его рассказ о гибели влюбленного в Марселу Хризостома служит как бы отголоском Донкихотовых размышлений о пастушеской жизни – есть там и пробковый дуб, давший имя источнику, возле которого пастух завещал себя похоронить. Поначалу деревенский парень Педро коверкает слова, и хотя Сервантес, стараясь следовать правилам драматического искусства, заставляет его говорить с ошибками, под конец он вкладывает в уста Педро столь же отточенные фразы и столь же длинные слова, какие произносит Дон Кихот. В романе эти две главы, 11-я и 12-я, служат мечтательной передышкой. Впрочем, вот он, прекрасный отрывок из лирического рассказа пастуха, который три века спустя, когда подобные ситуации взялись описывать юные романтики, так и остался непревзойденным.
«Неподалеку отсюда есть одно место, где растет более двадцати высоких буков, и на гладкой коре каждого из них вырезано и начертано имя Марселы, а на некоторых сверху вырезана еще и корона, словно красноречивыми этими знаками влюбленный хотел сказать, что Марсела достойна носить венец земной красоты. Один пастух вздыхает, другой сетует, здесь слышатся любовные, там – скорбные песни. Иной всю ночь напролет у подошвы скалы или под дубом не смыкает заплаканных своих очей, и там его, возносящегося на крыльях упоительной мечты, находит утренняя заря, а иного нестерпимый зной летнего полдня застает распростертым на раскаленном песке, беспрестанно и беспрерывно вздыхающим и воссылающим свои жалобы сострадательным Небесам».
Главы 13–14
Когда Дон Кихот обсуждает в этих главах свое призвание с веселыми попутчиками, принявшими его за не совсем обычного безумца, пародия – если там была пародия – наконец совершенно растворяется в сочувствии. Дон Кихот выиграл поединок с читателем; любой человек, наделенный чувством жалости и чувством прекрасного – которые и составляют подлинно художественное чувство, – теперь на стороне Дон Кихота. Обратите внимание на отрывок, где рыцарь сравнивает свой обет с обетом священников, особенно монахов: «Я хочу сказать, что иноки, в тишине и спокойствии проводя все дни свои, молятся Небу о благоденствии земли, мы же, воины и рыцари, осуществляем то, о чем они молятся: мы защищаем землю доблестными нашими дланями и лезвиями наших мечей – и не под кровлей, а под открытым небом, летом подставляя грудь лучам палящего солнца и жгучим морозам – зимой. Итак, мы слуги Господа на земле, мы орудия, посредством которых вершит Он свой правый суд. Но исполнение воинских обязанностей и всего, что с ними сопряжено и имеет к ним касательство, достигается ценою тяжких усилий, в поте лица, следственно, тот, кто таковые обязанности на себя принимает, затрачивает, разумеется, больше усилий, нежели тот, кто в мирном, тихом и безмятежном своем житии молит Бога о заступлении беспомощных. Я не хочу сказать и весьма далек от мысли, что подвиг странствующего рыцаря и подвиг затворника равно священны, но на основании собственного горького опыта я пришел к убеждению, что странствующий рыцарь, вечно алчущий и жаждущий, страждущий и изнуренный, бесприютный, полураздетый и усыпанный насекомыми, терпит, разумеется, больше лишений, нежели схимник, ибо не подлежит сомнению, что на долю странствующего рыцаря былых времен всечасно выпадали невзгоды. Если же кто-нибудь из них доблестною своею дланью и завоевал себе императорскую корону, то, смею вас уверить, ради этого ему должно было пролить немало пота и крови, и если б тем, кто удостоился столь высоких степеней, вовремя не пришли на помощь мудрецы и волшебники, то они скоро убедились бы в призрачности и обманчивости мечтаний своих и надежд».
Эта и следующая, четырнадцатая глава служат чем-то вроде интермеццо. Реальное событие, любовь студента-пастуха к пастушке, представляется гораздо более фантастическим, чем галлюцинации Дон Кихота. Вся история Хризостома отдает пасторалью, манерностью и сентиментальностью, но она призвана подчеркнуть пыл и отвагу Дон Кихота, богатство его воображения. Четырнадцатая глава спокойно завершает еще один раздел книги. Пастушка Марсела появляется у могилы безответно любившего ее Хризостома и весьма убедительно излагает свои доводы. Участие Дон Кихота в истории Хризостома и Марселы кончается тем, что он «вообразил, что ему представляется случай исполнить свой рыцарский долг, повелевающий оказывать помощь преследуемым девицам, и, положив руку на рукоять меча, он громко и властно заговорил:
– Ни один человек, какого бы звания он ни был и к какому бы состоянию ни принадлежал, не осмелится преследовать прекрасную Марселу, если не желает навлечь на себя лютый мой гнев. Она ясно и убедительно доказала, что она почти или, вернее, совсем не повинна в смерти Хризостома и что она отнюдь не намерена снисходить к мольбам кого бы то ни было из своих поклонников, а потому все добрые люди, какие только есть на свете, должны не гоняться за нею, но почитать ее и уважать, ибо уже доказано, что на всем свете вряд ли найдется другая девушка, у которой были бы такие же честные намерения, как у нее». И пока Хризостома не похоронили, никто не двинулся с места.
Глава 15
В поисках нового способа ввести в роман новое приключение Сервантес вспоминает о коне своего героя и заставляет Росинанта претерпеть жестокие побои от рук погонщиков-янгуасцев (жителей севера Кастилии), которые «так его отколотили, что он чуть живой повалился на землю». Когда Дон Кихот кидается на янгуасцев, те берутся за дубинки и рыцарь разделяет участь своего скакуна, оставленного в самом бедственном для всякого животного положении; но в некотором смысле Росинант, как и его хозяин, заколдован – ведь им обоим удается уцелеть после жесточай-шей расправы. Как бы там ни было, Дон Кихот припоминает, что Амадис Галльский как-то получил двести ударов поводьями, тогда как другому рыцарю поставили клистир из ледяной воды с песком. Между прочим, мы замечаем, что Санчо Панса, присоединившийся к драке без всякой надежды на успех, не такой уж трус.
«– Какая тут, к черту, месть, – воскликнул Санчо Панса, – когда их больше двадцати, нас же всего только двое, а вернее сказать – полтора!»
Примечательно, что в этой главе Дон Кихот не страдает галлюцинациями, не принимает погонщиков с дубинами за вооруженных копьями рыцарей. Напротив, он находится в здравом уме и позже упрекает себя за то, что обнажил меч против простолюдинов, не посвященных в рыцари.
Глава 16
В романе действуют несколько добрых, сострадательных людей: одним из них был сосед, в начале книги отвезший Дон Кихота в родную деревню, теперь мы встречаем трех других: жену хозяина постоялого двора, его дочь и служанку, все они принимают сердечное участие в страданиях ближнего. Уродливую служанку – горбатую Мэри – автор называет «доброй Мариторнес». Но обратите внимание на то, что в шестьдесят третьей главе она обречет Дон Кихота на двухчасовые муки. До сих пор Сервантес воздерживался от непристойностей, но в эту главу он вводит скабрезный отрывок: Мариторнес, пробираясь в ночной рубашке к ложу погонщика, спящего в одной комнате с Дон Кихотом и Санчо, попадает в объятия рыцаря, вообразившего, что к нему явилась принцесса, погонщик бросается ей на помощь, он колотит рыцаря, а Мариторнес прыгает на кровать Санчо, и они принимаются отвешивать друг другу тумаки. Эта сцена с озорной служанкой и скандалом полностью соответствует литературным вкусам того времени. Но обратите, пожалуйста, внимание на то, что совершенно независимо от работы воображения, глава за главой вовлеченного в сочинение книги, здесь также присутствует искусная, тонкая, а порой несколько отчаянная сосредоточенность на том, чтобы подогревать читательский интерес, варьируя художественные средства. Посмотрите, какие точные и красочные детали использует Сервантес. Здесь он опять выступает предтечей истинных романтиков, а не пресных абстрактных произведений XVIII века с их чисто нравоучительными ландшафтами.
«Вообще говоря, Сид Ахмет Бен-инхали – повествователь чрезвычайно любознательный и во всех отношениях добросовестный: это явствует из того, что все, о чем мы здесь сообщаем, даже низменное и ничтожное [порядок расположения кроватей в „звездном стойле“, где спали рыцарь, оруженосец и погонщик], не пожелал он обойти молчанием, и с него не худо бы взять пример историкам солидным, чей слишком беглый и чересчур сжатый рассказ о событиях течет у нас по усам, а в рот не попадает, и которые то ли по собственной небрежности, то ли из коварных побуждений, то ли по своему невежеству оставляют самую суть дела на дне чернильницы. Но да будут стократ прославлены автор [анонимный] „Табланта Рикамонтского“ [1531] и автор [на самом деле несколько авторов] книги о подвигах графа Томильяса [1498]: до чего же обстоятельно они все описывают!»
Впрочем, с тех пор отношение к рыцарским романам заметно изменилось в лучшую сторону. Как для Мольера существовали «хорошие» жеманницы и «плохие» (т. е. «смехотворные») жеманницы, так, очевидно, и для Сервантеса, как и для мнимого летописца Бен-инхали, – а также для священника на первых страницах книги – есть «хорошие» и «плохие» рыцарские романы. Из-за того что «доселе невиданное умопомешательство» Дон Кихота вызвано как плохими, так и хорошими романами – с незначительным преимуществом хороших, потому что он был опытный, впечатлительный и разборчивый читатель, – пародия на жанр оказалась в тяжелом положении; иными словами, тема пародии, включавшая в себя по меньшей мере шесть различных аспектов, теперь должна либо исчезнуть, либо принять совершенно иной оборот.
Глава 17
Дон Кихот затевает ссору со стражником Святого братства (дорожной полиции), и тот запускает ему в голову железным светильником. Чтобы вылечить рану, Дон Кихот изготавливает по памяти целебный бальзам Фьерабраса, в состав которого входят розмарин (разновидность мяты), оливковое масло, соль и вино. И тут же изъявляет желание его испытать. Описание воздействия полкварты бальзама на два различных организма, Дон Кихота и Санчо Пансы – один после жестокой рвоты засыпает и просыпается совершенно здоровым, другой страдает от жестокой боли в животе, а после, извергнув выпитое, бьется в судорогах и проводит ночь без сна, – это описание сродни точному клиническому наблюдению. Разумеется, главной причиной всех несчастий стало оливковое масло.
Вся эта глава, с подкидыванием Санчо на одеяле и великодушным поступком уродливой и распутной служанки в конце[55], великолепна.
Глава 18
Испытывая очередной приступ «доселе невиданного умопомешательства», Дон Кихот принимает два стада овец, поднявших облако пыли, за две вражеские рати. Санчо протестует:
«– Сеньор! Верно, черт унес всех ваших великанов и рыцарей, я по крайней мере их не вижу: они тоже, поди, заколдованы не хуже вчерашних привидений.
– Как ты можешь так говорить! – воскликнул Дон Кихот. – Разве ты не слышишь ржанья коней, трубного звука и барабанного боя?
– Я слышу только блеянье овец и баранов, – отвечал Санчо».
Чтобы закончить описание битвы, Сервантес обращается к проверенному средству: погонщики мулов или пастухи поспешно покидают сцену действия, увидев, что они не только выбили безумцу несколько зубов, но сшибли его с коня, а возможно, и убили. Тема реальности и ее трансформации в этой главе также заслуживает внимания. Чтобы окончательно удостовериться в том, что все случившееся – происки волшебников, Дон Кихот предлагает даже провести научный эксперимент.
«– Не говорил ли я вам, сеньор Дон Кихот, чтобы вы не вступали в бой, а возвращались назад, потому что это не войско, а стадо баранов?
– Вот на какие ухищрения и подделки способен этот гнусный волшебник, мой враг. Знай, Санчо, что таким, как он, ничего не стоит ввести нас в обман, и вот этот преследующий меня злодей, позавидовав славе, которую мне предстояло стяжать в бою, превратил вражескую рать в стадо овец. Если же ты все еще сомневаешься, Санчо, то, дабы ты разуверился и признал мою правоту, я очень прошу тебя сделать одну вещь: садись на осла и не торопясь следуй за ними, – ты увидишь, что, отойдя на незначительное расстояние, они вновь примут первоначальный свой вид и из баранов снова превратятся в самых настоящих людей, в тех людей, о которых я тебе рассказывал. Но только ты погоди, – сейчас я нуждаюсь в твоей помощи и поддержке. Подойди поближе и посмотри, сколько мне выбили коренных и передних зубов, – по-моему, у меня ни одного не осталось».
Вскоре Дон Кихота, в очередной раз прибегшего к помощи магического бальзама, вновь стошнит, и это представляется нам явным излишеством, в особенности после балагана в прошлой главе.
Рыцарь и его оруженосец находятся в весьма плачевном состоянии.
Глава 19
Дон Кихот обращает в бегство похоронную процессию, вообразив, что это черти, везущие на колеснице тело убитого или раненого рыцаря.
«Люди в балахонах, народ боязливый и к тому же еще безоружный, мгновенно, не оказав ни малейшего сопротивления, покинули поле битвы и с горящими факелами в руках помчались в разные стороны, так что, глядя на них, можно было подумать, что это ряженые затеяли веселую игру в праздничную ночь. Что же касается облаченных в траур, то они, запутавшись в долгополом своем одеянии, не могли сдвинуться с места, вследствие чего Дон Кихот совершенно безнаказанно и отколотил их всех до единого…»
Все это – первоклассная описательная проза. Нам остается полагаться здесь на переводчика. К сожалению, мы лишены возможности восхищаться этим отрывком по-испански и непосредственно ощутить чистоту кастильского стиля.
«Санчо смотрел на все это и, дивясь смелости своего господина, говорил себе: „Стало быть, мой господин и на деле так же храбр и силен, как на словах“».
Глава 20
Тонкое искусство, с которым Сервантес чередует приключения своего героя, выше всяких похвал. В интересах художественного равновесия нашему рыцарю совершенно необходимо одержать легкую и красивую победу в девятнадцатой главе. Участники похоронной процессии получили по заслугам – незачем было рядиться в ку-клукс-клановские балахоны и зажигать факелы. Вот что, в сущности, говорит Дон Кихот молодому священнику, которому он сломал ногу. Читатель ничуть не обеспокоен плачевным положением плакальщиков в белом, его радует не только абстрактная победа Дон Кихота, но и то, что Санчо Панса позаимствовал у ряженых священников съестные припасы.
Двадцатая глава начинается с великолепного научного наблюдения Санчо Пансы:
«– Эта трава, государь мой, указывает не на что иное, как на то, что где-нибудь поблизости протекает источник или же ручей, питающий ее своею влагой, а потому нам следовало бы пройти чуть подальше: уж верно, мы найдем, где утолить страшную жажду, а ведь жажда доставляет куда больше мучений, нежели голод». С тех пор как мы встретились с ними впервые, и рыцарь, и оруженосец заметно поумнели. В этой же главе Санчо демонстрирует способности рассказчика; история о переправе коз через реку весьма занятна.
Пастух со своим стадом покидает родные края, чтобы не видеть больше вероломной возлюбленной. Он подходит к берегу реки Гуадианы, через которую нет переправы. «Между тем, оглядевшись по сторонам, заприметил он рыбака подле лодки, такой маленькой, что поместиться в ней могли только один человек и одна коза. Все же он окликнул рыбака и уговорился, что тот переправит и его самого, и все его триста коз. Сел рыбак в лодку и перевез одну козу, вернулся и перевез другую, потом опять вернулся и перевез третью. Ведите счет, ваша милость, тем козам, которых переправляет рыбак, потому если только вы на одну ошибетесь, то и сказке моей конец, и мне уже нельзя будет прибавить к ней ни единого слова. Так вот, стало быть, тот берег был глинистый, скользкий, и из-за этого пастух тратил много времени на переправу. Как бы то ни было, он вернулся еще за одной козой, потом еще за одной, потом еще за одной.
– Считай, что он уже перевез всех, – сказал Дон Кихот, – и перестань сновать по реке, иначе ты их и за год не перевезешь.
– Сколько он их до сего времени переправил? – спросил Санчо.
– А черт его знает! – отвечал Дон Кихот.
– Говорил я вам: хорошенько ведите счет. Вот и кончилась моя сказка, – рассказывать дальше нельзя, клянусь Богом.
– Как же это? – воскликнул Дон Кихот. – Неужели так важно знать, сколько именно коз перевезено на тот берег, и если хоть раз сбиться со счета, то ты уже не сможешь рассказывать дальше свою историю?
– Нет, сеньор, никак не могу, – отвечал Санчо. – Потому, когда я спросил вашу милость, сколько коз было перевезено, а вы мне ответили, что не знаете, в ту же минуту у меня вылетело из головы все, что я должен был досказать, а ведь история моя, право, занятная и поучительная.
– Итак, – сказал Дон Кихот, – история твоя кончилась?»
Кончилась. История, которую взялся рассказывать Санчо, – это старый трюк, возможно восточного происхождения. Далее следует еще одна сцена в грубом духе того времени – Санчо опорожняет кишечник, – а за ней приключение – или, скорее, отсутствие приключения – с сукновальными молотами.
Глава 21
Вдали на дороге появляется человек с каким-то предметом на голове, сверкающим под дождем и солнцем, точно золото. Дон Кихот спрашивает:
«– Скажи, разве ты не видишь, что навстречу нам едет всадник на сером в яблоках коне и что на голове у него золотой шлем?
– Я ничего не вижу и не различаю, – отвечал Санчо, – кроме человека верхом на пегом осле, совершенно таком же, как мой, а на голове у этого человека что-то блестит.
– Это и есть шлем Мамбрина, – сказал Дон Кихот. – Удались же и оставь меня с ним вдвоем. Ты увидишь, что я, даром времени не теряя, без лишних слов покончу с этим делом, и шлем, о котором я так мечтал, будет мой».
Поделиться книгой: