Кукловод. Кровь Солнца

Война. Прекрасно. Если пуля и взрывчатка продается группировкам правительствами тех стран, которые особенно рьяно борются с ними, ему с ними не по пути. Одинокие же стрелки хороши в боевиках. Они или красиво погибают, заставив мир, на котором и смерть красна, впасть в телячий восторг, или умело уходят в тень титров, по окончанию ленты. К примеру, преодолев особенно противную преступную группировку. Одну на весь город-гигант. Смотрите! Говорят эти фильмы, он сделал это! Кто попробовал бы сделать больше? Никто.

Рамон был выродком. Слова «невозможно», «нельзя», «никто» и «никогда» лишь будили в его венах бешенство майянцев, заставлявшее их кидаться на страшных испанских собак, которых они боялись пуще лошадей и пушек, а заодно и тяжелую, медленную, но неостановимую ненависть, на которую способны только русские. Одно уравновешивало другое — и одно же усиливало другое.

Рамон слишком долго изучал демонологию, труды отцов-инквизиторов, общался с бокорами, шаманами и шарлатанами, посещал места, которые нельзя посещать, читал то, что читать точно не стоит — и потому верил в существование сил, в которые давно не верит большинство людей. Простая логика — так же в свое время он пришел к вере в Бога. Слишком большое количество совпадений невозможно. Это противоречит закону природы, если угодно. Хотя, если слегка напрячь мозг, можно понять, что законы кто-то установил. И мир не может быть порождением Хаоса — диковинно огромного количества совпадений.

Вот тогда и пришли к нему, полукровке, с русской душой и разными глазами, куклы. Его куклы. Он понял, чего он хочет — войны. И понял, как ее выиграть. Можно найти террориста-одиночку, маньяка, самостоятельную группу, но нельзя найти человека, который убивает, сидя дома.

Кукла, как уже было сказано выше, никогда не была для Рамона просто более или менее удачной копией человека. Нет. За куклой он признавала право на что-то большее. Нет ни одной древней религии, в которой куклы в том или ином обличии не появлялись бы. Нет ни единого вида колдовства, шаманизма, ведовства, где не была бы она — кукла, ее величество. Совпадение?

Тем лучше. Поняв, чего именно ему надо, Рамон отбыл из России и пропадал где-то у черта на рогах еще года три.

Нашел ли он, что искал, или нет? Скорее, нет. Потому, что вскоре после его возвращения, к нему пожаловал Серый Шут, признав за исканиями Рамона право на осуществление. Рамон нашел не там, где искал, но какая разница, кто дает тебе волшебный меч, чтобы убить дракона?

— Значит, вы хотите войны? Нет. Думаю, что вы ее не хотите. Думаю, кстати, что вскоре вы будете мечтать о мире. А потом о смерти. Вы обрекаете людей на ад на земле. В богатой стране люди умудряются умирать с голоду. Вы не хотите войны. Но ее хочу я. И мои куклы. Вы считаете себя кукловодами? Пусть так. Я дам вам настоящего мастера, чьего уровня вам не достичь всем скопом. Я сломаю систему и весы в своем городе. Я научу вас тому, чему вы научили других — бояться и ощущать полную безнадежность, — Рамон говорил вслух, по своей привычке, обретенной еще в юности, когда оставался ночами один. Его тонкие, но жесткие пальцы тем временем натирали лицо безымянной еще куклы воском, — а что до моей души, так это пусть решает Господь. Я рискну. Я верну слову «плохо» его истинный смысл. Пусть даже в этом убогом городе.

5

— Эй! Брюнет! — Раздалось сзади.

Рамон даже на миг не задумался, кто это и к кому обращаются. Тут он был совершенно один, и место было прекрасным — бежать ему было некуда. А почему он так твердо заранее знал, кто это, совсем просто. Слишком много издевки, слишком много удовольствия от предстоящего, слишком силен запах крови, пока еще не пролитой, и слишком пьян голос от будущей безнаказанности. Рамон не спеша обернулся, бубня себе под нос: «Жили две подружки — змея и лягушка. Раз пошли они гулять. А змея забыла, что они подружки, и лягушку съела. Погуляли…» Договаривать он не стал, рифма была просто очевидной. Как и то, кого он увидел. Краса и гордость. Воплощение великорусского идиотизма. Трое крупных, крепких парней, бритых наголо, в коротких куртках, тяжеленных ботинках, в которые заправлены были штаны стиля «милитари». Скины. Господи, Твоя воля. Все в его дурацкой земле, как звал он Россию, идет через одно место. Это же надо додуматься — собраться для святого, как им, дуракам, мерещится, дела и принять символику нацистов. В стране, где нет ни одной семьи, так или иначе не пострадавшей от войны. Тупость, подражательство и незнание истории. Но это у них, у мартышек этих. У тех, кто стоит за ними, знания всегда на высоте, за это люди, обладающие знаниями, получают очень хорошие деньги. Если бы дураков, которые ищут виноватых в своих бедах среди гостей из республик Кавказа и Средней Азии, просто подвели к мысли, что в России были свои скины, носившие простое и понятное русскому уху название «Черная сотня», бороды, картузы, рубахи навыпуск и сапоги с рыпом, куда так легко уходил засапожный нож, пиджаки, под которыми так хорошо прятался до поры кистень — движение получило бы поддержку населения его дурацкой земли. А кому это надо? Уж точно не тем, кто создал и спонсирует движение скинов. Вроде, клапан для спуска пара есть, а вроде бы, и направить пар в нужное русло проще пареной репы. Все просто, как все гениальное. Интересно, а серьезные люди из регионов Кавказа и Средней Азии дают на это деньги? Очень даже может быть.

Разумеется, думал он в этот момент не об этом. Это были старые, давно прожеванные мысли, легшие кирпичиком в фундамент его дикого мировоззрения. Сейчас он думал о том, как остаться живым и самое главное — как не дать крови майя ударить в голову в неподходящий момент. Тогда он погиб. Шансы тут есть только в случае равнодушия. Крови он не боялся, чужой смерти — тоже. Мораль социума, который не дает человеку выжить в случае нападения, угрожая тюрьмой, после жизни на Гаити и еще в паре мест, для него была просто пустым звуком.

— Слушаю вас, ребята, — сказал он, представляя, как он выглядит — черная пиджачная пара, легкая кожаная куртка-френч, красная рубаха, шейный шелковый платок, изящные, легкие туфли и все это при описанной уже внешности. Мечта. Чурка, пойманный на месте преступления — ясное дело, что на такой прикид (учитывая «Роллекс», платиновые запонки, тяжелые кольца на левой руке) не заработаешь, если не впиться в яремную жилу на шее многострадальной матушки-России. Все. Хана.

— У нас к тебе вопрос, брюнет. Мы с друзьями никак не можем решить, кто ты такой будешь. Боимся, не вышло бы ошибки, — с иронией заговорил средний из трех богатырей. Явно же он был и лидером этого звена карательного отряда.

— Воспитанные люди говорят «вы», — спокойно отвечал Рамон.

— Извините. Не скажите ли вы нам, чертова нерусь, откуда вас нанесло и к какому убогому народу вы принадлежите? — С некоторой даже искательностью спросил, опять же, средний.

— А вам, простите, какая разница? — Так же вежливо и кротко осведомился Рамон.

— Самая простая. Если вы вдруг окажетесь не тем, кем нам представляетесь, то, не исключено, что мы расстанемся в мире и согласии, — парень явно оказался лидером не случайно. Начитан. Тренирован. Неглуп. Это точно не случайность, этого парня в группу дебилов (которых точно куда больше трех, не здесь, а вообще) сунули люди знающие. Они его и выпестовали. Двое других — просто «боинги», не более. Смеяться они смеются, но не факт, что понимают, что тут самое смешное.

— А, вот оно, что… Ну, с моей внешностью уверять, что я приехал сюда из Архангельска и происхожу из старинной и уважаемой семьи староверов-поморов, было бы несколько, полагаю, опрометчиво, — деликатно отвечал Рамон. Кстати, он говорил чистую правду. Его матушка как раз и происходила из такой семьи. Вот такая вот дикая, гремучая смесь.

— Если подумать, то да. Опрометчиво и очень обидно. Для любого русского, — глаза лидера стали понемногу наливаться тяжелым, серым льдом. Так.

— Ребята. Скажите честно — кем вы хотите, чтобы я оказался? Кто я на самом деле, вам ведь наплевать. Чеченцем? А не испугаетесь? Арабом? Грузином? Решайте уже, приняли вы меня, остолопы, — Рамон чувствовал, как где-то, среди далеких пирамид Южной Америки, заворочались в толще земли его предки, их бешенство сейчас стрелой неслось через океан, чтобы ударить ему в голову и тогда будет поздно. Кровь северян пока что не забурлила, к счастью, а потому держала его в узде.

Глупо думать, что человек, столько лет посвятивший ножевому бою, может драться только ножом и с ним же в руках. Такой человек умеет двигаться, умеет работать в разных плоскостях и видит рисунок боя. А Рамон, при своем низком росте, отличался еще и той нервной, злой силой, которой наделены порой люди субтильные, и был проворен, как мангуст, который, по чьему-то там гороскопу, был еще и «его» зверем. Тотемом. Он не обучался боевым искусствам, но ударить мог очень жестко, и был вооружен — его нож, старая, настоящая испанская наваха с трещоткой, была при нем.

— Разговор ни к чему не привел, — констатировал лидер и первым кинулся на него. Странно. Рамон был уверен, что первым кинется тот, кто так нарочито рассматривал свои ботинки. Страшная обувь, с титановой вставкой в носке, литой подошвой и жесткой, как шкура носорога, кожей. Не ровен час попасть под такую.

В руке нападавшего сама собой, умело и быстро, раздвинулась телескопическая дубинка со стальным шариком на конце. В руке Рамона, не менее внезапно, с треском раскрылась наваха, с лезвием длиной двадцать пять сантиметров.

Шарик летел Рамону не в голову, а между плечом и шеей, удовольствие явно хотели растянуть. Появление на сцене ножа заметил только лидер, так быстро это произошло. Рамон ушел от удара и полоснул парня кончиком лезвия по верхней губе, сделав из страшного скина милейшего зайчика. В Испании, в старые, добрые времена, это было бы несмываемым позором, но здесь лишь раскалило страсти добела. Началась круговерть, в которой принимали участие четыре человека, три дубинки — близняшки и нож, настоящий испанский нож, видавший такое, что и Рамон бы сказать не смог — это был прощальный подарок его учителя, к которому тоже попал не из первых рук.

Наносить колющие удары в такой драке — идиотизм. Если нож застрянет в кости… Рамон блокировал опускающуюся дубинку предплечьем — тут главным было не попасть под шарик, а в остальном такая дубинка становится бесполезной — и полоснул нападающего, это был тот, что изучал ботинки, по глазам. Лезвие навахи прочертило лицо поперек, легко пройдя через нос, и глаза перестали видеть, а парень с диким воем покатился по земле.

Двое против одного. С тремя было проще, но что делать! Другой шарик все же догнал Рамона, с хрустом ударив в спину, слева от позвоночника, в районе лопатки. Сердце прыгнуло, чуть не остановившись, но то ли попали плохо, то ли сердце было хорошим — Рамон лишь мотнулся вперед и второй удар пришелся по касательной по затылку. Разворот, шаг внутрь невидимого круга, резкий выпад с глубоким приседом на левую ногу — и наваха крест-накрест полосует ноги скина с внутренней стороны. Да. Там артерия. Точнее, артерии. Ног-то две! Чтобы не думалось, лезвие снизу вверх скользнуло по гениталиям бедолаги, с силой, с оттяжкой, распахав там все, что было. Теперь поляну оглашало не сольное завывание слепого, а дуэт. Ловя дубинку лидера, а он был последним, кто остался, на руку, Рамон пропустил тяжкий удар кулаком слева в лицо. Попади такой удар в челюсть — драка была бы кончена, но удар пришелся в скулу и лишь бросил Рамона на землю. Дать ему встать вожак не собирался, удар ногой пришелся в ребра с левой стороны, отбросив Рамона по траве, следующий удар пришелся ему в район бедра, озверевший скин, похоже, просто бил в цель, которой был чертов нерусь, не понимая уже, как следует кончать этот балаган. Рамону удалось подняться на колени, и третий удар он встретил ножом, который не выпустил, в голень, лезвие прошло между костью и мышцей, и Рамон резко рванул его вверх, а потом сразу вбок, отделив здоровенный кусок мяса. Парень упал на колено, напоследок попробовав все же проломить Рамону голову, но не успел, голову Рамон убрал, удар пришелся по трапеции, а затем нож по рукоять вошел молодому недоумку в солнечное сплетение.

Рамон выдернул нож, оставив скина умирать, стоя на коленях (такое редко, но случается, человек так и не падает на землю, оставаясь стоять и после смерти), а затем, хромая и кособочась, добрался поочередно до двух других и проделал с ними в точности ту же операцию. На всю длину — в «солнышко».

Бешенство древней цивилизации, чьего прихода в неподходящий момент он так не желал, все еще бурлило в его крови. Именно оно спасло ему жизнь, охватив голову красной волной, приглушая боль и страх — но оно спасало только тогда, когда не охватывало слишком рано. В этот раз ему удалось отконтролировать его приходи и кинуть в нужное русло. Он обтер наваху о штанину одного из покойников, сложил ее, убрал и попытался подняться. Это ему удалось не вдруг, голова кружилась, дико болели ребра и спина, куда пришлись удары дубинок и сапог, а сердце, которое чуть не встало от удара, шло неровно, сбоило. Его вырвало на траву, потом навалился кашель, но обошлось без кровохарканья. Оставаться тут было явно не самой хорошей идеей. И он использовал горячку боя, еще не оставившую его, на то, чтобы убраться оттуда как можно дальше. Дело было к вечеру, он почти не испачкался в крови, а на смуглой коже синяк, который наливался на лице Рамона, был виден плохо. Кашляя, волоча ногу, почти не владея левой рукой, которая внезапно повисла после того, как он прошел уже метров пятьсот в сторону оживленных улиц (битва развернулась на склоне холма в огромном лесопарке) Рамон, стиснув зубы, дошел до первых жилых домов и вскоре затерялся в толпе, текшей по тротуару, прорезал ее и упал в такси, назвав шоферу адрес.

6

Какого черта вспомнилась ему эта драка? Рамон курил на балконе, глядел на закатное небо над этим городом, думал о своей первой кукле и вдруг воспоминание словно прыгнуло ему в голову, на внутренний экран. Стыдно? Жалко? Страшно? Ничуть не бывало. Рамон пожал плечами и вернулся в комнату, затушив окурок в пепельнице, стоявшей, по летнему времени, на подоконнике балкона.

В тот раз досталось крепко. В пылу великой битвы он ощутил только самые тяжелые и болезненные удары, осмотрев же себя дома, он обнаружил кучу синяков и шишек в самых разных местах, а левая рука в районе запястья, была прокушена. Спасла кожаная куртка, но усопший, видимо, был помесью дуры с бультерьером, так на запястье остались глубокие следы его зубов.

Он пролежал больше недели, диагностировав у себя сотрясение мозга, к счастью, легкое, пару сломанных ребер, к счастью, не пополам, а потому не воткнувшихся во внутренние ткани, а заодно и сильно задетый нерв в районе позвоночника, который и обездвижил, практически, его левую руку и ногу. Обращаться к врачам после такого Бородино было бы равносильно признанию в тройном убийстве. Так что он просто лежал, пил успокоительное и обезболивающее, много спал, а потом его железное здоровье взяло верх, он стал понемногу бродить по квартире, не шатаясь при каждом повороте, и вскоре заставил руку и ногу слушаться. Повезло. На полное восстановление ушло больше месяца, и Рамон даже вынужден был тогда задержать выполнение заказа из Германии на тростевую куклу, а от пары заказов и от приглашения на встречу выпускников просто отказаться.

В этом мире ничего просто так не бывает. Совсем. Он понял вдруг, к чему накатило на него это воспоминание. Это было подтверждение правильности его выбора — если сражаться так, как он тогда, лицом к лицу, то кончит он и очень скоро, как и его папаша когда-то. Окажись на месте трех дураков столько же профессионалов — и разговор вышел бы коротким до слез. Лицом к лицу драться нельзя. В той войне, что он начал, его лицо мелькать не будет вообще.

Утром он вышел из дома, купил билет на скоростной электропоезд и через пару часов был в Москве, где приобрел с рук множество сим-карт и несколько дешевых мобильных телефонов в разных магазинах, несколько дешевых диктофонов, а потом пошел в театр Образцова, где и провел несколько часов, остававшихся до электрички, что и отвезла его обратно.

Для начала войны мало одного лишь повода. Нужна информация. Каждый в городе знает, что тут торгуют всем, чем нельзя, что чиновники берут взятки, правоохранительные структуры курируют наркоторговлю, да. Но. Увы — никто не сможет назвать ни одного имени. Точного имени. Того, с которого Рамон начнет. Информацию можно получить только у людей.

Ввечеру, одевшись, как ищущий развлечений серьезный человек, слегка склонный к южной экстравагантности, Рамон пошел в некий роскошный клуб. Фейс-контроль, даже с его лицом, он прошел, как всегда, без малейшего труда и вскоре стоял, оглохший, привыкая к оргии, как казалось ему, царившей вокруг. Он был уверен, что наркотики тут точно есть. Любые, какие только он сможет найти — неважно, будь то колумбийский кокаин или же спайс, разбодяженный черт-те чем, что вполне может сделать из человека покойника с двух-трех затяжек. Таких идиотов несколько лет назад пачками хоронили в городе Волгограде. Малолетних идиотов. Партия странного спайса тогда проникла в самый бедный и депрессивный миллионник в стране. Дети и подростки или умирали, или впадали в неконтролируемое буйство, бросаясь на людей. Широкого резонанса тема не вызвала, умело утопленная в потоке информационного шума, но он знал про эту историю. Кто-то ввез в город такую партию спайса, опасного, смертельно опасного, что надо было быть редкостным идиотом, чтобы не понять — просто так, без одобрения власть предержащих, такие объемы в города не входят. Можно допустить, что власть не знала о смертоносности той партии спайса, не по наивности, а по наплевательству, но кто-то знал. Кто отдал приказ бодяжить и продавать. Это был простой тест. Удался ли он? Этого никто и никогда не узнает, так как цели его были неизвестны.

Нож пронести с собой ему бы никто не позволил, а безоружным он не выходил из дома никогда. Потому в кармане у него лежал некий предмет, который не вызвал подозрения у охраны клуба на входе. Тем не менее, при должной сноровке, предмет вполне мог сделать человека вопящим от боли животным, а при нужде — покойником.

Ему повезло почти сразу, сходу. Он слился с танцующей полупьяной толпой, прошел ее, как нож масло и устроился у барной стойки, заказав чашку кофе. Рамон не пил спиртного, как и его папаша. Как его дедушка по папашиной линии и так далее, до того татуированного майянца, который вырывал сердца у людей на алтарях. Майянцы, ацтеки и инки не пили спиртного. Пить разрешалось лишь людям очень преклонного возраста, а так как доживали до него немногие, то, можно сказать, в Мезоамерике царил сухой закон. Выглядел Рамон, как очень обеспеченный хлыщ, готовый на любое, не слишком опасное приключение, а скорее всего, заглянувший за какой-нибудь девицей, которую можно снять без особого труда, да и поиметь прямо тут.

Освещение в клубе было слабое, но прорезаемое яркими лучами прожекторов, мельканием разноцветных огней, так что опознать кого бы то ни было потом было бы весьма проблематично, особенно, если вы, как доблестный потомок майя, устроились бы в темном углу. Рамон знал, куда смотреть и что искать. Да. Вон та девица, которое грустно глушит себя шампанским, тяжко тоскует по хорошей дозе чего-нибудь бодрящего. Слишком много лет мотался Рамон по миру, чтобы ошибиться. Ну, что же. Начинать пора, однако.

Он прошел к девице и уселся рядом. Странно, что к ней еще никто не подсел. Из дорогих? Пожалуй. Даже — очень дорогих. Девица равнодушно посмотрела на Рамона, но он знал, что его уже оценили с точностью до рубля. Прекрасно. Перед девицей сидел невысокий, худощавый гуляка, который, усаживаясь, блеснул и дорогими перстнями, и часами, и платиновая цепочка на его шее мягко блеснула в свете прожектора. Нерусский? Да какая разница?

— Вечер добрый? — Спросил Рамон.

— Черта с два, — мрачно сказала девица.

— Может, перестанешь хлестать эту дрянь, и я куплю тебе что-нибудь получше? Шампанское тут, — Рамон посмотрел на бутылку, которая стояла перед девицей, — не высший сорт.

— А что у тебя на уме, мил человек? — Девица не была пьяна. Шампанское пьют, чтобы снять хоть слегка абстинентный синдром, иначе говоря, ломку.

— У меня на уме пустой вечер, ужин, веселье и секс, — Рамон всегда шел в лоб.

— Тогда, может, поищешь себе кого-нибудь? — Равнодушие девицы было столь же нарочитое, сколь и небрежность Рамона.

— А я уже нашел, — Рамон улыбнулся, — тебя. Или тебя смущает нерусский парень, который готов оплатить твое веселье на сегодня?

— А насколько нерусский и откуда ты такой взялся? — Спросила девица внезапно.

— Совсем нерусский. Я представитель, скажем так, одной небольшой московской диаспоры, но, полагаю…

— Хватит. Я не хочу знать больше, чем ты уже сказал. Веселье, говоришь, секс и ужин? Триста баксов за ночь. Это помимо оплаты веселья, — девица, видимо, тоже шла в лобовую.

— А ты стоишь триста? — Спросил Рамон. — Я не плачу цену только потому, что ее назвали.

Разговор у них шел своеобразно — чтобы собеседник тебя услышал, приходилось чуть ли кричать ему в ухо, музыка заглушала звук голоса. Что тоже было хорошо. Они то и дело интимно наклонялись друг к другу, а по сути, когда разговор зашел о трехстах, перестали друг от друга отрываться. Совет, да любовь!

— В общем, так, девушка. Ты пьешь шампанское потому, что тебя кумарит, причем кумарит с каждым часом все сильнее. Почему тебя никто не купил совсем? Ты уже настолько в системе? — Рамон не дал девице ответить на его вопрос о стоимости и соответствии качества товара. — Думаю, пока нет. Сидишь ты на коксе, не «двигаешься», но засела плотно, не по-детски. Так что, полагаю, веселье начнется с хорошей дорожки. Тут я тебе компаньон, кстати. Скажи, где здесь это можно купить и я скоро вернусь, — Рамон пошел ва-банк. Если он переоценил состояние девицы, она сейчас его пошлет. Но он не ошибся. Девице и в самом деле было худо.

— Здесь не купишь, — проорала девица, — хозяин клуба не позволяет торговать тут, но ехать недалеко.

— Я съезжу один. Скажи, куда. И вернусь. И еще. Я тут на неделю, чтобы не думалось, где тебя искать каждый день, я предлагаю провести эту неделю вдвоем, тем самым, решив хотя бы на семь дней общие в чем-то вопросы, — Рамон говорил быстро, делово, вбивая слова, как гвозди.

— Съездишь? Без меня? — Удивилась девица, — но как я могу быть в тебе уверена?

Рамон повернулся к ней в анфас, луч света ударил по его жуткому шраму, густой, короткой, ухоженной бородке, злым глазам.

— Я похож на «мусора»? — Спокойно спросил Рамон.

— Я…

— Ты, ты. Отвечай. Я похож на «мусора»? — Рамон добавил в голос ледку, пора было заканчивать эту роль и переходить к роли сурового, брутального мачо, которому в самом деле проще купить себе лошадь сразу на неделю, пока он будет заниматься своими взрослыми делами.

— Нет, не похож. Но как тебя зовут? — Спросила девица, — хотя бы давай познакомимся.

— Я зову таких, как ты, Ева, — отвечал Рамон, — чтобы не гадать, — а меня, как ты уже поняла, зовут Степа. Живу я в Козлодемьянске, а сюда приехал, чтобы ознакомиться с достопримечательностями. Будем дальше дурака валять, или ты скажешь, куда и к кому ехать, а потом поедем в кабак и затем ко мне, в гостиницу?

— Так. Делово, — девица нервно улыбнулась, — в неделю выйдет…

— В неделю выйдет две тысячи баксов. С учетом твоего веселья, думаю, это даже слишком. Так что пахать, дорогуша, будешь и в хвост, и в гриву.

— Договорились, — девица явно переходила к счастливому предвкушению от недавней беспросветной тоски и сосущей душу тяжести, сопровождаемой дрожью, временами пробегающей по всему телу и кучей других сопутствующих прелестей, — пиши адрес.

— Ты дура, — удовлетворенно сказал Рамон, — с такой бумажкой на кармане? Ночью, за коксом? Откуда мне знать, кто ты на самом деле? Торчки стучат через одного. Говори, я запомню.

— Ладно. Скажешь, что ты от Пчелки, в домофон. Товар можешь не проверять, там приличный человек. Негр, кстати. Так что не ошибешься. — Девица проговорила на ухо Рамону адрес и залпом выпила полный бокал коктейля от Рамона — шампанское с клофелином. Доза там была такая, что если эту дуру и не убьет, то память отшибет с гарантией. Приличный человек? Торгует у себя дома? Не только приличный. Солидный. Какой прокол, незнакомец, какой прокол! Кто же дает адреса торчкам? Или это он, Рамон, так хорошо сыграл залетного авторитета? Лестно, конечно, но странно. А не проломят ли ему там башку, чтобы потом, обобрав до нитки, тихо уронить в водозаборник ТЭЦ? — Рамон подождал, пока девица отрубится, прислонил ее спиной к стене (та тоже предпочитала прятаться от людских взоров) и, спрыгнув с высокого стула, танцующей походкой, по стене, прошел на выход.

До адреса он доехал на своей машине. Разумеется, в клуб он тоже прибыл на ней, но оставил не у него. Как и теперь. Он остановил свою «Субару» и прошелся пешком до указанного дома. Приличный район. Центр. Видимо, тут и в самом деле, все очень серьезно. А негр? Негр негру рознь, это во-первых. Раз в состоянии жить здесь, торговать и не сидеть на нарах при этом, свой товар он не употребляет. Это во-вторых. Плюс откидывается. Плюс стучит — на этот счет Рамон не сомневался. Это детали, а если негр там просто не один? Женщина? А то и охранник? Но для предполагаемой беседы брать странного негра следовало за жабры в закрытом помещении. Рамон нажал на кнопки домофона, но никто ему не ответил. Прекрасно. Негр то ли таился, то дура на ломке забыла что-то сказать. Рамон отошел в тень у подъезда, решив подождать минут двадцать. Просто так, для очистки совести. Мало ли.

«Мало ли» не подвело. Вскоре к подъезду уверенно прошел вынырнувший из ночного мрака негр, достал из кармана связку ключей и открыл дверь. Так. Значит, ни охранника, ни женщины негр не держит. То, что это «его негр», Рамон не сомневался. Не племя же их тут живет!

Рамон позвонил в домофон спустя пять минут. С легким кавказским акцентом поздоровался, а заодно сказал, что Пчелка просила его сходить к уважаемому человеку за лекарством. Прихватило ее, прямо в клубе — он назвал клуб и замок щелкнул.

Негр, которого видел Рамон, ростом был выше среднего, но худощавый, даже, скорее, худой, сутулился и носил очки. Внешностью обольщаться не стоит, в конце концов, история со скинами тоже говорила в пользу этого довода. Рамон поднялся на предпоследний этаж, ютился негр под самой крышей дорогого дома. Постоял минуту, слушая подъезд, особенно — верхний этаж. Нет, на площадку негр не вышел. Рамон улыбнулся, достал из кармана тонкую «балаклаву», натянул ее на голову и, походя, поднявшись на этаж наркобарона, стукнул по лампочке, погрузив площадку в темноту. Позвонил в дверь, увидел точку глазка, засветившегося в темноте, снова повторил, кто он и от кого, а затем дверь открылась.

Как только лицо африканского купца появилось в проеме, в ход и пошел тот самый, упоминавшийся предмет, который был у Рамона с собой. Название его звучно, запоминается легко, а познакомившимся с ним лично — навсегда. Куботан. В случае Рамона он имел вид ручки, обычной ручки, способной писать, при нужде. Такие ручки именуются скромно, но горделиво — тактические. Ручка Рамона из анодированной стали кончалась «шоковой коронкой» — подобием короны, скажем, королевской, с равномерно размещенными по окружности коронки треугольными зубцами. Куботан классический обычно кончается сведением на конус, и служит для нанесения тычковых ударов по болевым точкам. «Шокирующая коронка» же, помимо этого, может сработать и как простое средство крайне болезненного удержания — «защипом». Зажатым в руке куботаном, так, чтобы коронка смотрела в сторону его большого пальца, Рамон схватил чернокожего за нос — намертво защемив его кончик между зубцами куботана и своим большим пальцем. Защип. Чернокожий взвыл, но Рамон быстро и жестко потянул руку вниз. Человека, который пожертвовал бы отрываемым кончиком носа, отыскать вообще очень трудно, а когда это делается так внезапно… Заливаясь слезами, негр сел на колени и получил снизу отменный удар коленом в подбородок, швырнувшим его на пол. Рамон прошел в помещение и запер за спиной дверь. Видеть их короткого бального номера из соседних квартир, благодаря расположению негрова обиталища, не могли. Негр тихо лежал на полу, очки слетели с носа и валялись чуть поодаль. Рамон достал из кармана узкую катушку «скотча» и крепко связал торговцу руки за спиной, а заодно и ноги, а подумав, заклеил и рот, проверив, не сломал ли он ему ненароком челюсть. Хотя, мелькнула мысль, писать же он все равно сможет. А писать или говорить он захочет минут через десять. Благословленный Гаити! Сколько же всего ценного почерпнул там Рамон! К концу процедуры чернокожий торговец белым порошком открыл глаза. Рамон заботливо одел ему на нос очки. Пусть смотрит, много ли через «балаклаву» высмотришь.

— Так. Вежливость — прежде всего. Меня зовут (он с трудом поборол искушение представиться Себастьяном Перейра, торговцем «черным деревом») Дост-Акбар. Запомнил? Прекрасно. Но зря. Сейчас снимем со рта «скотч», и ты мне поведаешь, кто поставляет тебе товар, кто распространяет, кроме тебя, кому ты платишь, кого держишь под собой и кому принадлежишь. Потом сольёшь мне всю мелочь, которую знаешь, что торгует «дурью», в общем, всех, кого сможешь вспомнить. Говорить будешь четко по существу поставленных вопросов, жутких угроз не надо, я знаю, что я делаю и «что мне за это будет, когда меня найдут». Молись, дурак, чтобы они меня нашли, молись! Я скажу, что ты держался до конца. Вариант у тебя один. Ты молчишь, я начинаю тебя пытать, ты говоришь. Усвоил ли? — Рамон оторвал «скотч» со рта плененного драг-дилера.

— Пытаешь, я говорю, а потом ты меня убиваешь, верно? — Человек попался понятливый.

— Вообще-то, убивать тебе или нет, сам решишь. Не знаю, что тебе покажется лучше, — задумчиво сказал Рамон, — участь твоя хреновая, прямо скажу. Сливаешь мне всех этих людей — и они, сложив два и два, режут тебя на куски тупой пилой. Или же, поняв, что в природе нет человека, способного пережить то, что я с тобой сделаю, не убивают. Ты, разумеется, можешь мне наврать с три короба, а потом испариться, но тут тебя ждет сюрприз. Пытать я тебя буду один черт, что мне уже известно, а что нет, неизвестно тебе, так что лучше, как ни дико, говорить правду — меньше будет возни. Да и испариться не получится, — Рамон достал маленький несессер, выудил оттуда маникюрные ножницы и состриг с курчавой головы прядь черных волос, сунул в маленький пакетик и убрал в карман. Негр вытаращил глаза.

— Не понял? — Вымолвил он, — как ни крути, все равно ты меня будешь пытать, а потом я сам буду просить, чтобы ты меня прикончил? И волосы тебе зачем?

— Затем, мой потерявший корни с родным континентом, друг, потерявший настолько, что задаешь столь тупые вопросы, чтобы ты не испарился. Я достану тебя, куда бы ты ни делся. Если ты напрочь оторван от своего народа, то поймешь, зачем, если соврешь, не сдохнешь и испаришься. Уверяю тебя, ты сам будешь искать меня, чтобы сказать все, что мне нужно, но не найдешь. Заболтались, однако! — Рамон достал диктофон и строго спросил: «Вопросы помнишь?»

— Помню, — сдавленным голосом проговорил барыга.

Рамон кивнул, прошел в кухню, порылся в ящиках шкафов и вернулся с молотком для отбивания мяса и узенькой стамеской.

— Ты знаешь, ублюдок, что происходит с людьми без твоей отравы, когда они не могут ее найти? Понятно, что в рай на аркане не тянут, но ведь вы продаете это. Соблазняете дураков. А знаешь ты, что делают уже сами наркоманы, когда не могут найти денег на дозу? Ты видел труп человека, побывавшего в руках нарка, который ищет денег на дозу? Видел, что делают люди, когда товар, разбодяженный черт-те чем, убивает в них даже то немногое, что было в них от роду человеческого? Ты знаешь, что такое — ад на земле? Вряд ли. Да и ты не один такой. Да и работаешь ты чисто. И «крыша» у тебя — будь здоров. Плевать тебе на это. Да и торгуешь ты не «хмурым» и не «крокодилом», а благородным коксом. Беда твоя в том, что и мне плевать, — Рамон снова заклеил рот негра и, поставив ему колено на грудь, вторым же прижал к полу ногу извивающегося торговца, стамеску направил тому аккурат посередине коленной чашечки и сильно ударил по ней молотком.

7

«Балаклаву» и кожаные перчатки Рамон, не доехав до дома, бросил в реку, вместе с несессером и куботаном, сложив все это в пакет, который предварительно проткнул, выжав из него воздух.

Негр оказался настолько сведущ, что Рамон опасался, хватит ли на диктофоне памяти. Анализировать этот материал, прерываемый завываниями и мольбами добить его, он решил завтра, на свежую голову. Удар, кстати, так и остался одним — стамеской в колено, прибив ногу к полу. Больше не понадобилось.

Рамон не был ни психопатом, ни фанатиком, которому все едино, что делать, лишь бы добиться своего — это была война, война на уничтожение. Так что муки негра ему были совершенно не важны. Важна была лишь информация. Если торговец ему наврал — он будет вспоминать эту стамеску, как редкую удачу. Жаль, что тогда придется ловить еще кого-нибудь, чем больше контактов физических, тем выше шанс на ошибку, соответственно, выше и шанс на то, что его найдут. Ему здорово повезло, что он сразу вышел на торговца такого уровня — тому были известны и люди более серьезные, и целая куча мелкой швали, что торговала уже и героином, и «крокодилом», и «коаксилом», а заодно и продавала малолеткам «спайс».

Причина того, что начал Рамон с наркоторговцев, была проста — к их услугам прибегали все, кто был замешан в любом криминале города. Разумеется, далеко не все преступники наркоманы, но очень многие наркоманы — преступники. А многие брали товар не для себя, а для тех бедолаг, которых насильно сажали на иглу, а потом продавали всем желающим, или же держали возле себя — лучшего раба трудно найти. Правда, мрут быстро, но тут предложение вполне поспевает за спросом. Простой расклад — взбаламутишь наркоторговцев, забурлит весь город… Прекрасно. Осталось лишь чуть подождать.

8

— Я так ждала тебя, Рамон! — Это было первое, что он услышал, когда она отворила дверь. Это было то, что он всегда слышал первым. От нее. У него не было для нее имени. Никого и никогда на свете не любили так, как любила она Рамона. И никого и никогда в жизни так не любил Рамон.

— Где ты пропадал столько лет, Рамон? — спросила она, когда он выпустил ее из объятий, в которые схватил, сгреб, ее, тонкую, маленькую, чернокожую женщину. Она. Женщина с огромными глазами и тонкими афрокосичками пополам с дредами, женщина, которая однажды случайно оказалась с ним в одном вагоне метро. С тех пор они не расставались. Так не бывает? Бывает. И совершенно неважно, что порой их встречи происходили раз в несколько лет — на миг, на месяц, на два дня — какая разница? У него было много женщин, как и у нее он был не первым мужчиной. Но оказался последним. Самым последним. А он… О нем мы на сей счет умолчим.

— Я хочу чаю, моя, — сказал он, улыбнувшись. Он так и звал ее. И это не казалось ни нарочитым, ни неловким при построении любого предложения со словом «моя», когда речь шла о ней. Она улыбнулась в ответ — скупо, словно боясь в улыбке растереть что-то, что должно было вылиться, обрушиться на него чуть позже. Мир подождет, жизнь тоже, время… А что — время? Он может попить чаю и уйти года на два, какая разница — сейчас они были. Просто были.

Они пили чай, а потом она взяла его руку и отвела в свою спальню. Ни Рамон, ни она никогда не употребляли омерзительного словосочетания: «заняться любовью». Заниматься можно спортом, а любовью можно только жить. То, что происходило с ними сейчас, не имеет названия, не имеет определения, не имеет смысла и, тем не менее, это одна из самых неприкосновенных в чистоте своей вещей, которые то ли по ошибке, то ли в насмешку, то ли для приманки оказались в этом дурацком мире.

Она была для него той самой, ради которой можно убить. Он убивал в своей жизни, для него это не было чем-то запредельным, но он всегда полагал, что убить ради женщины — глупость. Пока в его жизнь не вошла она. С ней он не думал, кто был у нее до него, а эта мысль всегда, чтобы ни говорили мужчины, мелькает в голове, когда они в постели с любимой женщиной. Посещает она их с разными окрасками, но факт в том, что посещает. А с ней она не приходила ему в голову в эти моменты, в моменты, когда нет слова «нельзя», когда нет мыслей ни о чем другом, кроме этого мига — соприкосновения. Соединения двух человек — редчайшее явление на планете Земля, редчайшее явление в мире, кто посмеет сказать, что каждый раз, оказываясь в постели с женщиной, он был с ней в этот момент? Рамон мог. И она могла.

Увы. Рамон был счастлив и в любви.

— Так где ты был столько лет, Рамон? — повторила она свой вопрос, спустя время.

— А ты не знаешь, ведунья, само собой, ага, — усмехнулся Рамон и откинулся на подушки. Да, его женщина была посвященной ведьмой, как ни банально это прозвучит. Мамбо, вудуисткой. Но он также знал, что ни о какой ворожбе во всем, что касалось их, нет иной магии, чем та, которая превыше любых темных или светлых знаний, любых сил.

— Нет, — просто ответила она. Она знала, что он очень хочет это услышать. Правду. Правда — это то, чем упивался Рамон, правдой, которая шла от нее, правда, которая была для него ею — она никогда не лгала ему. А он ей?

— Гаити. Сомали, еще пара мест, примерно там же, в Африке, а еще, — Рамон закурил, и она внимательно посмотрела на него, внимательно потому, что до сего момента он просто был с ней — с момента звонка в дверь. Глянув на его грудь, она ахнула и прижала ладошки ко рту.

— Значит, ты нашел его, Рамон? Ты нашел Веселый остров?! — На грудных мышцах Рамона, подобно вывешенным флагам, шло тончайшее шрамирование, сложнейший узор, замкнутый в форме двух прямоугольников — справа и слева. Меж собой они были соединены нарочито грубыми, выпуклыми шрамами — крест-накрест, словно тот, кто делал это, рассердился и, подобно недовольному художнику, перечеркнул свой холст. Но шрамы не забегали на узор, они лишь точно касались углов прямоугольников, которые, если внимательно всмотреться и быть художником, отзеркаливали друг друга. Как можно было добиться такой резьбы на коже? Ведь кожа заживает по-разному на разных участках. Так могла бы выглядеть татуировка. Но это были шрамы.

— Да, твои легенды не солгали, Веселый остров существует, моя, существует и там живут те, кто умудрился спрятаться не только от мира внешнего, но, пожалуй, и того, что существует параллельно. Думаю, видит их только Господь. Я случайно нашел его — полагаю, его можно найти только случайно. Там в самом деле все поросло самыми лютыми к человеку джунглями, которые просто кишат маленькими черноволосыми охотниками за головами, ядовитыми растениями, змеями, насекомыми — всем, что может напугать человека и убить его. Взять там нечего — предположим, что нашелся бы кто-то, кто вздумал бы превозмочь и охотников, и природу острова — это просто невыгодно. Там поможет только крупномасштабная армейская операция, которая ничего не даст в качестве трофея. Ни золота, ни нефти, ни металлов, ничего. А чтобы овладеть островом, его надо превратить в выжженное пятно суши в океане. Стратегически он тоже никому не нужен. Для любых выдумок белого человека он не подходит вообще. Это если предположить, что его все же найдут. Временами его находят, но назад никто не возвращается, или, если кто-то был там до меня так, как побывал я, и ушел, возвращается и помалкивает. И это если забыть, кто правит им на самом деле. Я не буду тебе о них рассказывать, ты о них и так знаешь куда больше, чем может знать человек. Они не убили меня, как видишь. Маленькие охотники тоже меня не тронули — видимо, на меня шел запрет, иначе никто бы меня не спас, черноволосые каннибалы убивают так быстро и ловко — я видел это сам, — что там и часа не протянул бы даже самый тренированный человек. Знаешь, они совершенны — маленькие, кровожадные, тихие, тарахтящие что-то, у них какой-то странный язык. Я познакомился с ними потом. Как они регулируют свою численность? Бог весть. Остров огромен, племен там немало, но все же — чудо. Головы там самый важный предмет торговли, головы белых особенно. На моих глазах они охотились за группой вооруженных людей, которые прибыли туда на большом катере. Или наркокартель, или что-то вроде, не знаю. Двадцать два человека с автоматическим оружием. Как я понимаю, катер сдох сразу же, как только причалил, а сигналы о бедствии остров посылать не дает — я убедился в этом, этот катер не был… Единственным.

Они не выпустили никого, не потеряли никого, взяли в плен столько, сколько планировали и устроили такой пир, что кровь стыла в жилах. А потом утопили катер — и дело с концом. Возможно, это самые мелкие каннибалы на Земле — ростом они чуть выше метра с небольшим. Это настоящие воины. Настоящие охотники. Они бесшумны, невидимы, они даже не пахнут, они — это ожившие джунгли, которые противятся приходу чужаков, моя. Они стреляют ядовитыми стрелами из трубок, а яд на каждый случай у них особый. Еще они пользуются обсидиановыми ножами, они не знают железа. Вещи белых они утопили вместе с катером, не взяв ничего, совсем ничего. Вообще.