Мистика

– Да, именно так. Вы хотели отвлечься и нарисовать что-то прекрасное?

Он повернулся к Мэри. Она увидела, как он сияет. Даже она не смогла сдержаться и с улыбкой ответила:

– Нет, я пришла к вам с вопросом.

– Я вас слушаю. Надеюсь, я смогу вам помочь.

– Вы знаете, кому принадлежит эта картина? – Мэри развернула полотно, находящееся в ее руках. Альнис осмотрел картину, провел рукой по выдранному куску, потрогал мазки, затем ответил:

– Я могу сказать, кто был изображен на ней, ее звали Саммер Оулей. Она приходила ко мне учиться живописи и портрету. У нее неплохо получалось, но ей всегда было недостаточно ее успехов в этом. Она всегда была увлечена какой-то идеей, которой ни с кем не делилась. Однажды только она обронила пару фраз, из которых было понятно, что что-то не дает ей покоя. Она сказала: «Что будет после Конца, почему Конец это конец? Теперь страхи будут оживать.»

Ее нарисовал один друг, с которым она чаще всего проводила время. Саммер приняла от него картину, но позже вернула ее, уже без лица. Потом Саммер пропала, вместе с ее лицом на той картине пропала и память о том, как она выглядела.

– Как же так можно забыть лицо человека из-за пропажи лица на картине?

Задав этот вопрос, Мэри заметила, как улыбка начала сходить с лица Альниса.

– Я не могу на это ответить. Это загадка и меня мучила когда-то, пока я не смирился с тем, что ответа на нее я не найду.

Мэри аккуратно продолжала узнавать у него то, что ей было нужно. С каждым новым вопросом Альнис вновь возвращался в былое вдохновленное состояние.

– Вы уверены, что никто не помнит ее лица?

– Абсолютно уверен.

– И, конечно же, никто не знает, где Саммер может быть?

– Никто.

– А ее друг? Его можно найти?

– Он пропал сразу же после нее.

Теперь у Мэри появилась зацепка к разгадке одной из тайн Петрансуса. Она уже собиралась выбираться из подземной каморки, но вдруг среди рисующих увидела Фокса. Мэри вновь пришлось пробираться через мольберты, чтобы подойти к нему. До этого им не приходилось говорить ни о чем кроме дел, поэтому Мэри не знала с чего начать разговор:

– Привет, Фокс.

– Привет, – отстраненно ответил Фокс.

Вид его был задумчив, холст, на котором он должен был рисовать, был абсолютно пустой. Фокс поднял глаза от холста и посмотрел на Мэри. Сначала он смотрел на нее с опасением. Он думал, что она может рассказать кому-то о том, что видела его в этом ордене. Но потом его волнение стихло. Мэри почувствовала это и продолжила диалог:

– Давно ты сюда приходишь?

– Сколько себя помню, – он отвечал очень холодно, уже не отводя взгляда от холста.

– Никто из клана не знает об этом?

– Нет, – резко ответил Фокс. Так же резко он окинул ее взглядом, Мэри увидела во взгляде Фокса раздражение и злобу, а где-то глубоко и страх. – Ты до сих пор не ознакомилась с Кодексом, там ясно написано, что тот, кто забирает жизни, не может заниматься тем, что жизнь возвращает. Когда ты творишь или рисуешь, ты создаешь жизнь. Убийца может только убивать, поэтому убийца не может быть художником. Также убийце запрещено скрывать что-то от клана. Это все ведет к суровым наказаниям.

В конце этой фразы он стал испытывать что-то, похожее на грусть.

– Я не скажу никому, – Мэри очень хотела успокоить Фокса. Кажется, ей это удалось.

Он продолжал говорить уже, не испытывая лишних чувств:

– Тебе повезло, что Дэл до сих пор не может понять, что ты не желаешь подчиняться общим правилам. Он просто считает тебя непонимающей, как, впрочем, и всех остальных.

Фокс взял в руку карандаш, сначала на холсте появился дом, похожий на деревянный, потом могильный камень, расположенный возле дома. Он снова заговорил:

– Я знаю, куда мы пойдем с кланом в следующий раз. Я всегда это знаю, – позже он начертил решетки на окнах этого дома, и возле него. – Не пойму, что это за место. Похоже на тюрьму.

Мэри, молча, осмотрела рисунок, потом взяла свободную табуретку, присела рядом и холодно заметила:

– Сколько бы раз мы ни встречались, все время говорим о делах. Убийцам запрещено открывать душу?

– Нет. По Кодексу мы всегда освобождаем душу от тела у того, кого лишаем жизни. Свою душу мы тоже можем освобождать, но главное, чтобы никто не смог воспользоваться этим, пока она на свободе. Понимаешь?

– Понимаю, – ответила Мэри, Фокс доверительно посмотрел на нее. – Ты хорошо рисуешь, Фокс, должно быть у тебя есть картины, не связанные с работой?

– Было. Раньше я рисовал много всяких бесполезных картин, на них была изображена природа, что-то светлое. Потом, после того, что случилось в Петрансусе, я посчитал все эти тематики ненужными и неправильными. Зачем думать о чем-то хорошем, когда нас похоронили заживо. Со мной многие согласились. Тогда я решил, что мне больше незачем рисовать.

После этого меня сразу начали посещать видения. В них было все по одной схеме: сначала я подмечал очертания каких-то домов, их окружение, а потом рядом с ними показывался весь наш клан. Так все и началось. Я стал для клана чем-то вроде путеводителя по местам, где мы не встретим сопротивления и сможем безопасно для себя опустошать чужие сокровищницы.

Все эти видения приходят ко мне неожиданно. Единственное, что помогает мне закрепить их в памяти, а потом объяснить другим людям, это картины. Теперь я пишу их только с этой целью.

Из всего сказанного Мэри поняла, что Фокс, так же, как и все петрансовцы, глубоко страдает из-за того, что когда-то произошло в их городе. Даже, несмотря на то, что он говорил о том, что в темноте ему лучше. Она решила задать ему уточняющий вопрос:

– Ты тоже не веришь, что что-то может измениться?

Она пыталась спросить это как можно аккуратнее, потому что этот вопрос всегда выводил из себя петрансовцев. К счастью Мэри Фокс остался спокоен. Он ответил:

– Как Олиз бы процитировал тебе одну из своих книг: «Столько миров сошло, а ничего не меняется», – они оба улыбнулись. – Я верю, но не знаю, насколько это возможно. Хотя «Верить, значит, отказываться понимать». Олиз говорит, что все, что нужно нам, уже написано, но никто уже не может читать написанное правильно, он объясняет это тем, что люди разучились читать.

Мэри вспомнила про Олиза и испытала радость. Она сказала:

– Олиз мне очень понравился.

Фокс подобной радости не испытал:

– Олиз – всего лишь хранитель ключевых тайн, он не знает ничего больше, чем написано в книгах, он не менял свое мнение с тех пор, как последний раз сменился мир.

Диалог, как показалось Мэри, удался, и она продолжила:

– Ты считаешь правильным следовать Кодексу Чести беспрекословно или исполнять его, как должное, но при этом скрывать занятия, запрещенные Кодексом?

Фокс ненадолго задумался, чтобы правильно ответить на вопрос, потом сказал:

– Иногда интересно иметь какую-то тайну и охранять ее ото всех, интересно рисковать. Если ты спрашиваешь конкретно про меня, то это хоть насколько-то делает меня живым, потому что только так я понимаю, что у меня хоть где-то есть что-то свое.

То, что сказал сейчас Фокс, принесло Мэри какое-то новое ощущение. Она смотрела на него, когда он говорил, и заметила, что он выглядел, как человек, много чего потерявший, которому всегда приходилось притворяться. Она хотела ему чем-то помочь, но пока не знала, как.

Горожане Петрансуса, никогда не отдыхавшие, занятые какими-то бесполезными поисками, смотрящие, но не видящие ничего кроме темноты, лунными днями ходили по улицам, монотонно бродили, когда их не собирали для какой-то цели. Никто из них никогда не задумывался, кто направляет все их действия. Они ходили медленно, иногда оглядываясь назад. Однажды один мужчина сказал Мэри, что все они идут вперед, хотя впереди у них ничего нет, но смотреть назад и идти туда еще страшнее, потому что там они уже все потеряли.

Этим людям тоже была нужна помощь, как и Фоксу. Только раньше она не замечала этого. Мэри всегда хотела слышать от них ответы на свои вопросы, не пытаясь понять их печали и боли. Теперь, благодаря Фоксу, она смогла прочувствовать то, что тревожит петрансовцев, и она не осталась равнодушна.

Мэри пришла в Имисэнс через несколько суток. Дэл сразу окликнул ее:

– Мы вызванивали тебя, ты не отвечаешь, ты работаешь еще на кого-то? Наш кодекс не терпит неуважения!

Дэл был, как всегда раздражен и недоволен. Мэри не слушала его, она направлялась прямо к Фоксу. Тот сидел, сосредоточившись на каких-то чертежах. Увидев Мэри, он пытался сделать вид, что занят, но она и так знала, что он думает и, что хочет скрыть. Она мысленно попросила его следовать за ней. Они вышли в темноту.

– Где ты пропадала? – спросил он с явным интересом.

– Дела были, – весело ответила Мэри.

– Опять тайны от Хранителей Кодекса? – перенял ее веселье Фокс.

Они переглянулись с взаимной ухмылкой.

– Настало время составить новый Кодекс Чести Убийц, – сказала Мэри, попытавшись сделать убедительный взгляд, он подействовал.

Фокс был готов внимательно слушать и уточнил:

– Что ты предлагаешь?

Когда Мэри начала говорить, Фоксу показалось, что время остановилось:

– То, с чем ты не согласен, ты должен пытаться изменить. Изменять мир искусством. Кому-то покажется это ребячеством, но тот, кто считает так, нисколько не оживляет свою жизнь, он верит тому, что ему говорят, и не пытается делать самостоятельные выводы. Все станет ясным и понятным в жизни, когда ты врастешь в то, что содержится внутри тебя. Кодекс Чести – свод нравственных норм каждого человека, его врожденные чувства и стремление к совершенству: как к совершенству своей души, так и совершенству качества своего знания. Если ты идешь против себя, следуя какому-то Кодексу, значит, этот Кодекс тебе не подходит.

Я ознакомилась с нынешним Кодексом Чести Убийц. Каждый Убийца, уже прошедший проверку, способен распознавать в любом человеке три основные его составляющие: тело, дух и душу. Если тело не может более поддерживать жизнь и являться вместилищем духа и души, то это тело необходимо устранить. Каждый Убийца всегда может распознать такое тело и его местоположение. Согласно Кодексу, мы убиваем только тело, при этом отделяя дух от души, дух остается свободно парящим, душа же вновь воплощается. Однако большинство душ не находят пристанища в новом теле, поскольку оно может быть уже занято, потому такое тело приходится освобождать дважды. Не возвращенный дух же подселяется в виде тени. Никто не заботится о правильном распределении душ и духа.

Раньше убийцы никогда не занимались душами, поскольку это запрещено Кодексом. Теперь же мы возьмем их под свою защиту. Души тех людей, кто уже безнадежен, тех, кого ждет своя смерть, трогать не будем – таких теперь много. У остальных же будем прорабатывать душу изначально, поскольку человека тогда можно еще будет спасти.

Потом она развернула перед Фоксом листок с какими-то записями, видимо то, что там было написано, Мэри не могла сказать ему вслух, даже находясь с ним наедине:

«Есть истинная сущность вещи или явления, та, которая внутри человека совпадает с направлением его душевных устремлений, то чего он желает по-настоящему.

Есть сущность, порожденная [Бездной], та, которая внутри человека отклоняется от истинного направления раскрытия его души. То, что надуманно человеком, но чему он пытается следовать. Как с тобой, например, хочешь рисовать, но должен убивать. Или же люди в Петрансусе, из-за того, что случилось в их городе, злятся и ненавидят друг друга, хотя могли бы заниматься чем-то полезным, даже в такое тяжелое время.

Если человек идет по пути порождений, он совершает ошибку. За каждую свою ошибку человек платит: платит либо телом, либо душой, либо своим полным уничтожением (полной потерей своей сущности). Ошибочным это считается потому, что в человеке природой заложены уникальные знания о ней, и он обязан их все раскрыть, найти свое место в вечности и закрепиться на нем. Это касается людей обычных, рожденных природой, землей.

Те же, кто имеет волю к преобразованию природы, могут становиться убийцами, или чистильщиками. Они имеют право брать плату за ошибки людей в виде их тела без согласия. Но убийцы должны помнить главное. Тот, кто убивает, должен полностью освободить, то есть очистить, душу убитого им человека, иначе убийце придется пройти жизненный путь убитого вместо него, что явит собой ошибку. За эту ошибку убийца так же, как и обычный человек, должен будет расплатиться.

Также как мы, Убийцы, способны распознавать умирающее тело, мы можем находить ослабленный дух и пораженную душу. Мы должны помочь людям избавиться от влияния Бездны, они должны понять, что этот город еще может измениться, иначе, в нем случится новая катастрофа. Для этого, мы не должны допускать распространения порождений и увеличения числа ошибок. Мы должны пресекать их уже на стадии возникновения. Потому мы будем реагировать на каждое изменение в настроениях и состояниях людей. Незаметно пробираясь в места их обитания, мы можем блокировать пораженные участки их душ, используя специально приготовленные эликсиры.

Есть радикальный способ недопущения ошибок (на случай, если все остальное не сработает):

Изначально общее подсознание – Бездна, скрывающая все знания и мысли людей, было чисто. Сейчас оно заполнено, кроме полезных ценных знаний еще и бесполезной информацией. Нужно каким-то образом очистить это подсознание, тогда ничто лишнее не будет толкать людей на совершение ошибок. Каждый станет тем, кем хочет быть, каждый сможет заниматься тем, что его радует. Каждый будет испытывать только приятные чувства, ничто не будет заставлять человека грустить или разочаровываться в себе. Внешний облик человека будет отражать его внутреннее состояние, потому каждый будет являться тем, кем он выглядит. Все, что познавалось веками, можно будет убрать и придумать новое, каждый сможет предложить миру что-то свое. Люди смогут начать жизнь с самого начала. Старых героев больше не будет. Люди будут допускать к общению с собой только тех, кого считают себе подобным, станут охранять свой чистейший кристалл души ото всех чужих».

Фокс прочитал содержимое этого листка, ничуть не изменившись в лице и не испугавшись того, что Мэри посвятила его в какую-то тайну, он оставался при своих ощущениях. Фокс был очень заинтересован написанным:

– Ты собираешься показать все это остальным?

Мэри была довольна, что он так отреагировал и ответила:

– Это будет нашей общей тайной, а потом может к нам присоединятся остальные.

– Все это незаконно. Конечно же, я согласен, – улыбка Фокса сияла. – Кстати, Мэри, я должен кое-что вернуть тебе.

Он достал из кармана какой-то сверток и дал его Мэри. Она развернула и увидела свою маленькую черную книжечку, она была целой, со всеми записями и страницами. Мэри не удивлялась мастерски исполненной иллюзии, проведенной во время ее проверки, но все же улыбнулась Фоксу в знак благодарности, по Кодексу Чести он не имел права восполнять ей утерянное.

Фокс явно хотел сказать Мэри что-то еще, но никак не мог решиться. Наконец, он придал себе смелости:

– Еще хочу сказать тебе кое-что важное, – Мэри настроилась на получение информации. Она поняла, что это тоже будет что-то тайное. – Когда мы были с кланом на Fardare-street, случилось нечто странное. Ты помнишь, там было что-то, похожее на землетрясение. Внезапно, оно прекратилось. Мы все посмотрели по сторонам друг на друга, чтобы убедиться, что никто из нас не пострадал. Мы обнаружили всех, кроме тебя. Сначала мы решили, что ты провалилась под лестницу или половицы. Но потом заметили одну странность: на ступенях лестницы, ведущей на крышу, мы увидели тень, не было предметов или людей, создающих ее, мы все проверили. По своему силуэту она казалась очень знакомой, это была твоя тень, Мэри. Мы все очень напугались. Ты исчезла, а она все это время оставалась на месте. Ты можешь объяснить, что бы это могло быть? Ты помнишь, что с тобой произошло тогда?

Мэри и сама не понимала, что тогда случилось, как она нашла ту секретную улицу на крыше, каким образом попала на нее, ведь дверь не открывалась, но попыталась собрать все мысли вместе и ответила:

– Помню, как я закрыла глаза, потом открыла и оказалась в неизвестном мне месте, первое, что я заметила, это пропажа тени. Если все было, как ты говоришь, то возможно, бывают моменты, когда мы с тенью не существуем одновременно. Я знала, что тень моя уходит, но не знала, что это может делать меня невидимой. Я думала, только она путешествует. Оказывается, в тот момент, когда она меня покидает, я тоже появляюсь в каком-то новом месте, при этом исчезаю в том, котором была до этого.

Глава 8. Мысль

Мэри Флади не с кем было делиться своими мыслями, но их копилось очень много. Поэтому, она решила начать записывать их на бумаге. Теперь, приходя с занятий домой и, не дожидаясь наступления темноты, Мэри сначала бежала наверх в свою комнату и запиралась там. Она вспоминала, что ее волновало, и, желая после проанализировать это, выписывала каждую свою мысль на отдельный лист специально созданного дневника. После этого, ничто лишнее ей уже не мешало. Потому, все ночи у нее оставались по-прежнему свободными только для мечтаний.

Каждая мысль имела какую-то свою причину возникновения. Например, однажды, находясь на уроке химии, Мэри смотрела, как преподаватель проводит опыт. Он соблюдал технику безопасности, но по ошибке в качестве одного из реактивов добавил не ту кислоту. Вместо слива он использовал горшок с цветком, стоящий рядом на подоконнике. Мэри слегка расстроила некомпетентность преподавателя. Перед уходом из колледжа, она решила проверить, что стало с цветком, оказалось, что он полностью высох. Мэри подумала тогда, что нет ничего совершенного в мире. Это относилось и к цветку, и к преподавателю. Вечером она развила свою мысль и записала так:

«Неужели люди, используя силы своего разума, не могут ничего сотворить, что бы было лучше и полезнее творений Природы? Сколько ни пытаются они быть независимы от нее, как бы ни развивали они свои науки, все, что у них получается, наносит им только вред и идет против них же. Ведь не случайно же?»

Еще как-то раз ей пришлось оформлять справку в одном из страховых агентств для учебы. Она увидела в офисе странного человека, он казался очень занятым и важным. Оказался он директором этой компании. Он явно гордился своей должностью и располагаемой в его руках властью. Мэри видела, как он вызывал к себе каких-то людей, отчитывал их за что-то. После этого важно выходил из своего кабинета. Смеялся над каким-то парнем из-за того, что тот носит смешную футболку подобно детям. Мэри пришлось войти к нему в кабинет, чтобы получить главную печать на документе. Зайдя внутрь и пройдя к столу, она увидела стоящий там маленький самолетик, подаренный кем-то из близких и бережно хранимый. Заглянув при прощании в глаза директора, Мэри смогла увидеть в нем какого-то другого человека, нежного и ранимого. Вечером того же дня у нее родилось сразу две мысли:

«Когда человек взрослеет, он может раскрыть все свои способности, умения, качества характера не в том виде, каком он желал, еще, будучи ребенком. Таким образом, он становится совсем другим человеком, уже не любящим и не защищающим себя. Никто его не поймет, да и сам он уже не понимает себя, он думает, что имеет собственное мнение, на самом же деле, просто принимает все вокруг себя за правильное, привыкает ко всему и боится что-либо менять. Такие люди убивают свою душу и свое детство, свои мечты. Лучшим выходом было бы убивать таких людей еще до того, как они начали губить свою душу. Видеть эту патологию еще в момент ее зарождения».

«Все у людей подчиняется определенному порядку, повсюду вымышленная серьезность, каждый кому-то обязан. Самое грустное то, что люди, лишающие других свободы самовыражения и убивающие чужие мечты, не исполнили ни одной своей».

Как-то раз в колледже проходил очередной социологический опрос на тему будущих профессий. Перед тестированием о профессиональной пригодности серьезные взрослые люди всегда рассказывали о том, какие вакансии имеются на рынке труда. Мэри плохо относилась к подобному. Мысли о будущем для Мэри были самым тяжелым испытанием, она с трудом справлялась даже с тем, чтобы выжить в настоящем. Тем более делать выбор из тех профессий, что ей предлагались, Мэри точно никак не могла. Акцент всегда делался на престиже компаний и заработной плате. Для Мэри это не было показателями достойности. Она считала, что работа должна быть для души, не важно, сколько за нее платят. Мало кто согласился бы с ней, Мэри это знала. Поэтому, как и всегда молча, вынесла свои мысли и спрятала в глубинах своей комнаты:

«Все нормы, которые установлены в этом мире, этом городе, я считаю чужими для себя, я была заставлена жить по ним, как и все. Самое обидное, что я врала себе и пыталась подстроиться под них. Когда понимаешь, что не сможешь жить тем, что уготовано другим, ты ищешь альтернативы. Не хочешь бояться, не хочешь терпеть, не хочешь ждать, хочешь, чтобы все было по-настоящему. Когда понимаешь, что твой путь совсем иной, однако, пройти его нужно достойно, не разрушая свою целостность, осознавая, что путь, по которому ты решил двигаться, это не просто путь протеста, но он не должен оказаться путем разрушения».

Опять же в колледже как-то раз задавалось сочинение на философскую тематику. Преподаватель литературы был недоволен одним ответом. Вызвав одного парня на середину класса, он стал говорить ему, что тот не мог написать подобного. Уверял, что ученик не может понять столь серьезную тему и написать так хорошо, словно проживал подобные ситуации в жизни несколько раз. Потом зачитывал отрывки из текста, чтобы остальные ученики оценили столь дерзкое повествование. Парень, конечно, чувствовал себя раздавленным, но не подал виду, оставшись при своем мнении. Только Мэри видела грусть в его глазах, когда он случайно посмотрел в ее сторону, уходя на свое место. Вечером Мэри сделала новую запись:

«Тяжело так жить и думать, что прежде чем ты что-то сделаешь, задумайся о том, что после этого тебя оценят, поставят какие-либо рамки и ограничения. Как будто нельзя что-то делать нелогично, необдуманно. Если ты взрослый, то разве нужно бояться вести себя как ребенок? Откуда столько ярлыков и запретов?

Если ты что-то чувствуешь и можешь это описать, то почему бы не описать это, не рассказать об этом, даже если это самое невозможное из того, что может быть. Кто-нибудь обязательно добавит, увидев то, что ты написал, что это все выдумки, твои личные домыслы и такого быть не может, или же, что это писал не ты, а ты и вовсе не можешь знать, что бывает на самом деле.

Может быть и так, что, написав серьезную книгу не по возрасту, скажут, что ты не понимаешь еще таких вещей. Но разве нужно ощутить на себе все проблемы, чтобы стать мудрецом? И разве нужно после всего, что тебе скажут, бояться, впоследствии, обнажать душу? Да кроме души у человека ничего и нет. Обнажать ее совсем не слабость, а сила человека».

Была ситуация в колледже, когда Мэри и ее группа проходили по истории искусств культуры древних народов. На лекции им рассказывали, как возвышение одной культуры сменяла гибель другой. Культура одного из народов доходит до пика своего развития, после этого всегда идет спад. Потом в наследие от них остаются различные предметы, которые изучаются уже сотни лет различными учеными. Мэри понимала, что, по сути, все эти смены культур – замкнутый круг. Люди изучают одно и то же: предметы быта, стили в архитектуре, письменность, все это в каждой культуре было подобным, использовались только разные материалы. Но ученые считают каждое маленькое продвижение в своей области значимым достижением. Ничего в мире не поменялось с древних времен и не изменится, но люди всегда продолжают что-то искать. Вернувшись домой, она перевела мысль немного в другую область, оставив только суть:

«Разве имеет смысл оценивать то, что неизменно, искать его значение, роль в жизни? Ведь права я буду, если скажу, что все мысли философов античности и далее сводятся к пониманию природы вещей всего мира: и видимого, и невидимого. И странно то, что одни философы уже нашли какие-то характеристики изменения мира, а другие после тех доказали. Например, в древности знали про многие природы, в частности природу света, его свойства, цвета и спектр, что впоследствии было закреплено известными физиками. А по сути это одна мысль в продолжение другой. Но зачем они все доказывали? К чему они все стремятся? Постичь Истину? Может, не стоило даже догадываться об этом? Но что же они ожидают обнаружить в итоге, когда все-таки разгадают или познают Истину? Что будут искать после? А может, после этого можно будет повернуть время назад и начинать весь мир заново?»