Жизнь после смерти. 8 + 8

Она не знакома с этой женщиной, но все равно неудобно не ответить на ее сердечность.

— Мама у меня умерла. Отравилась. Таблетками. Сегодня — вторые семь дней. Я ходила к ней на могилу, сожгла бумажные деньги, потом сюда пришла.

— Ох, горе-то какое. А чего померла?

— Чего померла? — Она смотрела в небо, над ней по-прежнему висело вытянутое в длину разноцветное облако, немножко серое, немножко синее, не далекое, и не близкое.

— Жестокая была, целую упаковку таблеток растолкла, в воде растворила, одна все выпила, до последней капли. Ничего не оставила, думала, чтоб самой поскорее умереть, освободиться, а обо мне даже не вспомнила.

Она как бы и той женщине отвечала, и как бы сама с собой разговаривала.

— Если б не она, чего бы я сюда возвращаться стала? У меня сын есть, и муж тоже есть, ведь только из-за нее и вернулась, и замуж второй раз вышла тоже из-за нее, даже сын мне не нужен был, только о ней, о маме своей думала. А она взяла и первой умерла.

Она продолжала разговаривать с той женщиной:

— Мама моя часто о смерти говорила, кляла на чем свет стоит свою жизнь, говорила, все равно жить не буду, напьюсь таблеток, и делу конец. Словно сценку из спектакля разыгрывала, вот так играла, играла десять с лишним лет, все слушали, подсмеивались над ней, никто всерьез ее слова не воспринимал. У нее характер прямой, язык острый, вспыхивала, как огонь, быстрая, как ветер, дело величиной с небо одним махом решала. В тот день, когда умерла, она с утра в банк ходила, сняла с книжки десять тысяч, это мой младший брат ей на счет положил, отдала моему отцу. Отец мой пьяница, мать боялась, что он позабудет про все, еще раз ему объяснила, какой семье долг вернуть, какой на похороны денег дать, какой на свадьбу подарки подарить. В полдень мама приготовила пампушки на пару, целую кастрюлю, разделила между моими племяшками, чтобы поели вволю, себе только одну оставила. Затем отправилась в деревню в тот старый дом, на ходу пампушку жевала.

По дороге встретила бабушку Хуа — это бабка моя по отцу. Бабушка Хуа тогда спросила ее: «Сюлань, ты что задумала-то?» А матушка моя откусила пампушку, со смехом ей ответила, что эта треклятая жизнь ей осточертела, хочет отравиться и умереть. И сказала это таким звонким, таким радостным голосом! Ну кто поверит, что говорит человек, который помирать собрался?

Бабушка Хуа так ей и сказала, мол, хватит околесицу нести.

А мать ответила, что она нахлебалась этой жизни достаточно, больше не хочет. Сказала и пошла куда шла. Пришла в старый дом, достала упаковку таблеток, скалкой растолкла их в порошок, потом растворила его в воде и выпила. Все выпила, даже капельки не оставила.

Потом моя племянница хватилась бабушки, вот тогда и нашли ее в том доме, на полу лежала. Когда нашли, она еще жива была, только в судорогах билась, но говорить могла. Сказала, что таблетками отравилась, что не хочет быть обузой для своих детей. Мой отец взял и ударил ее по губам, потом пощечину дал, орал на нее: «Ты что удумала?! Жила бы да радовалась, нет, помереть захотела!»

У тех, кто таблетками травится, обычно глаза из орбит вылазят, так и хоронят с открытыми глазами. А у мамы моей, когда она уходила, глаза закрыты были, хорошо так ушла, спокойно. Получила то, чего желала.

Речная вода поддерживала ее, несла ее тело ровно, не качала. Серо-синее облако запало ей в душу. Она неторопливо рассказывала, чувствуя, как из глаз катятся слезы. Она так давно не плакала, когда мать хоронили, ни одной слезинки не проронила. Лишь винила ее: «Ты жестокая, сама умерла счастливая, а обо мне не подумала».

Женщина, с которой Она разговаривала, тоже плакала, потом громко вздохнула: «Умереть хорошо, как только умрешь, все сразу становится хорошо». Старуха, которая плыла позади них, беспрерывно рыдала в голос.

— Чего моя мама померла? Самой хотелось бы знать. В молодости ей, конечно, тяжко пришлось. Чтоб меня и двух моих братишек на ноги поставить, вместе с моим отцом от зари до зари в поле спину гнула, а еще ездила свою кровь продавать. Хотя тогда все в деревне кровь продавали, никто особо в голову не брал. Вот в те годы она и заработала себе язву желудка, ничего в рот взять не могла, ни холодного, ни горячего. Как боль ее скрутит, так сразу начинала жизнь свою клясть, говорила, чем так жить, лучше сразу помереть и обузой для детей не быть. Но тогда она лишь на словах страшила, на самом деле не собиралась с жизнью кончать.

Когда братья выросли, они дом отстроили, жен привели и к ней неплохо относились, можно сказать, она хозяйкой в доме была, как и прежде. Когда оба брата на заработки уехали, вместе с отцом моим участок земли в несколько му[6] обрабатывала, за внучатами присматривала. Хорошо жила, какую еду захочет, любую могла купить.

Иногда, если внуки слишком шалили, у нее опять желудок болеть начинал, и она снова принималась свою жизнь проклинать, говорила, что рано или поздно наступит день, когда напьется таблеток и умрет.

Когда я из Чунцина домой приехала, мама моя такая счастливая была, от радости то плакала, то смеялась, словно дочку с того света вернула. Она ведь взаправду думала, что я в чужом краю сгинула. Я ее послушалась, еще раз замуж вышла. Все было хорошо. Кто ж знал, что она окажется такой жестокой.

С нами по соседству жила семья, так их мужик два года назад таблетками отравился, ему тоже за пятьдесят было. Хотели желудок промыть, а он не позволил, сказал, чтоб дали поскорее помереть. Думаю, именно в тот день в маминой голове по-настоящему засела мысль о смерти.

Она лишь о себе думала, обо мне не вспомнила даже. Я ведь тоже могла покончить с собой, но я ж такого не сделала. Ее боялась ранить. А она вон какая, ни о ком не подумала, лишь бы самой поскорей освободиться от всего.

Постепенно возле них скопилось немало плывущих по реке людей, услышав их разговор, люди присоединялись к ним и вместе с ними плыли вперед. На ней была короткая черная блузка в цветочек и черные бриджи, на той женщине — красивое яркое платье, среди остальных плывущих были и мужчины, и женщины, и старики, и даже дети. Когда они продвигались вперед, у всех одежда вздувалась пузырем, и они походили на счастливых странников, сбежавших от мирской суеты.

Она внезапно почувствовала непреодолимое желание выговориться, высказать все те слова, которые все эти годы копились в ней.

— Мне давно уже жить не хотелось. Как только мама моя умерла, так я сразу решила покончить с собой.

Когда уезжала из горной деревни, мой тамошний муж купил мне золотую цепочку и колечко, вместе с сыном поехал в уезд на вокзал проводить меня. Он не позволил мне забрать сына с собой, потому что хотел сыном привязать меня к себе, думал, что из-за сына я обязательно вернусь. Глупый какой, мог бы вместе со мной уехать. Я всякий раз плачу, когда вспоминаю тот день. Вспоминаю сына моего: пухленький, личико беленькое, глазки черные, машет мне ручкой: «Мама, пока! Мама, возвращайся скорее!»

Мой нынешний муж жалеет меня. Свою родную дочь от предыдущей жены отдал своим родителям на воспитание. У него в поселке Учжэнь небольшой магазинчик, но он не разрешает мне ему помогать. Я целыми днями дома за компьютером в сети сижу, разглядываю выложенные в QQ фотографии сына. Вы даже не представляете, какой у меня красивый сын, крепенький, словно камушек, по любому поводу только и слышно было: «Ма! Ма!» Все время меня держался. Мы с ним четыре года не виделась, сейчас ему уже десять лет.

— Что ж ты, женщина, сглупила так? Зачем во второй раз замуж пошла? Поехала бы в Чунцин, забрала мужа и сына, сюда бы привезла. Да и тебе не впервой из родных мест уезжать, можно ведь и в других краях пообвыкнуть и жить себе дальше, разве не так?

Она не стала отвечать на эмоциональную реплику той женщины, лишь неотрывно смотрела на серо-синее облако в небе.

— Как только поезд тронулся, я сразу поняла: туда я больше никогда не вернусь. Тамошние горы такие высокие! Горы, горы, без конца и края, хоть год иди, не выберешься. Я не хотела возвращаться в горы. Не знаю, о чем думала тогда, сердцем ожесточилась. Я ведь за те семь-восемь лет ни разу с родной семьей не связалась, мама моя уже меня заочно похоронила, решила, сгинула ее дочка где-то в чужих краях. Я ведь тогда думала, что до конца своих дней в этих горах проживу. Но как только в поезд села, сразу поняла — ни за что не вернусь!

Она смотрела на цветное облако и вдруг поняла, что вернулась не ради матери, а ради самой себя. Это Она сама отказалась от сына, а свою вину постоянно перекладывала на мать, за все эти годы ни разу ей слова доброго не сказала, хотела, чтоб мать чувствовала, что это она лишила ее сына.

Мама, мамочка, я ошиблась! Ей хотелось опять и опять повторять слово «мама». Хотелось снова пойти на ее могилу и бить земные поклоны.

— А что, отец твоего сына не разыскивал тебя?

— Может, и разыскивал. Думаю, он и не знал моего домашнего адреса, кажется, я ему никогда не говорила. Знал только, что из Хэнани, а откуда точно — понятия не имел. Я ведь тоже сначала не знала, из каких он мест. Мы с ним в Гуанчжоу познакомились, оба на заработки приехали. Ему палец на руке прессом придавило, продолжать работать не мог, решил домой вернуться, позвал меня — ну, я и согласилась. Сначала ехали на поезде, затем на автобусе, потом на трехколесной моторикше, а уж дальше пешком. Я лишь в тот момент узнала, что он из горной деревни. Возненавидела его. Он тогда ни в какую меня не хотел отпускать, а когда забеременела, куда мне деваться было. Так и осталась в горах.

Когда домой вернулась, мама моя велела мне с этим мужчиной познакомиться. Я познакомилась. Потом велела мне замуж за него выйти. Я вышла. Мы с нынешним мужем не ссоримся, даже не разговариваем.

***

Она впервые рассказывала о своей личной жизни другим людям, да еще так долго и подробно. Никогда прежде Она ни с кем не делилась. Ни с мамой, ни с друзьями, ни тем более со своим нынешним мужем. Все грустные моменты ее жизни хранились внутри нее, причем очень, очень глубоко. Так глубоко, что Она сама думала, что о них позабыла. Однако они, как зерно, брошенное в землю, проросли в ее сердце и неизменно оставались в нем. Она все время винила других — свою мать, отца, после замужества — своего мужа, Она считала, что по их вине ей приходится жить без сына.

«Я ошиблась. Это я вынудила свою маму умереть. Но теперь это уже не важно. Мама мертва, последняя нить, связывающая ее с этой жизнью, оборвалась. Сейчас можно с легкостью умереть».

— В одном я не похожа на свою мать, не хочу своей смертью никого отягощать. Хочу уйти далеко-далеко, чтобы никто не нашел, — сказала Она.

Кто-то, засмеявшись, откликнулся:

— Прям как я. Когда начали строить эту Большую реку и в моей деревне уничтожали поля, прокладывали русло, заливали бетоном фундамент, я каждый день ходил смотреть, ждал, когда вода пойдет.

— Смотри, какие высокие бетонные стены укрепляют берега, если броситься в реку — почитай, верная смерть, даже захотят вытащить из воды, все равно не сумеют, — вступил в разговор еще один человек:

— Сейчас вокруг прибрежной зоны они еще выше сделали ограждение, но возле водопропускной трубы, что у деревни Ванчжуан, одна из опор сломалась, я там пролез, а потом на береговое укрепление вскарабкался. Не хотел, чтоб меня сыновья нашли.

Та беспрерывно рыдающая старуха вдруг успокоилась и тоже вступила в беседу:

— В нашем поселке Учжэнь люди шутят: как только воду пустили, так река стала людей убивать и всех мертвецов с собой в Пекин уносить.

Говорила старуха зычно, с категорично-насмешливой интонацией, словно боялась, что кто-то украдет ее остроумное замечание.

Все, перебивая друг друга, с самодовольным видом принялись хвастать, как им удалось прорваться за металлическое ограждение, взобраться на высокий забетонированный откос и подпорную стену и броситься в реку.

Она, не сознавая того, тоже рассказывала.

Та женщина в платье приближалась к ней все ближе и ближе, ее взгляд источал любовь, страдание, надежду, ей в одну минуту казалась, что она откуда-то знает ту женщину, но в следующую минуту казалось, что они незнакомы.

Она лишь могла спросить: «А ты почему по этой дорожке пошла? Выглядишь такой веселой».

— Знаешь, я… Я не такая, как ты, я радостной умерла, потому что одного человека отругала на чем свет стоит, а потом уже умирать пошла.

Женщина говорила быстро, не делая пауз, слова сыпались изо рта, как горох из дырявого мешка.

— Я сегодня с моим Ли два часа по телефону разговаривала. И все два часа его бранила. Мы два месяца не общались. Мой бывший, ну который отец моего сына, он повесился. Перед смертью велел нашей невестке написать мне письмо, сообщить, что хочет в последний раз со мной повидаться. Да он каждый день хотел со мной повидаться! А невестка не стала мне сообщать. Не хотела, чтоб я возвращалась, боялась, что вернусь и сяду ей на шею, придется кормить меня до конца моих дней. Старый хрыч с открытыми глазами помер, как ни старались, не смогли закрыть, а это что значит? Что даже после смерти не будет ему покоя. Невестка перепугалась, боялась, что старикан превратится в злого духа и за ними придет. На первые, вторые, третьи семь дней всякий раз просила меня приехать бумагу на могиле жечь. Ни разу не ездила. Мы с ним более десяти лет в разводе, с чего вдруг мне туда ехать понадобилось.

Когда со мной развелся, старый хрен не слишком много выиграл, пил каждый день. Водкой травил себя, не повесился бы — все равно не жилец.

Она взглянула на тараторившую женщину и не увидела на ее лице даже тени огорчения, словно речь шла о чужих людях.

— Я на заработки уехала, там и сошлась с моим Ли. Он поваром работал, я — подавальщицей. По правде говоря, мы и раньше друг друга знали, жили ведь в соседних деревнях. Я не сразу со своим хрычом развелась, только и знала, что вдали от дома деньги заколачивала, дом семье десятикомнатный построила, сына до восемнадцати лет дотянула, тогда и ушла с чистой совестью. Старому хрычу и возразить-то было нечего.

А с моим Ли у нас все равно ничего не сложилось. Он к игре пристрастился. Год назад мы с ним в поселке Учжэнь открыли закусочную, острый перечный суп хулатан[7] готовили, дела вроде бы неплохо пошли. А он каждый день как обед, так идет на деньги играть. Сама посуди, бизнес у нас маленький, не ровен час, проиграет, чем долги отдавать будем? Мы с ним изо дня в день ругались, а потом я все чашки-плошки переколотила, встала и ушла, и закусочную ту тоже закрыть пришлось. Он через какое-то время в своей деревне в ресторан поваром устроился, позвонил мне, просил вернуться. Куда возвращаться-то? У нас даже крыши над головой нет. Я не выдержала, обругала его, потом эсэмэски отправляла, в них тоже костила как могла. Он хочет, чтобы я вместе с ним в доме его сына жила, да разве я могу? И в старый свой дом вернуться не могу. Моему сыну я теперь там тоже не шибко нужна.

Она с недоумением посмотрела на женщину:

— А зачем ты с ним поругалась? Вы ведь могли рядом с той закусочной дом себе снять, жили бы семьей.

— Да потому что надо мне было с ним поругаться! Хотела я с ним поругаться, как захотела, так и сделала, — хохотнув, ответила женщина. — Поругала, побранила, и словно камень с души упал. Снять дом в деревне я не могу, наши деревенские прознают, засмеют, лучше сразу в петлю. К сыну его пойти жить тоже не могу. На что это похоже? Я своего сына не нянчила, а чужих внуков нянчить буду? Да и не хочу я терпеть характер его невестки, я капризы своей невестки и то терпеть не собираюсь. Наругалась вволю, успокоила сердце, окончательно с ним порвала. Пошла и прыгнула в реку.

Она смотрела на своих спутников впереди и позади нее, лежащих на воде в разных позах, плывущих вперед, словно они сговорились все вместе отправиться в некое место любоваться пейзажем.

Все утопленники в мире плывут по своей воле.

Все покойники в мире путешествуют вместе со спутниками.

Она вдруг догадалась, что заговорившая с ней женщина — мамина младшая сестра, ее родная тетя. У тети была дурная репутация, после смерти матери никто из семьи даже не подумал ей сообщить и позвать на похороны. Она и представить себе не могла, что встретит свою младшую тетю здесь на реке.

Младшая тетя была красавицей. В детстве Она часто навещала бабушку по материнской линии, ночью ее всегда укладывали спать на одной кровати с младшей тетей. У нее была длинная коса, румяное лицо, с кем бы ни разговаривала, то и дело хохотала, словно смешинку проглотила. Тетю выдали замуж за парня из деревни Чжаоцунь, не очень далеко от поселка Учжэнь. Когда Она училась в средней школе начальной ступени в этом поселке, младшая тетя и ее муж как раз разводились, в деревне сплетни ходили, что тетя, когда уезжала на заработки, нашла там себе хахаля. Но, помимо того мужчины, у нее еще один был, уже из местных, деревенских. Потом Она сама уехала из родных мест на заработки, а после в далеких горах оказалась. Таким образом, Она и младшая тетя отдалялись все больше и больше друг от друга.

— Тетушка! — окликнула Она.

— Девчонка глупая, думала, ты никогда меня не признаешь, — хохотнула младшая тетя. — А ты как здесь?

Она окинула взором реку, немного сбитая с толку, спросила:

— Где же все-таки мы находимся?

— В царстве теней, Сяоси[8], на том свете, — младшая тетя снова засмеялась.

Она не поверила. Знала, что она еще жива. Способна видеть младшую тетю, и реку, и небо, и то цветное серо-синее облако, неотступно следовавшее за ней.

По-прежнему бойкая младшая тетя то и дело поглядывала на слушателей, окруживших их справа и слева, сзади и спереди, вскоре тетя отвернулась от нее и завела разговор с кем-то другим.

— Эй, с тобой-то что произошло? Зеленый совсем, неужто выхода не нашел?

Она услышала сиплый голос того мужчины.

— Я-то как раз нашел выход! — раздался негодующий голос. Это тот юноша говорил.

Та девушка, что плыла рядом с ним, сердито перебила:

— До сих пор дуется на меня, мелочная душонка!

Она повернула к ним голову, увидела, что девушка изо всех сил пытается высвободить свои руки, хочет избавиться от того юноши, но их руки связаны вместе, и разбухшая в воде веревка все сильнее приковывает их друг к другу.

— Даже сейчас еще не поздно посожалеть, раскаяться, — высоким, звенящим голосом сказала та девушка.

— Пес поганый пусть сожалеет, грязная свинья пусть раскаивается, — ответил тот юноша.

Она слышала, как вокруг нее громко смеялись. Внезапно в ней стало нарастать раздражение. Она хотела умереть в тихом, спокойном месте, а здесь ни тишины, ни покоя. Ей захотелось плыть быстрее, удалиться от этой компании людей.

Она гадала, в какое место ее уже могла принести река.

«Какое-то время плыву, пожалуй, пора быть за пределами поселка Учжэнь. После деревни Луцунь — деревня Чжаоцунь». — Она помнила, что там Большая река поворачивает на юг, проходит мимо деревни Ванцунь. Ее подруга Хунцай из деревни Ванцунь, они вместе ходили в школу, а в шестнадцать лет вместе подались в Гуанчжоу на заработки, там их пути разошлись, и с тех пор они не общались. Когда Она вернулась из Чунцина, сходила разок в деревню Ванцунь, поспрашивала о Хунцай, от ее матери узнала, что Хунцай замуж вышла где-то в Хубэе, уже несколько лет домой носа не казала. Следующая — деревня Лицунь, перед деревней протекает речка, извилистая, с излучиной, люди называли это место драконьей веной, Она бывала там совсем малявкой, глядела на большое дерево, перегородившее излучину, это гнилое место казалось таким грозным и наводило ужас, как в темном лесу. Следующая по пути — деревня Чжоуцунь, это большая деревня, сразу за входом — древний храм предков, во дворе храма — древняя сосна, внутри — таблички предков всего рода Чжоу. Еще чуточку вперед — деревня Сяцунь, одна ее одноклассница в средней школе начальной ступени была из этой деревни, в какой-то год она пыталась вытащить из реки ребенка и сама захлебнулась. Тогда еще ее отец подавал прошение, чтобы его дочери дали посмертно звание героини, но так ничего и не выпросил. Она не помнила имени той девочки, но всякий раз, проходя мимо деревни Сяцунь, вспоминала ее.

После деревни Сяцунь — деревни Улоуцунь, Сихэцунь и Голицунь, каждую из них Она прекрасно знала, в первую с мамой ходила навещать родню, во вторую с отцом — продавать жареный арахис, в третьей жила ее одноклассница. А потом… а здесь территория поселка Учжэнь заканчивается и начинается территория поселка Вэньчжэнь.

Она решила: за пределами поселка Учжэнь надо уйти на глубину, тогда смогу умереть.

Она повернула голову налево — бетонный откос серого цвета, повернула голову направо — еще один такой же бетонный откос серого цвета. Она вдруг немного запаниковала, не знала, где находится, не могла определить местоположение. Ей показалось, что она снова очутилась в тех высоких горах под Чунцином, где справа, слева, позади, впереди — одни лишь горы, ни одного ориентира. Ей так хотелось вырваться из этих горных тисков, даже сына родного бросила. А сейчас вновь оказалась в точно таком же положении.

«Вот если б меня несли воды Туаньшуй, уверена, все бы было иначе».

Реку Туаньшуй Она знала как свои пять пальцев, каждый ее поворот, каждую тростниковую заводь, каждый водоворот. Тростник нагибался к воде, длинные водоросли колыхались в глубине, река подбиралась к песчано-глинистым берегам, откусывала от них по кусочку и уносила с собой. Она знала, где плёс, а где мелководье, где водится крупная рыба, а где речной краб. Однажды Она стирала в речке белье и заметила старого краба, медленно плывущего вдоль берега. Она ухватила краба чем-то из белья, а он не двигался. Она посадила его в корзинку, а он так и не двигался. Когда уходила домой, выпустила краба на свободу.

Она знала, где искупаться в знойный летний полдень, чтобы тебя никто не потревожил. Даже если какой-то прохожий случайно забредал в этот укромный уголок, Она умела спрятаться среди деревьев так надежно, что ни одна живая душа не могла ее обнаружить. Она знала, как меняются очертания и нрав Туаньшуй после каждой деревни, знала, где и какие деревья растут на берегу, сколько тыквенных полей, сколько полей арахиса и сколько питомников с саженцами.

Когда Она плыла по Туаньшуй, у нее была полная ясность и чувство уверенности. Знала наверняка, в каком месте находится и как поведет себя река. Знала, где может запутаться в водорослях, где попасть в заросли тростника, где придется остановиться перед излучиной. Но сейчас Туаньшуй слишком обмелела, Она не знала, чего ждать от реки, боялась, что если сразу не пойдет ко дну и не умрет, то волной ее может выбросить на отмель и Она застрянет на мелководье, как большая полудохлая рыба, с открытым ртом, белым брюхом кверху. Ей не хотелось умирать так некрасиво.

Она всего лишь хотела найти полноводную реку, где никто не смог бы ее отыскать, но Она забыла о том, какая жесткая и холодная эта новая река, забыла, что в ней нет ни крошечки ила. Одетая в бетон Большая река мертва. Бетон крепко, сильно, мощно и гордо обнимает ее. Она забыла, что Большая река не способна рождать жизнь, не может произвести на свет ни речной травы, ни тростника, ни рыб, ни креветок, не может со сменой сезонов становиться то полноводной, то мелкой, не может с течением времени связывать воедино землю, небо, климат; в конце концов стало казаться, что эта река существует испокон веков, словно так было изначально, со времен Вселенского потопа, что вместе с человеком она переживает успехи и поражения, расцвет и упадок и в конечном итоге смерть.

Большая река не способна, как все остальные реки, тридцать лет нести свои воды на восток, а последующие тридцать лет — на запад. Она этого не умеет.

Мертвая вода. Большая змея, подобная мертвому телу. Огромная и неповоротливая, тянется изгибами по Центральной равнине, не подавая никаких признаков жизни.

Ей хотелось, чтобы ее уши и нос были заполнены речным илом, чтобы Она погрузилась на дно, чтобы опутали водоросли, чтобы застряла в зарослях тростника, чтобы тело медленно истлевало, превращаясь в плодородный ил. Она хотела укрыться, спрятаться во тьме глубины, чтобы никто не смог ее отыскать. Ни ее сын, ни отец ее сына, ни ее теперешний муж, чтоб никто даже не помышлял о том, чтоб ее найти. Она хотела зарыться глубоко в ил и спрятаться навечно, и вся без остатка.

Однако теперь ей предстоит вечно дрейфовать по одетой в бетон Большой реке, тело будет медленно разлагаться, плоть постепенно отслаиваться, гнить и смердеть, ее будет нести река через незнакомые места до самого Пекина. В процессе разложения Она неизбежно превратится в вонючую бактерию, которую захватит вода, и в итоге Она попадет в рот и желудок какого-то человека.

Как мерзко. Слишком омерзительно. Ей хотелось приподнять себя и вновь вернуться на берег реки Туаньшуй, поискать подходящее место для того, чтоб покончить с собой. Она готова пройти чуть дальше вверх по реке, если нужно — то еще дальше, возможно, ближе к верховьям река станет шире и полноводнее.

Она чувствовала, как тяжелеет голова, как вода медленно накрывает, захлестывает ее, как она погружается в воду и ударяется о твердое бетонное дно. Вода, заполнившая рот, по вкусу не такая, как вода в Туаньшуй, во вкусе той воды перемешаны вкусы глины, песка, рыб, креветок, водорослей, а эта вода безвкусная, до смерти пресная. Она не могла выносить такой преснятины.

Даже смерть пресная. Что ж, тогда смерть.

Великий занавес плотно закрылся, спрятав последний луч света в небесах, вся земля тотчас погрузилась во мрак.

Черная Ночь пришла.