Жизнь после смерти. 8 + 8

Живя с Сергеем, Галя думала, что ее семья проходит по тому кругу развития, который всем предопределен установившимся порядком, людской природой. Что по такому кругу ходит большинство. Люди встречаются, любят друг друга, рожают детей, охладевают друг к другу из-за тяжелой работы, малости денег, многости проблем, да и сами по себе, потому что растратили всю ласку, которая в сердце одного человека полагается для другого человека. А к старости, когда делить больше нечего и вся жизнь — какая была и другой не будет — прожита бок о бок, между двумя людьми — мужчиной и женщиной — снова образуется теплота, и любят они теперь друг друга как два близких родственника, и теплота эта, если и не греет, то не пускает в сердце одиночество, а это, само по себе, уже очень много.

Семейная жизнь Гали уже зашла на второй этап, и, хотя они и на нем не были уже в начале, а подвинулись к середине, до старости все же было еще далеко, и Галя думала, на третьем этапе жизненного круга ей воздастся по меркам того, как она терпела. Может, вот так любовь и уходит, думала она, — через безжалостность со стороны мужа. И когда Сергей избил ее в первый раз, она никому не пожаловалась, даже самой себе, просто поплакала недолго, стоя в хлеве, обнимая худую спину Зайки. Короткая жесткая шерсть Зайки не впитывала слезы, они текли по ворсинкам и попадали на коровью бледную кожу. Зайка вздрагивала иногда.

А по-другому быть все-таки не могло — мужчина, может, и сам удивляется, когда в нем ласки к женщине не остается, сам растерян и, не зная, чем заполнить пустое место, пускает в него безжалостность. И хотя отсутствие чего-то, пусть даже жалости, это как будто тоже пустота, но между отсутствием жалости и безжалостностью — огромная разница. Она в том, что «без жалости» — это когда в том месте, где обычно в людях водится жалость, ничего нет, и человек, видя, как плохо кому-то, мимо пройдет без сожалений всяких, а «безжалостность» на опустелое место приходит, и самая страшная приходит туда, где раньше была любовь.

Если к этому еще проблемы добавить, трудности, которые встают на мужском пути, неуважение к нему со стороны начальства, так и получается, что женщина рядом ему дана для того, чтоб хоть над ней власть чувствовать. Чтоб, осадив ее крепким словом или кулаком, вернуть к себе уважение. Ведь больше ни через кого он всего этого себе вернуть не сможет. Получается, что вот такая она эта предопределенная роль женщины — быть битой несколько раз в год.

И хотя Галя вот так смотрела на жизнь, она сама перестала любить Сергея. Иногда к ней приходила мысль — она ее сразу прогоняла, но след от нее все равно оставался, и мысль эта ясно говорил о том, что умри Сергей под вековым стволом дерева на лесоповале или разбейся насмерть в аварии — она не долго будет по нему плакать, потому что невозможно любить и жалеть того, кого боишься. Того, который заносил на тебя руку и ударял без жалости.

Но когда он ушел, она плакала долго и, может, только сейчас, когда Зайка пропала, начала понимать, что от разных пропаж люди по-разному плачут. Хотя по Зайке она слезами и не плакала, но это только потому, что однажды сменщица ей сказала: «Плакать на потерю нельзя. Только заплачешь, считай, уже не вернется».

В тот день Сергей, вернувшись вечером с работы, пошел в кухню, приподнял крышку кастрюли, в котором успокаивался только что сваренный суп с лапшой. Наклонился, шумно понюхал, глубиной вдоха давая понять, что суп получился. Закрыл крышку, прошел к двери в кладовку, которая начиналась за кухней, открыл ее. Присев на корточки, повозился на нижних полках и поднялся уже со своей спортивной сумкой в руках.

«Опять уезжает вахтой», — подумала Галя и сказала:

— Сначала поешь.

Сергей молча пошел в их комнату, открыл шкаф и побросал в сумку свои вещи: спортивный костюм, свитера и пиджак с брюками, купленные десять лет назад на свадьбу друга. «Зачем ему в поездке костюм?» — подумала Галя. Он поставил сумку на их кровать, застегнул ее и пошел к двери. Хорошо знавшая его настроения, которые для нее делились на безопасно хорошее и опасно плохое, Галя пошла за ним. Ей казалось, будто Сергей двигается, ходит как во сне — в ее сне. Накануне между ними не было никаких плохих разговоров, никогда не было ревности, не было угроз, а были только отсутствие ласки и безжалостность, но Галя начала ждать плохого.

Сергей обулся. Он не смотрел на нее. Он избегал ее уставившихся на него глаз.

— Ты меня больше не любишь? — спросила Галя, когда он взялся за ручку двери.

— Давно уже не люблю, — ответил Сергей.

— Ты кого-то другого любишь? — спросила Галя.

— Давно уже люблю другую женщину, — ответил Сергей.

Галя слышала свой голос издалека, будто ее, как рыбу, ударил, оглушил, но не добил неопытный рыбак. Она заплакала. Сергей неожиданно развернулся и пошел к ней, вытянув руки. И Галя захотела вытянуть руки к нему.

— Чуть не забыл, — сказал он, наклонился и вынул из розетки под зеркалом зарядное устройство для телефона.

Галя стояла у порога, держа сцепленные пальцами ладони на груди, давя ими на нее, как будто удерживая там какое-то существо — бескожее, неспособное жить на воздухе. Галя замерзла. Ее колотило так, будто ее посадили на электрический стул, убивающий ледяным током. Она обулась и вышла на улицу. Ватные облака затягивали черное небо, но сквозь их белые разводы в глубине просвечивал синий космос.

Она зашла в хлев, разбудила Зайку и, когда та встала на неокрепшие со сна ноги, взяла ее теплую морду в ладони. Испарина коровьего дыхания теплой пленкой накрыла ее лицо. И, глядя то в один ласково-глубокий глаз Зайки, то в другой, Галя серьезно, будто обращалась к близкому понимающему родственнику, сказала:

— Я думала, у него совсем ласки нет. А у него ко мне ласки нет.

Дарья Горохова стоит на пороге на кривых ногах и, придерживая рукой дверь, не пускает Галю зайти. На ней теплые шерстяные колготки, в которых она выходит на улицу даже летом, и вытертый бледно-розовый байковый халат. Дарья все больше кривела и разъезжалась костями к старости, словно кости ее только теперь вспомнили побои, нанесенные ногами, когда-то зревшими в ее широком костлявом тазу, — мягкими, как пластилин, защищенными от твердых объектов внешнего мира только кровянистыми тканями ее живота.

Дарья бросает на Галю взгляд, полный подозрения, недоверия, но и понимания, — она догадалась, зачем Галя — сельская продавщица, одноклассница ее старшего сына — пришла. Горохова вздыхает и, сняв руку с двери, впускает Галю в дом. Шаркая и переваливаясь с ноги на ногу, она ведет Галю в комнату. Еще с середины коридора Галю сшибает запах — мягкий, сладковатый, как будто мясо долго варили с сахаром, а оно долго кипело в большой кастрюле, пока все не выкипело.

Когда Галя садится, ей кажется, что кресло влажное, будто и его хорошенько пропарили над тем же карамельно-мясным паром.

— Нету, — скрипит Дарья.

— Чего нет? — спрашивает Галя.

— Денег нет, — отвечает Дарья. — Ироды всё пропивают, она кивает головой перед собой, и Галя оборачивается.

На кровати у окна лежит младший гороховский сын, накрытый толстым одеялом, выпроставший поверх него ручки — маленькие, гладкие от того, что на них нет пальцев. Он подмигивает Гале, и она поскорей отводит взгляд от его желтой головы, веселых глаз и игривой ухмылки.

— Пакостник, — скрипуче произносит мать. — Второй вон в бане, который раз туда за день таскаюсь — боюсь, повесится. Худющий вернулся из тюрьмы, злой. Хотела фельдшера вызвать, все равно они целый день в поликлинике сидят, ничем не занимаются. Да куда — этот как заорал — не надо фельдшера ему. И в баню. Я там на полках пошурудила — веревок нет. Косу вынесла. От воли, значит, ломит его — с непривычки. Ничего, пообстукается об нормальную жизнь, жив будет. Родила, — Дарья ставит ударение на второй слог, — я их нормальными. Лучше всех мои сыны были. Мне еще в фельдшерско-акушерском пункте говорили, какие у меня хорошие крепкие дети родились. Кто ж знает, когда они в пеленках лежат и ссутся, что они — пропаш-шые, — твердо выговаривает она, шипяще, будто язык ей каленным железом прищемило. — Жалею, что их родила, не надо было рожать, не-а, — продолжает Дарья, хотя Галя сидит тихо и разговор не поддерживает. — Их отец злой был как черт, но не пропаш-шый, не. Один раз на меня молотком замахнулся, а я этого на руках держала, — она кивает на глумливо загулившего сына, — я повернулась боком, чтоб его прикрыть. По руке мне попал, чуть всю кость не переломил. Я теперь вспоминаю его, царствие ему небесное, хороший человек был, когда трезвый. Хороший… не к ночи только будет помянут. А ты, Галя, — Дарья ищет ногой тапку на полу, собираясь вставать, — ты, Галя, хозяйке магазина скажи: нету у меня сейчас. Как старший пообстукается, приду, всю пенсию ей отдам. А если ты пришла ко мне корову свою искать, то стыдно тебе должно быть, Галя, никто из наших ее не брал. Они — сыновья мои — пакостники хорошие. Но ты на этого погляди. — Галя решает не оборачиваться на младшего, который, все посмеиваясь, елозит глазами по ее спине. — Этому, что ли, корову прирезать? Куда ему, когда он не встает? А что до старшего, так он который день ничего не ест, только в бане на лавке лежит и мычит. Пойду его проверить, — Дарья тяжело поднимается, — а ты, если хочешь, пойдем со мной, посмотришь, на кого он похож. Тень, а не человек. И жалко мне его, с другой стороны. Но коровы он твоей не трогал.

Галя встает, чувствуя, как влажная юбка прилипает к ногам. Идет за шаркающей Дарьей, вырываясь из сети, сплетенной глумливыми улыбками и сальными взглядами младшего сынка Горохова.

— Священник к нам из района приезжал, — оборачивается на нее Дарья. — Говорит мне: «Бог все-таки есть, и справедливость Его существует. Муж с сыновьями вас обижали, а теперь посмотрите — вы живы, здоровы, а они — вон где». Там, во дворе, стоял возле калитки, в дом не заходил. Весь такой — в черной рясе. А я смотрю на него и думаю: вот ты — священник, а того понять не можешь, что мне — матери — не тогда больно было, когда они втроем лупили меня, а теперь все сердце мое изболелось сынов своих пропаш-шыми видеть. Где ж она — эта Божья справедливость?

Во дворе Галя с испугом косится на кривую черную баньку, заросшую узколистой крапивой.

— А ты подожди, — Дарья грубо с неожиданной силой хватает ее за тонкое запястье. — Хотела тебя спросить. Смотрела я на твою Зайку со двора и все диву давалась — пропаш-шая корова, старая, тощая, пустое вымя болтается. Одного сена на нее сколько уходит. Молока уже не дает. Почему ты ее раньше не зарезала? — Дарья, наклонив голову, вцепляется острыми глазами в Галино лицо.

— Моя корова, что хочу, то с ней и делаю, — грубовато отвечает та, и темный румянец проступает на ее смуглых щеках.

— Любишь, понятно, — говорит Дарья и, отпустив глазами лицо Гали, шаркает к бане, и, когда скрипит банная дверь на старых петлях, Галя спиной чувствует холод, хотя воздух плавится от жары.

Галя заходит на мост. Под ним неслышно течет вода, возмущаясь только в том месте, где ей нужно попасть в кольцо велосипедной шины, лежащей боком на чурбане и, словно зверю в цирке, перепрыгнуть через него, устремившись дальше. Но и препятствие река берет бесшумно. Звенят стебли травы по ее бережкам, работает неостановимый генератор — высекается энергия от соприкосновения сильных лучей солнца с землей.

— Зайка! — сжав кулаки, зло кричит Галя, повернувшись к лесу. — Я кому сказала вернись! Зайка! Зайка!

Со школы еще не было сомнений в том, что старший сын Дарьи пропащий, — Галя с трудом удерживается от того, чтоб не произнести это слово по-гороховски — жестко, шипяще. Вон на горе, на той ее части, что спускается к селу чистой от леса, до сих пор виднеются буквы, которые они всем классом выкопали в день окончания школы. Усердней всех копал Горохов — радовался, что больше в школу не придется ходить. Раньше такая традиция у юголокских выпускников была — оставлять на горе четыре цифры года выпуска. Сейчас цифры затянулись травой, но, если приглядеться — Галя щурится, — можно еще разглядеть девятку.

— Зайка! — в последний раз кричит она и идет от реки прочь.

И как только Галя поворачивается к горе, речке и лесу спиной, из-под еловых лап выходит рыжая корова и смотрит на худую ссутуленную женщину, пока та не скрывается из виду.

Был бы телескоп, то можно было бы посмотреть на звезды, приблизить их к глазам еще больше, хотя сейчас — как обычно в середине августа — они так ярко и низко сидят над землей, что кажется: сверху на небо давит синим прессом космос и небо может разбиться. А утром небо снова уходит вверх, и вот так, не переставая, работает невидимый поршень, поднимающий небо то вверх, то вниз.

Галя сидит у дома и сначала просто бесцельно смотрит в небо, а потом начинает замечать, как зажигаются звезды в ковше Большой Медведицы, как квадраты, ромбы, треугольники рассыпаются по небу. И чем дольше Галя на них смотрит, тем подвижней становятся звезды и спускаются ниже к ней.

Галя вспоминает Зайкиного теленка. Он родился здоровым и крепким, рыжим, как Зайка, но с большим белым пятном на животе. Встал на ножки, ходил, пил из матери молоко, а на третью неделю ослаб, лег, перестал вставать, и Сергей сказал: «Надо его скорей резать».

Был вечер — не как сейчас. Был осенний вечер. Уже начало раньше темнеть. Галя собралась к ветеринару, думая, если того не застанет, позвать кого-то другого — из старых юголокцев, разбирающихся в болезнях телят.

— Куда собралась? — спросил Сергей.

— К ветеринару, — ответила Галя.

— Какой ветеринар? — зло спросил он. — Резать его надо сейчас. Мясо пропадет.

— Так он маленький… — начала Галя и ахнула, получив удар по лицу.

Сергей схватил ее за волосы и потащил в кухню. Галя шла за ним, некрасиво согнувшись, размахивая рукой, а другую держала на его руке, схватившей ее за волосы. Глядя на мужа из-под низу, она видела его крепкие руки, плотную мужскую кожу на вздувшихся мышцах, белую майку. Он бросил ее на пол в кухне, и Галя с удивлением смотрела на его полусжатую пустую руку — ее темя так жгло, что ей показалось, он содрал с него кожу вместе со всеми ее длинными черными волосами.

— Какой ветеринар? — Сергей пнул ее ногой, попав под челюсть.

Галя прищемила зубами язык и потом шипела несколько дней.

— Быстро взяла таз и пошла помогать! — Он толкнул ее ногой в грудь, и Галя встала, пошла.

Сергей зажег во дворе свет, выволок теленка на каменный пол перед сараем, и Галя сидела на коленях, подставляя таз, принимая из рук мужа горячие внутренности и слушая, как мычит Зайка.

Ночью, когда в доме сладко пахло молочным мясом, она встала с постели, где Сергей спал рядом с ней, отвернувшись в другую сторону, пошла в хлев. Когда Зайка на нее посмотрела, Галю горячо и насквозь пронзило чувство — есть в жизни что-то, чего не исправишь, с чем придется жить и нести это до конца, и выть, может, иногда, скрипя зубами, стесывая их до корешков, и в конце — в самом конце — благословлять смерть, потому что она пришла, чтобы освободить тебя от этого неисправимого, чтобы дать тебе умереть и, может быть, родиться заново и жить чистой жизнью, в которой всего этого не было.

Галя долго так стояла перед Зайкой, в тишине размазывая что-то невидимое илистое по лицу.

Перед «Аметистом» тормозят белые «жигули». Из них выскакивает Ямов, громко хлопнув дверью.

— Галь! — зовет он, еще поднимаясь по лестнице. — Галь, там рыбаки твою Зайку нашли.

Галя хлопает дверцей прилавка, бежит, ударяясь боками о тесно поставленные холодильники. Сталкивается с Ямовым в дверях. Он останавливается — широкоплечий, низкий, с чересчур развитыми от косьбы руками.

— В водохранилище утонула? — спрашивает Галя, испытующе глядя Ямову в глаза.

— Утонула, — сглотнув, отвечает он.

Галя снимает с себя через голову синий форменный фартук и кладет его на холодильник.

— А магазин не будешь закрывать? — спрашивает Ямов, садясь за руль.

— Пусть берут что хотят, — отвечает Галя и дальше, не отрываясь, смотрит через стекло на село, на сараи, из которых торчат золотом пучки соломы, на картошку, сочно зеленеющую на квадратных огородах, на мотоциклы, прислоненные к стенам низких черных домов.

Галя не плачет и не собирается. Но ей хочется открыть окно и крикнуть: «Берите, люди, что хотите. Не в долг. И сколько вам надо».

— Утопилась она, — косо взглядывает на нее Ямов, как будто опасаясь ее реакции. — Рыбаки видели — сама зашла в воду. — Он молчит, ожидая, что Галя что-нибудь скажет, но она не говорит ничего. — Наверное, чувствовала, что смерть близко, не хотела, чтобы ты видела, — продолжает Ямов, не встречая ее возражений. — Пожалела она тебя… А может, сама зачем-то в воду зашла, коровы ведь глупые. У них — ни мозга, ни души, — буднично, как будто застеснявшись, добавляет он.

Машина выезжает на берег водохранилища, и, увидев лежащую на земле Зайку, Галя трогает плечо Ямова: «Останови».

Она спешит по берегу. И чем отчетливей Галя видит Зайку, тем быстрей становится ее шаг. Когда между ними остается только десять метров, Галя бежит и, добежав, падает на колени перед мертвой коровой. Грубо и хрипло спросив: «Да что же это такое, а?» — она опускает руки на мокрую ляжку Зайки — туда, где рыбацкий багор зацепил ее, вывернул мясо. «Да неужели б я тебя когда зарезала?» — спрашивает Галя и орет. Без стыда и без совести лежа грудью на костлявом боку коровы, она причитает, глядя на воду, и вдруг начинает верить в то, что под водой прямо сейчас лежит самая добрая земля, и черемуха там в цвету стоит сугробом, и земляника краснеет с двух боков сразу, а баба и деда счастливы там, потому что живут еще жизнью на чистом листе.

Лян Хун

Плыть по другой реке

Время ровно полдень, жарища стоит страшная.

Она утром приехала из поселка Учжэнь в родную деревню Луцунь, вместе с младшим братом пошла на могилу матери сжигать ритуальные бумажные деньги, как положено на вторые семь дней после похорон.

Деревня Луцунь попала в число населенных пунктов, по территории которых по проекту проходит маршрут Большой реки[2]. Она видела, как бульдозерами расчищали землю от посевов и сносили дома, как дорожные катки, экскаваторы, груженные гравием самосвалы, тягачи, перевозившие тяжелое оборудование, с ревом курсировали туда и обратно, как опустошенная земля постепенно превращалась в широкую дорогу, а затем появилось забетонированное ложе, русло реки, береговые укрепления. Люди в оранжевых касках, водители, рабочие круглый год без остановки копошились, как муравьи, на важной стройке.

Прошло два года, и Большая река, русло которой проложили высоко, понесла живительную воду. Береговые укрепления высотой восемь-девять метров изломанной линией протянулись с юга на север, преобразив горизонт. Деревни Луцунь, Ванъин, Лицзя и их ближайшие соседи, словно старенькие гномы, сиротливо дряхлели у высоких берегов. Деревья стали ниже ростом, дома уменьшились в размере, людей, стоящих у въезда в деревню, автомобили, проезжающие по шоссе, словно кто-то отбросил на огромное расстояние. Ревущие тягачи с прицепами теперь казались игрушечными машинками. Если смотреть с шоссе, они напоминали муравьев, ползающих рядом с питоном, таких крошечных, что можно раздавить и не заметить.

Преклонив колени перед могилой, Она достала бумажные деньги, разгладила рукой каждую «банкноту», сложила аккуратной стопкой. Стоило огню коснуться рыхлой, легковоспламеняющейся бумаги, как он тут же вспыхнул и пополз в разные стороны. Она смотрела, как поднимающиеся вверх языки пламени лижут тонкую веточку ивы — символ разлуки, которую она воткнула в землю на могиле. Бумажный пепел, подхваченный огнем и ветром, взмывал высоко и рассыпался на мелкие частички, они кружились в воздухе, опускались на землю, разлетались во всех направлениях, растворялись вдали. Стоя на коленях перед могилой, Она девять раз поклонилась до земли — от себя, от имени сына, от имени мужа, по три поклона от каждого.

Не дожидаясь остальных, Она села на электромопед и уехала. Младший брат с женой загодя купили обратные билеты, после обеда из поселка Учжэнь на микроавтобусе доедут до уезда Жансянь, там сядут на поезд до Гуанчжоу, а там уж рукой подать до их поселка в окрестностях города Чжуншань. Младший брат с женой давно подались на заработки и в том поселке смогли устроиться на швейную фабрику. Ей не хотелось оставаться до их отъезда и наблюдать сцену прощания, слушать, как ее плачущие племянники просят папу и маму не уезжать. Она не могла этого вынести. А еще Она не хотела встречаться со своим отцом, старым бородатым пьяницей. Ее воротило от него.

Она направилась к старой стене позади деревни Луцунь. Река Туаньшуй — Стремительная река — как раз в том направлении. Старую стену много лет не ремонтировали, трудно сказать, сколько кирпичей и досок растащили по своим дворам местные жители за долгие годы, но уцелевшая часть стены оставалась как прежде высокой и прочной и защищала с тыла половину деревни Луцунь. В том месте, где стена обрушилась, люди протоптали дорожку, которая приводила прямо к небольшому мосту на реке.

Как только выйдешь за стену, глазам открывается вид до самого горизонта. Дорога постепенно спускается ниже и ниже, резво сбегает по склону, а там уж и прибрежная зона. Первым тебя встречает дикорастущий кустарник, потом цветущие акации, затем стройные серебристые тополя. Ближе к берегу, где песчаная почва, теснятся квадратики и прямоугольники полей с арахисом, арбузами и другими культурными растениями. Белые песчаные дорожки, пересекающиеся между собой, выводят прямо к воде.

Мост был сломан. Средняя секция провалилась в реку, две концевые задирались кверху, словно сломанные крылья огромной птицы, ткнувшейся головой в реку.

Она нисколько не удивилась. За то время, что живет на белом свете, на этом самом месте сменился не один мост. В ее детские годы через реку был переброшен узкий деревянный мостик. Нижней опорой служили десять деревянных столбов, врытых в дно реки, верхней — канаты, натянутые между берегами, а «пешеходным полотном» — тонкий дощатый настил. Жители деревень с северного берега реки[3] переходили по мосту реку, когда шли на рынок в поселке Учжэнь на южном берегу, а жители деревень с южного берега перебирались через мост, чтобы повидать родню на северном берегу. Мост был частный. Каждую весну, когда людей становилось особенно много, на каждой стороне реки перед входом на мост сажали человека, который собирал плату. Деньги небольшие — один-два или даже половина мао[4]. С приходом лета мост обычно доживал лишь до первого мощного ливня. Она много раз видела, как в стремительном потоке крутились деревянный настил и веревочные опоры, как хозяева моста длинными баграми вылавливали из реки доски и другие нужные в хозяйстве останки моста. Когда ливень стихал, хозяин выводил маленький паром из сарайчика, стоявшего чуть поодаль на берегу, и перевозил людей, денег не требовал, лишь осенью, когда собирали урожай, с каждой семьи или двора брал натуральным продуктом: кукуруза, полмешка батата, желтые бобы, зеленая фасоль, горький стручковый перец — все годилось.

Потом заботу о мосте взяло на себя государство, но опять через каждые несколько лет он проваливался в реку, и всякий раз его опять чинили или восстанавливали. Нынешний мост установили в тот год, когда Она вернулась из Чунцина, конструкция полностью бетонная, от пилонов до мостового полотна, мост широкий, на вид очень прочный. Помнится, на открытие моста волостное начальство приезжало, ленточку перерезали, речи говорили, людям из местных деревень, которых на мероприятие собрали, довольно долго слушать пришлось.

Возле обрушенного моста вода вздымалась черной волной и стремительно катилась вниз. Туаньшуй словно показывала свой сердитый нрав, правда, надолго ее не хватало, на самом деле она маловодная. На противоположном берегу прямо у воды громоздилась высокая, как скала, куча песка, рядом работал экскаватор, под непрерывный гул двигателя его ковш методично черпал песок со дна реки, а потом высыпал его сверху на кучу. Когда сердитая река доходила до этого места, она будто бы ныряла в пещеру, где тут же успокаивалась. Ниже по течению русло разветвлялось на два рукава, река постепенно замедляла свой бег и мелела. Хотя на дворе стояло лето, уровень воды в Туаньшуй не поднялся, тростник уже не обрамлял ровной полосой кромку воды, а хаотично рассредоточился по двум сторонам недавно протоптанной дорожки. В обнажившемся по краям русле стала видна россыпь крупной и мелкой гальки, а река тоненьким ручейком вилась посередине.

Река Туаньшуй отступила очень, очень далеко.

Отец говорил: «Река тридцать лет течет на восток, а следующие тридцать лет — на запад».

Даже реки подвластны переменам, их можно без оснований отодвинуть дальше, без причин уменьшить на одну, а потом просто так вновь на одну увеличить.

Неподалеку виднелся акведук, проложенный поверху поперек Туаньшуй. Массивные бетонные сваи высоким ровным гребнем воткнулись в русло. Надежная опора держала на себе огромный водяной мост. В поселке Учжэнь судачили, что на сооружение только одного этого акведука потратили шестьсот-семьсот миллионов юаней.

Она неотрывно смотрела в сторону акведука. Большая река, катившая по нему свою воду, словно висела высоко наверху, а река Туаньшуй, прижавшись к земле, протекала под ней внизу; верхняя река тянулась с юга на север, нижняя — с запада на восток, русла двух рек пересекались, образуя в точке пересечения крест. На фоне серого неба Большая река выглядела гордой, самоуверенной, надменной, словно всеми любимый избалованный молодой барин, а Туаньшуй казалась слабой, жалкой, разбитой, как постаревшая, поблекшая, всеми покинутая добродетельная женщина.

Внезапно ее будто осенило, Она вскочила на мопед и помчалась в направлении Большой реки. К береговому укреплению подобраться непросто, сначала нужно пересечь десятиметровую береговую зону, огороженную металлической сеткой. Сквозь сетку ей были видны высаженные на территории зоны молодые деревца, цветы, декоративные растения, названия которых Она даже не знала. Когда мопед приблизился к ограждению, несметная рать воробьев, сидевших в ряд на тонком верхнем козырьке, дружно вспорхнула и темным облаком закрыла небо.

Она направила свой мопед на дорожку, проложенную вдоль заградительной сетки. Ей было известно, что возле опор, на которые натянута сетка, и возле водопропускной трубы стоят зеленые железные будки. В каждой из них сидит сторож, рядом обычно находится проходная для обслуживающего персонала береговой зоны.

Через несколько сотен метров Она действительно увидела зеленую будку. Внутри сидел на стуле старый сторож и, уронив голову на грудь, негромко похрапывал. Ворота проходной оказались открыты. Она тихонечко прошла через них пешком, свой мопед катила рядом. Преодолев проходную, снова села на мопед и поехала вперед по дорожке, ведущей к берегу. Дикая трава доходила до середины дорожки, а в некоторых местах закрывала ее полностью.

Деревня уже осталась далеко. Здесь невысокие декоративные деревья с кроной в форме короны радовали глаз броской, яркой зеленью, цветущие растения пышно цвели. Воробьи, темными точками рассыпанные по ветвям и дорожкам, не обращали на нее никакого внимания, каждый продолжал заниматься своим делом — одни неподвижно сидели, другие клевали семена, третьи чинно прогуливались. От легкого дуновения ветерка листва на деревьях чуть шевелилась, не издавая ни малейшего звука. Царство тишины и покоя.

Она остановилась, повернула ключ зажигания, вытащила его, затем освободилась от сумки-почтальонки, перекинутой наискось через плечо, спрятала в нее ключ, сумку убрала в корзинку на руле мопеда, сняла с себя пропитанный потом пиджачок из черного шелка, аккуратно свернула, положила на сиденье. Потом начала карабкаться на высокий берег. Цепляясь за выступы и швы в бетонной облицовке, отталкиваясь ногами, перенося тяжесть тела то влево, то вправо, довольно легко взобралась на восьми-девятиметровый береговой откос.

Верхняя поверхность берегового укрепления представляла собой достаточно широкую платформу. Она стояла спиной к реке и смотрела вдаль: вон там — деревня Луцунь, отсюда такая далекая, такая маленькая, чуть ли не вросшая в землю. Она поднялась на мыски, пытаясь увидеть мамину могилу, но деревья, которые росли в деревне, ее заслоняли. Она взглянула налево в направлении поселка Учжэнь — красное кирпичное двенадцатиэтажное здание, всегда служившее главным ориентиром на местности, отсюда выглядело как обычный жилой дом. Напротив этого здания — канцелярский магазинчик ее мужа, наверняка он сейчас опять сидит на работе за компьютером и с кем-то режется онлайн в «Помещика»[5]. Повернувшись, Она взглянула прямо перед собой: изогнутая река неустанно стремилась вперед, справа в небе едва заметно клонилось к западу все еще высокое солнце багрового цвета, солнечные лучи уже не казались слишком яркими, но почему-то оставались жгучими.

Она сняла белые кожаные босоножки на плоской подошве. Босоножки мягкие, и качество неплохое, почти целое лето относила, а они нигде не порвались и даже не потерлись — ни верх, ни подметка. Она купила их в самом начале лета, увидела в том магазине одежды, который напротив ее дома, сразу взяла две пары — одну для себя, другую для мамы. В тот день, когда мама умерла, на ногах у нее были те самые босоножки.

Она поставила босоножки рядом, правый и левый, каждый на положенном месте, тщательно выровняла — мысок к мыску, пятка к пятке. Она любила порядок. Потом села на край высокого откоса, посмотрела вниз на воду, вновь подняла голову и устремила взгляд вдаль.

Через некоторое время Она, не вставая, приподняла корпус, низко наклонилась вперед, прижимая руки к бетонному откосу, стала медленно спускаться к воде. Она потихоньку скользила вниз, изо всех сил тормозя ногами и крепко опираясь ладонями о бетонную поверхность, чтобы случайно не сорваться и не скатиться кубарем в реку.

Ее стопы коснулись воды. Холодная! Она была удивлена. Ледяная, напрочь лишенная нежности и теплоты вода пронизывала насквозь. Она на мгновение застыла на месте, но руки не смогли удержать — ничком упала в воду и сразу пошла ко дну. Хлебнув воды, запаниковала, руки интуитивно стали быстро-быстро грести, голова тут же вынырнула на поверхность. Она вовсе не утонула. Она выпрямила корпус, плотно прижала руки к бедрам, задержала дыхание, закрыла глаза и как можно глубже опустилась под воду. Через какое-то время ее тело опять медленно всплыло на поверхность реки.

***

Она все еще жива. Ее тело ровно и спокойно лежало на воде и дрейфовало вниз по течению. Она открыла глаза, посмотрела в небо. Серо-синее облако следовало за ней. Какой же вокруг покой! Вот бы все время так плыть.

Недалеко от нее появился какой-то человек, он тоже лежал на воде, вытянувшись в струну. Его появление ее напугало. Это был мужчина в черной рубашке, она вздулась пузырем и закрыла почти все его лицо, одни глаза оставались видны. Человек взглянул на нее и безучастно поплыл дальше вниз по реке.

Через короткое время показался следующий человек. На этот раз — дородная старуха. Увидев ее, старуха несколько раз шлепнула руками по воде и поплыла медленнее, стараясь держаться позади.

Недалеко от нее появилась еще одна женщина, в ярком платье, юбка колыхалась на воде и, словно маленький флаг по ветру, туго натягивалась. Та женщина проплыла мимо старухи, а когда поравнялась с ней, повернув голову, взглянула с улыбкой, словно они давние знакомые.

— Ты как здесь? — ее спрашивала та женщина, в голосе — приятное удивление. Как будто они только что расстались и вдруг снова встретились на улице, какая-то немного наигранная радость и приветливость.