— Полный порядок, — бодро ответил Горелов.

— Вас тут посыльный искал, — сообщил техник. — Передал, как только зарулите — немедленно к командиру.

— К какому командиру? — уточнил Алеша. — К командиру эскадрильи?

— Нет. К майору Климову велено.

Пожав плечами и предчувствуя что-то недоброе, Горелов зашагал по летному полю к разрисованной в шахматную клетку деревянной двухэтажной будочке, где размещался СКП. Пока он дошел, последние самолеты вернулись с учебного задания и, оглушительно ревя турбинами, заруливали на стоянки. Электрическое Т и стартовые огни на взлетной полосе были выключены. Сразу на аэродром навалилась темень. Из приоткрытой двери выбивалась жиденькая полоска желтоватого света. Алексей распахнул дверь и скрылся в ее проеме. По узкой винтовой лестнице поднялся на второй этаж. В остекленной комнате, откуда был виден весь, до квадратного метра, аэродром, майор Климов, замполит Жохов и еще несколько офицеров собирались домой.

— Товарищ майор, — входя в комнату, отрапортовал Алексей, — лейтенант Горелов по вашему вызову явился.

Климов, сгоняя усталость, провел сверху вниз обеими ладонями по лицу. Тонкие его губы сжались.

— Доложите о выполнении перехвата.

— На высоте семнадцать тысяч восемьсот получил команду с КП, стал сближаться с «противником» и атаковал его в двадцать три сорок одну.

— А дальше?

— Дальше «противник» ушел маневром вниз, и я на время потерял его из виду. Потом увидел над собой левый его бортовой огонек и попросил у КП разрешение атаковать вторично.

— И атаковали?

— Нет, — смущенно признался Алеша.

— Почему же?

— «Противник» был впереди, выше меня. Я набрал максимальную скорость, поднял самолет еще выше и почувствовал тряску. В это время с КП приказали возвращаться.

— Как вы думаете, — кусая губы, поинтересовался майор Климов и покосился на замполита Жохова, который, отвернувшись, делал руками какие-то знаки присутствующим. — Почему же самолет одинакового с вашим типа сумел подняться выше, а вы нет?

— Я до сих пор ломаю над этим голову, — совсем не по-уставному развел Алексей руками. — Кажется, так близко до него оставалось, а у меня двигатель уже не тянул.

Едва он закончил нескладную свою речь, как все присутствующие оглушительно расхохотались.

— Ну и потешил! — вытирал слезы Жохов.

Потом, как по команде, замполит и командир полка с двух сторон приблизились к Горелову, обняли его, растерянного и недоумевающего, за плечи.

— Милый ты мой, — совсем уже по-домашнему заговорил Климов. — До этого самолета, который ты столь победоносно пытался атаковать, было, если верить нашей астрономии, по меньшей мере всего-навсего несколько миллионов километров, а система этого самолета, опять-таки в нашей астрономии, именуется Венерой. Вот за кем ты гонялся, дорогой мой!..

— Быть того не может! — воскликнул Алеша потрясенно.

Командир полка ободряюще похлопал его по спине:

— Ладно, ладно, иди отдыхать, космонавт. Задание выполнил хорошо. И за дерзость хвалю. А мастерство, оно сразу не приходит ни к кому.

* * *

В дружной семье летчиков, жадных до всяких подначек и острот, за Алешей после этого ночного происшествия прочно укрепилось прозвище «Космонавт». В эскадрильской стенной газете появился разрисованный красками шарж. Ночное небо, осыпанное большими и малыми звездами, внизу летит космический корабль «Восток-1» с выглядывающим в иллюминатор Юрием Гагариным, немного выше его — «Восток-2» с застывшим в удивлении Германом Титовым, а еще выше, устремляясь к Венере, несется на своем реактивном истребителе Горелов с лихим выкриком: «Догони-ка попробуй». Подпись под шаржем гласила: «По небу полуночи ангел летел» и далее стояло обидное многоточие.

Горелов рассматривал рисунок, хмурился:

— Очень банально. Я бы и то изобразил себя лучше.

— А мы не знали, что ты так самокритику любишь, — засмеялся проходивший мимо секретарь комсомольской организации, белобрысый летчик Лева Горышин, — так что считай, что стенгазета за тобой. Это я от имени комсомольского бюро.

Шли дни, такие быстрые, что едва поспеваешь срывать листки календаря. Горелов прочно усвоил напряженный ритм, каким жила его вторая эскадрилья.

А потом пришло время, и майор Климов зачитал новый приказ о несении боевых дежурств на аэродроме. Попала в него и фамилия Горелова.

Боевые дежурства! Чистое и веселое небо часто видим мы над своей головой. Под ним живут, работают и отдыхают миллионы. Ночью над мирными крышами наших домов плывут звезды, и, засыпая, мы редко думаем о том, что в эти самые часы на многих приграничных аэродромах люди в высотных костюмах и гермошлемах сидят в тесных кабинах боевых машин или в дежурном домике — если боевая готовность понижена. По первой же красной ракете могут подняться они с аэродрома. И плохо приходится воздушным пиратам — тем, что с потушенными бортовыми огнями шатаются иногда искать дороги к нашим большим, нарядно сверкающим в ночной темноте городам.

Для молодого военного летчика особо торжественна минута, когда командир, оглашая список офицеров, допущенных к боевым дежурствам, назовет и его фамилию.

В Соболевке летчиков, назначенных на почетную вахту в отдаленный домик дежурного звена, развозили только на легковой машине. Такой порядок завел Кузьма Петрович Ефимков, не жалевший для этого своей кремовой «Волги». Два летчика в гермошлемах и высотных костюмах несли дежурство в кабинах истребителей. Машины были развернуты в сторону взлетной полосы и по первому сигналу имели право взлетать без всякой рулежки, прямо с места. Двое в кабинах постоянно находились в напряжении. Зато летчики второй пары самолетов чувствовали себя куда спокойнее. В дежурном домике было всегда тепло и светло. Сюда привозили горячую пищу.

Стены дежурного домика были щедро оклеены лозунгами и плакатами. Одни из них требовали соблюдать интервалы и дистанции в групповом полете, другие настаивали на строгом выполнении предполетного и послеполетного осмотра материальной части, третьи просто призывали к высотам боевого мастерства. В дежурном домике возникали шахматные поединки, стучало домино и велись самые сокровенные разговоры, какие вряд ли возможны между летчиками в другое время и в другом месте.

Напарником у Алексея по первому боевому дежурству оказался белобрысый крепыш Лева Горышин. Был он всего на два года старше Горелова, но уже носил знак военного летчика второго класса, что зарабатывается в истребительной авиации нелегким потом и солью; успел уже послужить и на польской территории, и в ГДР. Когда они вошли в дежурный домик, Горышин кивнул на две койки из четырех застеленных: это наши.

Через час вместе со своим командиром пары Горелов пошел сменить летчиков, находившихся в самолетах. Сидеть без дела в тесных кабинах было муторно, но оба понимали, что это настоящая боевая вахта. После недавних событий в Карибском море в мире все еще было неспокойно, а от Соболевки до границы рукой подать, и дежурства в готовности номер один оставались до сих пор неизбежной необходимостью.

Возвратились в дежурный домик они уже вечером, когда на аэродром опустились сумерки и мелкая сетка нудного предосеннего дождя пала на землю. Серые облака заклубились над стоянками и спрятали вскоре от глаз все живое. Зазвонил телефон, и Лева Горышин, сняв трубку, доложил:

— Командир дежурной пары лейтенант Горышин. Слушаю вас, товарищ полковник. Дежурство проходит без происшествий. Я вас понял. Исполняю.

Он бережно положил трубку на рычаг.

— Вот бы кому политработником быть, — произнес он восхищенно, — нашему комдиву.

— Почему это? — недоуменно улыбнулся Горелов.

— А потому, что внимание к человеку у него — первая заповедь. И как только руки до всего доходят у полковника? Увидел, что на аэродром туман садится, и разрешение перейти в пониженную готовность у высшего начальства выпросил. Пойду обрадую ребят.

Вскоре все четверо уже сидели у разгоравшейся железной печурки, слушали, как за окнами свистит ветер и сечет по земле косой дождь. Горышин старым, заржавленным кортиком тесал лучинки от сухого березового полена и, не торопясь, подбрасывал их в огонь, любуясь его причудливыми отсветами. Проигрыватель быстро всем надоел, и летчики коротали время в беседе. Алеша под безобидные смешки товарищей только что рассказал, как пытался с письмом в руке атаковать гагаринский кортеж, как потом разорвал письмо на мелкие клочки.

— Ну и правильно сделал, — хмуро сказал обычно неразговорчивый летчик Семушкин. Уютно поджав под себя ноги, он примостился около печки прямо на полу.

— Почему так считаешь? — запальчиво возразил ему Горышин. — Разве Горелов не имел права обратиться с такой просьбой к Гагарину?

— Иметь-то имел, — хмыкнул Семушкин, — да толку чуть. Сейчас охотников до космоса знаешь сколько? У нас, когда я был на Курилах, звеном старший лейтенант Уздечкин командовал. Странный, заумный. Так он еще задолго до полета Гагарина и Титова, как только Стрелку и Белку в контейнерах подняли, не кому-нибудь, а самому президенту Академии наук письмо сочинил. Дескать, так, мол, и так, во имя отечества, партии, народа и науки готов отдать всю свою энергию, опыт и молодую жизнь и прошу поэтому записать меня первым кандидатом для полета в космическое пространство. Патриотическое желание у меня огромное, и к тому же жена в последнее время настолько мою молодую жизнь заела, что готов полететь на любую планету, лишь бы от нее, окаянной, избавиться.

— Ну ты и заливаешь сегодня, молчун! — одобрительно засмеялся командир первой пары старший лейтенант Иванов, тридцатилетний лысеющий сибиряк, смуглый, с мелкими, как кедровые таежные орешки, зубами. — Сам придумал?

— Да нет, товарищ старший лейтенант, подлинный это факт, клянусь.

— И чем же кончилось все?

— Да как чем? Люди в Академии наук эрудированные, деликатные. К черту они нашего Уздечкина не послали. Получил старший лейтенант бумагу со штампом, и в той бумаге очень вежливо ему отписали, что, мол, дорогой товарищ Уздечкин, академик Несмеянов просил передать, что он высоко оценил ваш патриотический порыв, но в настоящее время нет возможности удовлетворить вашу просьбу. Так я остался он на Курилах, жене на съедение...

Лева Горышин подбросил еще лучины в печурку, послушал, как затрещала она, охватываемая огнем, и покачал головой.

— От твоего рассказа, Семушкин, все-таки анекдотом попахивает, — проговорил он убежденно. — У Горелова все было не так.

— А кончилось чем? — привстал Семушкин. — Чем кончилось? Разорванной петицией? Если завтра Гагарин в наш гарнизон на часок заедет, Алексей к нему пробиваться уже не станет. Ведь не пошел бы, Горелов?

Алеша задумчиво посмотрел в темное окно, за которым стояла беспросветная сырая ночь, на отсветы от печки, отраженные мокрыми стеклами окон, и как-то спокойно сказал:

— Пошел бы.

— Не верю, — усмехнулся Семушкин. — Это ты в бутылку сейчас из чистого упрямства лезешь.

— Нет, ребята, — тихо возразил Алеша. — Упрямство здесь ни при чем. Просто попасть в космонавты — это цель моей жизни. И я все сделаю, чтобы этого добиться.

— На что же ты надеялся, когда искал встречи с Гагариным? — продолжал допытываться Семушкин.

— На что? — переспросил Горелов. — Да на очень простую вещь. На метод исключения.

Есть такой метод. Им философы, следователи, юристы пользуются. Это когда сразу выдвигается несколько предположений, а потом наиболее бездоказательные отсеиваются. И остается в конце концов одно правильное.

Старший лейтенант Иванов, с интересом прислушивавшийся к разговору, пожал плечами:

— Не понимаю.

— Это же очень просто, — охотно пояснил Алеша. — Я был бы Иванушкой-дурачком, если бы, подобно тому Уздечкину, обратился с просьбой к президенту Академии наук или министру обороны. Там пуды таких писем. Но если бы я передал просьбу самому Гагарину, то мог бы уже рассчитывать на кое-какое внимание. Прежде всего космонавт меня бы знал лично и особой комиссии мог сказать, как я выгляжу. Во-вторых, просителей много, но, как мне кажется, военных среди них меньше. Среди военных еще меньше летчиков. А среди летчиков — истребителей и того меньше. Как видите, круг сузился, и многие остались за его пределами, а я — нет. Волжские мужики — они хитрющие!

— Смотри ты, выдумщик... — протянул Иванов, — логики не лишен.

— Я и в другом вижу логику, — увлеченно продолжал Горелов. — Пока что совершены лишь первые полеты. Дальше они будут усложняться, проводиться чаще. Потребуются кадры. Откуда их будут брать? Ясное дело — из ВВС.

— Тогда у тебя есть все шансы в космонавты попасть, — рассмеялся Семушкин. — Не знаю, был ли еще в авиации случай, чтобы кто-нибудь на реактивном истребителе гонялся за Венерой.

— Вы все шутите, — вздохнул Горелов. — но должна же у каждого из нас быть заветная мечта, своя цель. И она есть. Вот скажите, ведь каждый из вас чего-то очень и очень ждет.

Старший лейтенант Иванов внезапно поморщился, как это бывает с человеком, когда пришла острая боль и ее надо немедленно погасить.

— У меня, например, есть мечта, — промолвил он глухо, — чтобы моя жена от рака не умерла. Для меня это в сто раз важнее всех космических запусков. А она умрет. И никто ее не в состоянии спасти. Десять лет прожили душа в душу, сына на будущий год в школу мечтали повести. А теперь она как свеча тает, одни только глаза светятся...

Он встал с койки и, глядя куда-то в сторону, быстрыми резкими шагами вышел из домика. Печально хлопнула дверь.

— Я пойду. Надо утешить старшого, — вскочил было Семушкин.

— Сиди! — оборвал его Лева Горышин. — Нужна ему сейчас твоя сострадательность, как щуке зонтик. Человек в одиночестве хочет побыть, а ты ему в душу лезешь. Один он скорее успокоится.

Горышин оказался прав. Примерно через четверть часа старший лейтенант возвратился и, как ни в чем не бывало, стал снимать намокшую одежду. Лицо его еще сохраняло следы недавней возбужденности, но он уже прочно взял себя в руки.

— Ну и погодка, — сказал он, присаживаясь у печки и потирая руки. — Печурку на славу растопили... Давайте теперь чаек погоняем.

Большой пестрый термос, разрисованный змеями, появился на столе. Стаканов хватало на всех. Лева Горышин, как заботливый хозяин, отвинтил крышку, разлил всем поровну коричневый и еще совсем горячий чай, насыпал сахар и поставил в центре стола вазу с сухими пирожными. Старший лейтенант Иванов взял в руки опустевший термос, повертел его туда-сюда.

— Эк разрисовал-то его маляр какой-то, — проговорил он с наигранной веселостью, и все поняли, что этой репликой он хочет сгладить впечатление от своей недавней вспышки. — Не мог, бедолага, ничего получше придумать. Хочешь не хочешь, будем сейчас пить чаек с пирожными и этими гадами вприкуску.

Семушкин и Горелов вяло улыбнулись, а Лева Горышин протестующе поднял руку.

— Что вы, товарищ старший лейтенант! Разве так можно о змеях?

— А как же еще о них?

— Нет, я с этим не согласен, — возразил деловито Горышин. — Змея — это умное существо, скажу вам. Я, конечно, исключаю всяких гадюк и медянок, но есть змеи, заслуживающие уважения. Недаром в Индии, да и у нас в Средней Азии, дехкане и почтенные аксакалы некоторых змей священными считают. Вы думаете, я шучу? Самым серьезным образом. Родился и вырос я в Гиссарской долине и тамошнюю жизнь знаю. Например, такая змея, как кобра, во многих местах почитается.

— Это за какие такие заслуги? — недоверчиво покосился на него Иванов.

— А за повадки свои.

— Какие же у змеи повадки? — пожал Иванов плечами. — Коварство да злость.

— Нет, не скажите. Кобра среди змей — что лев среди зверей, но гораздо его благороднее. Она никогда не нападает на свою жертву исподтишка, как гадюка или гремучая змея. Она на бой выходит, словно рыцарь. Раздувает свой капюшон и начинает подниматься. И прямо в глаза вам глядит, если хочет броситься. Мне в детстве мать рассказывала. Была в нашем кишлаке во времена басмаческих банд одинокая старуха. Ее сыновья ушли к красным. Старая эта таджичка умела заклинать змей, и в ее юрте постоянно кобра жила. И вот однажды прискакала банда местного бая. Старую женщину за волосы вытащили из юрты, паранджу сорвали, ноги баю целовать велели. Она была гордой, от сыновей не отреклась и баю в лицо плюнула. Тот маузер выхватил и — наповал. Ускакали басмачи в центр кишлака. В самом богатом доме устроили для бая вечером роскошный плов. Перепились все основательно. Потом раздели и уложили бая на самую лучшую кошму, загасили свет. Ночью бай проснулся от какой-то непонятной тревоги. Почувствовал, будто кто-то тонко свистит рядом и струйка холодная по лицу. Открыл глаза, а над ним голова кобры. «Змея!» — завопил он, но в ту же минуту кобра прыгнула...

— А ты не врешь? — недоверчиво спросил внимательно слушавший весь этот рассказ Семушкин.

— Провалиться на месте! — воскликнул Горышин и совсем по-восточному поднес к груди скрещенные ладони. — Но вы послушайте, что произошло дальше. Пока пьяные басмачи проснулись, зажгли свет и стали выяснять, что и почему, кобру как ветром сдуло. Они даже сначала не поверили, решили, что у бая мираж от выпитого вина, да только видят, что тот уже хрипит и корчится. «Это меня змея той проклятой старухи покарала, — говорит он басмачам. — Сожгите завтра ее змеиное гнездо...» Басмачи решили сделать, как он велел. Прискакали к пустой юрте и стали ее поджигать со всех сторон. Двое подожгли и, отойдя в сторону, любовались, как она огнем занимается, а третий едва огонь успел высечь, почувствовал, что затылок от холода сводит. Обернулся, а кобра уже для прыжка раскачивается. Он на весь кишлак заорал от страха, да было поздно. И опять, пока двое до него добежали, кобры и след простыл. Юрта, конечно, сгорела, басмачи ускакали, наших почуяв. Но старики и до сих пор рассказывают, что долго мимо того места ходить было страшно. Кобра даже пепелище охраняла...

Горышин замолчал и с удовлетворением отметил, что еще никто из летчиков не поднес к губам стакан с чаем.

— Товарищи, нектар остынет, — всполошился он и, звякая ложкой, стал размешивать сахар.

— Так кто же виноват, что уже остыл? — добродушно усмехнулся Иванов. — Не сам ли? Загипнотизировал своим рассказом, что твоя кобра.

Семушкин, первым выпив чай, закрыл поддувало печурки, зевнул...

— Интересно знать: эти самые кобры спят аль нет?

— Разумеется, спят! — убежденно воскликнул Лева,

— Тогда и нам пора на боковую. А то снова в кабины могут усадить...

Они разделись и загасили свет. Взбивая подушку, Иванов пробурчал:

— Ты бы, комсорг, почаще такие байки комсомольцам рассказывал. Успех бы имел.

Горелов подумал, что Иванов попал в самую точку. Дважды Алеша побывал на беседах Горышина с комсомольцами и дважды уносил тягостное чувство. Были эти беседы нудными, вялыми, а теперь этот же самый человек раскрылся перед ним совсем с другой стороны.

— Поспим, что ли! — сказал Иванов.

Слова его прозвучали как приказание, и воцарилась тишина. Алексей закрыл глаза и попытался уснуть. Его товарищи по дежурству быстро смолкли, и комната наполнилась ровным дыханием. А ему не спалось. Он вспоминал Верхневолжск, домик на Огородной с голубыми наличниками, мать. Тревожась, подумал: «Почему от нее так давно нет писем? Может, приболела?» Потом мысли его вернулись к Соболевке, аэродрому и к тем, кто лежал сейчас рядом на соседних койках. Как-то быстро промелькнули эти месяцы, и он, сам в то не веря, стал уже немножко другим. В нем появилось больше сдержанности, уверенности в своих силах. «Все-таки это здорово — водить в небе такую сложную машину! — признался он себе. — И ребята здесь все такие хорошие — и летчики и техники. Никто ни разу не обидел. Если пошутят, то незлобно. Если увидят, что споткнулся, — помогут встать».

И ему захотелось, чтобы у них всегда все было хорошо. Вот лежит рядом старший лейтенант Иванов. Спит или только затаился, думает о жене. Рак, конечно, дело дрянное. Люди изобрели атомную энергию и космические корабли, а болезнь эта как раньше косила их, так и сейчас косит. Но надо как-то утешить старшего лейтенанта. Глядишь, и повеселел бы, и жену свою приободрил. Верить бы в выздоровление ее заставил... «Да ты совсем как горьковский странник Лука, — оборвал самого себя Горелов, но тотчас же самому себе и возразил. — А может, лучше, если от утешения человеку легче?! Вот и Семушкин мрачным ходит. Видно, носит в себе какую-то боль, ни с кем не делясь. Или Лева Горышин. Неплохой парень и летчик стоящий. А с комсомольской работой у него не ладится...»