4

Горелов не спал до рассвета. Лежа на спине, он воспаленными глазами смотрел в давно не беленный потолок.

Почему командир дивизии его не выслушал и не расспросил подробнее? Почему даже не выругал столь же резко, как майора Климова и замполита Жохова? Ведь он, лейтенант Горелов, больше всех виноват, только он мог предотвратить катастрофу — и не сделал этого. Почему он не забил тревогу, узнав о настроении Василия, не пошел к командиру полка или его замполиту? Пусть бы отстранили от полетов Комкова и тот бы надолго с ним из-за этого вмешательства рассорился. Но ведь он остался бы жить. Смеялся бы и рассуждал о полетах, женился на студентке Любаше, допил бы свой боржоми, которым запасся в военторге. Словом, носил бы по земле свою молодость, а потом зрелость и старость еще долгие годы.

А теперь обгорелые его останки унесли санитары. Как же это все так? Почему на него, Горелова, никто не обрушился как на виновника, почему он должен терзаться один?!

Алексей вскочил, зажег свет и заходил по комнате. Ему было тоскливо среди вещей, хранивших на себе прикосновения Комкова, согретых теплом его рук, расставленных в том порядке, в каком он любил. Виски трещали от боли.

— Василий, прости! — прошептал Алеша.

«Нечего сказать, хорошо же ты начал свою летную службу! — казнил он себя. — А в чем, собственно говоря, твоя вина? — возник в его сознании другой, уверенный голос. — Что, собственно, произошло? Твой однополчанин, еще не успевший даже стать тебе другом, доверчиво открыл душу. Он поставил тебя в известность, что не хотел бы летать на истребителях этого типа, что его тянет назад, к МИГам, что на новых машинах он устает и уходит на полеты расслабленным. Ты посоветовал ему отказаться от очередного полета и был им же за это высмеян. Мог ли ты после всего этого, вопреки согласию Василия идти к командиру полка и настаивать, чтобы его исключили из плановой таблицы, доказать, что этот человек, совершенно здоровый физически, не должен лететь? Что бы сказал о тебе тот же майор Климов, замполит Жохов, сам Комков? Они бы посчитали твое заявление наивным и несерьезным. Где же правда? Виноват я или нет?»

За окном серый рассвет. Мелкий неожиданный дождик прибивает тугими брызгами травку, а на обгоревших обломках разбившегося самолета капли дождя как следы. Мрачно молчит аэродром. В штабе полковник Ефимков перечитывает коротенькое донесение на имя командующего:

«В ночь на 7 июля 1961 года во время полетов на отработку перехвата воздушных целей старший лейтенант Комков В. В. с высоты двенадцать тысяч метров передал о появлении тряски в самолете. Через три минуты сообщил, что ему плохо. На этом связь с летчиком прекратилась. Самолет упал на восточной окраине аэродрома и взорвался. Старший летчик Комков В. В. погиб. Причина катастрофы: потеря летчиком сознания. Мною отдан приказ о проведении тщательного расследования».

* * *

Еще не было и семи утра, когда побледневший и осунувшийся лейтенант Горелов остановился возле знакомой ему, обитой кожей двери с дощечкой: «Командир дивизии». Нет, у молодого летчика не дрожали коленки перед предстоящей встречей. Спокойно и уверенно толкнул он дверь.

Незнакомый лейтенант, дежуривший в приемной комдива, вопросительно поглядел на Алексея:

— Я вас слушаю.

— Мне надо видеть командира дивизии.

— Вас он вызывал?

— Нет, но у меня серьезное дело.

— Полковник занят в связи со вчерашним. Вы же знаете.

— Знаю. Я тоже в связи со вчерашним.

Дежурный пожал плечами и скрылся за дверью кабинета. Возвратился он очень скоро, почти тут же, и развел руками.

— Должен вас огорчить. Сказал: «Я в курсе, но принять сейчас не могу».

С низко опущенной головой поплелся Горелов в гостиницу. Что же делать, если полковник Ефимков, знавший его на протяжении двух лет, даже видеть его сейчас не хочет? Значит, слишком велика его вина.

Приближалось время завтрака, но Алеше и думать было противно о еде. Ощущая слабость, поднялся он к себе на третий этаж, не раздеваясь, лег. С фотографии, стоящей на столе, на него укоризненно глядел военный летчик со шпалой в петлицах и, казалось, говорил: «Не уберег. Как же ты это? А?»

— Да не мог же я. Честное слово, ничего больше не мог сделать, — прошептал Алексей, чувствуя звон в висках и сухость во рту.

Как он заснул — не смог бы сказать. Видимо, сон был хрупок, как и у всякого возбужденного человека. Гулких шагов по коридору Алеша не услыхал. Но когда еле-еле скрипнула дверь, вскочил и замер от удивления. Чуть пригибаясь в дверях, в комнату вошел полковник Ефимков. Снял с головы фуражку, обнажив на лбу дорожку бисерного пота, глазами поискал на столе место, куда бы ее положить. Мохнатые, с проседью брови его сомкнулись над переносицей, отчего озабоченность на загорелом лице комдива проступила еще больше. Подвинув к себе стул, Ефимков сел.

— Ну, здравствуй, — спокойно произнес он, оглядывая Горелова. — Чего ж это ты на кровать в брюках да еще обутым взгромоздился? Я, кажется, не этому тебя обучал. Конец света, что ли, пришел?

— Кошки на сердце скребут, товарищ полковник.

— Кошек гони, — мрачно изрек Кузьма Петрович, — конца света тоже не предвижу. А ну-ка, дай лоб. Что-то ты мне не нравишься, парняга. — Он положил тяжелую ладонь на лоб лейтенанту, потом потрогал его щеки. — Так и есть. Градусов тридцать девять, не меньше. Небось южную лихорадку подцепил, да и нервишки сдали. Врача к тебе пришлю, чтобы все на уровне было. Ну а теперь рассказывай, зачем ко мне в кабинет ломился?

Горелов сел на койку и откровенно поведал комдиву о своих мучениях. Ефимков невесело покачал головой.

— Полагается в авиации по закону, установленному самой жизнью: если чувствуешь, что не готов к полету, заяви об этом и от полета откажись. Если знаешь, что твой товарищ не готов к полету, тоже скажи об этом командиру.

— А я вот не сказал, — признался Горелов.

— Юридически к тебе нельзя предъявить никаких претензий. А вот с точки зрения человеческой совести...

— Надо меня судить, — перебил комдива Алеша, но полковник, поморщившись, мотнул головой.

— Надо бы, конечно, — сказал он спокойно, — если бы ты промолчал.

— А разве я не промолчал? — горько воскликнул Алеша. — Разве я сказал о своих сомнениях командиру полка, вам или врачу?..

— Чудачок, — усмехнулся Ефимков и зачем-то потрогал усы. — Врач немедленно бы подтвердил, что Комков физически здоров и нет никаких оснований не допускать его к ночному полету. Вот ведь фабула-то какая! — Полковник побарабанил пальцами по коленке, потом, помолчав немного, спросил: — Так, говоришь, он и стихи тебе читал?

— Читал, товарищ полковник.

— Какие же?

— «Земля нас награждала орденами, а небо награждало сединой».

— Неважнецкий симптом. — Ефимков достал из кармана старомодную трубку, с искусно вырезанным чертом, набил ее и, не раскуривая, отвел влево руку. — Если летчик выходит на полеты, как тореадор на корриду, его нельзя и близко к боевой машине допускать. Жаль только, прибора такого нет, чтобы определять неуверенность.

— Мне он дал в руки такой прибор, — быстро возразил Алексей, — свою откровенность.

— Хрупкий прибор, — хмыкнул Ефимков, — и не всегда верный.

— Почему же?

-— Да потому, что я тоже иной раз в кабину усталым сажусь. Только я себя в этих случаях переламываю и никому об этом ни гугу. Но попытался бы кто-нибудь отстранить меня от полета! Вот, брат, какая она штука, жизнь... тонкая!

— Значит, я все-таки виноват...

— Чудак, — покачал головой Ефимков, — сказано, чудак, чудак и есть. Существуют такие ситуации, которые не только законам, но даже собственной совести — более тонкому инструменту — не подсудны. Дай-ка лучше огонька.

Откинувшись на спинку стула, комдив выпустил в низкий потолок тонкую струю дыма.

— Вам теперь плохо, товарищ полковник, — сочувственно промолвил Горелов, — только дивизию приняли — и катастрофа... могут и выговор.

— Выговора посыплются, — подтвердил комдив, — за этим дело не станет. Да что — выговора. В них разве дело? Человека нет. Понимаешь, Горелов, — человека. А что такое человек? — спросил он разгоряченно. — Что может быть выше и сложнее? Мы придумали истребители, летающие на сверхзвуковых скоростях, кибернетику, в космос забрались. Но какой Главный конструктор в состоянии изобрести человека? Полковник снова сел, покосился на застеленную кровать Комкова. — На фронте у нас традиция была: если летчик не возвращался из боевого вылета, никто на застеленную кровать не ложился. Пусть и его койка так постоит.

— Хорошо, — шепотом откликнулся Алеша.

Ефимков вздохнул:

— Каково его матери... Ей за пятьдесят. Для слабого материнского сердца такое известие... сам понимаешь... — Докурив в молчании трубку, полковник встал, с хрустом разминая спину, прошелся по комнате. — Вот ведь, черт. Тебя-то я выслушал, а о своем деле позабыл. Я же к тебе тоже пришел по делу.

— По де-лу? — удивился Горелов.

Ефимков ласково потрепал его по плечу:

— Вот что, Алеша. По училищу знаю тебя как способного художника. Здесь у нас этого сделать некому. Ты видел Василия Комкова. Ты получишь его увеличенные фотографии. Комков был честным человеком. Погиб как солдат. При расследовании катастрофы выяснилось, что он до самой последней секунды за машину боролся. Даже в полусознательном состоянии. О катастрофе и не думал. Так ты вот что. Должен срочно большой портрет его написать. Я сейчас к тебе врача пришлю, пусть он тебя микстурами заморит, а потом за дело. Кисти и все прочее тебе из клуба доставят. Сможешь до вечера сотворить?

— Смогу, товарищ полковник.

— Вот и спасибо. Мы этот портрет над его гробом повесим. Через час на самолете мать его к нам ожидается.

* * *

До самого обеда просидел Алеша над мольбертом, воскрешая по памяти и фотоснимкам простое, бесхитростное лицо лейтенанта Комкова с мечтательными глазами и рыжим, густым чубом. На душе было тоскливо. Он зябко ежился — то ли от малярии, то ли от всего перечувствованного. И возможно, поэтому Василий получился на портрете более грустным, чем был в короткой своей жизни. Алеша нарисовал Комкова в расстегнутой летней курточке, именно таким, каким он ушел из этой комнаты в свой последний полет. Посыльный по штабу принес в котелках обед, но Горелов только супу похлебал немного да пол-ломтика хлеба съел, запив его боржомом.

Зашел замполит Жохов, неторопливо, то приближаясь, то удаляясь, всматривался в портрет, одобрительно сказал:

— Как живой получается.

Алеша кивнул головой.

— Ну и хорошо.

После ухода замполита Алеша нарисовал над головой погибшего легкие облака, нежно тронутые солнцем, и, как ему показалось, выражение печали в глазах Комкова смягчилось.

Под вечер портрет был вывешен в прохладном и длинном вестибюле гарнизонного Дома офицеров. Его поместили на стене, между двумя знаменами, приспущенными над красной крышкой гроба. Алеша отстоял свою очередь в карауле. Видел он седую плачущую женщину, старавшуюся из последних сил сдерживать рыдания. И еще одна скорбная фигура в черном была рядом... Молоденькая девушка с бледным продолговатым лицом. И он понял, что это о ней так ласково говорил ему, уходя в свой последний полет, Василий.

Медные трубы духового оркестра, игравшего в зрительном зале, наводили грусть, и Алеша потихоньку ушел.

* * *

— Лейтенант Горелов, — объявил майор Климов на предварительной подготовке. — Сегодня пойдете на перехват воздушной цели ночью в простых метеорологических условиях.

Три десятка по-разному подстриженных голов одновременно обернулись к Алеше, сидевшему на задней скамье. В распахнутые окна учебного класса вливалось южное утреннее солнце. В руках у сосредоточенного, умевшего всегда с шиком носить армейскую форму майора Климова была тонкая и длинная, как бильярдный кий, указка.

— К полету готовы?

— Так точно, товарищ майор.

Горелов чувствует на себе подбадривающие взгляды однополчан и понимает, в чем дело. По сравнению с другими молодыми летчиками комдив дал ему очень сжатую программу ввода в боевой строй. Осторожный и уравновешенный майор Климов попытался было запротестовать. После катастрофы он стал заметно перестраховываться и не перегружал молодых летчиков сложными заданиями.

— Может, подождем с Гореловым? — осторожно спросил он у комдива.

Но полковник бурно обрушился на Климова:

— Горелов в нашей части уже не новичок. Мне истребители, которые кислое молоко возят, не нужны. Смелость, настойчивость, разумный риск. Только при этом рождается настоящий воздушный боец... да и авиационный командир тоже, — уколол он Климова, но тотчас же подсластил пилюлю: — Это я не о вас, майор. Мне сейчас случай из собственной практики вспомнился. Прислали к нам как-то в авиаучилище из одной дружественной страны группу молодых людей для обучения. А надо сказать, страна эта хоть и маленькая по территории, но люди в ней настоящие. Приказал я по всем нашим авиационным канонам пропустить их через медкомиссию. Оказалось, что у троих зрение ниже среднего, а двое так вообще книжный текст только с очками читают. Что прикажете делать? Сообщили по всем правилам через МИД, что обучение командированных в Советский Союз молодых офицеров дело рисковое в связи с такой-то и такой-то причиной. Изложили все аккуратно, как положено в дипломатической переписке. И вдруг депеша из этой страны. Знаете, как премьер их ответил: «Если по земле ходят и не разбиваются, смогут и летать, не разбиваясь. Революция требует, чтобы они стали летчиками». И что же вы думаете? Стали-таки летчиками. Стали. Летают сейчас на МИГах. А вы говорите, с Гореловым воздержаться...

Присутствовавшие при этом разговоре офицеры заулыбались, а майор Климов только головой покачал.

— Ну, товарищ командир, вы всегда под корешок рубанете, когда и не ждешь. Включаю Горелова в плановую таблицу.

И вот теперь, под одобрительные реплики летчиков, майор Климов ставил перед Алешей сложную для него задачу. Это был первый в его жизни ночной перехват. Горелов волновался. Он до самых мельчайших деталей продумал задание, повторил расположение всех наземных ориентиров, какие только могли понадобиться, более часа просидел в тесной кабине, репетируя предстоящие действия — от взлета и до самой посадки. Словом, когда в сумеречный вечер он появился у подготовленного к взлету истребителя, вся динамика полета была для него предельно ясна. Приняв рапорт от техника и тщательно осмотрев машину, Алексей поднялся по лестнице-стремянке в кабину.

Кто не видел кабины современного реактивного истребителя, вооруженного ракетными подвесками, тот удивился бы: как может размещаться в ней человек, затянутый в тяжелый высотный костюм, увенчанный неуклюжим гермошлемом, делающим его похожим то ли на водолаза, то ли на древнего рыцаря? Но человек не только помещался на узком пилотском сиденье, а еще подстегивал парашютные лямки, соединял себя шнуром с радиосетью, чтобы вести переговоры с Землей. Окруженный десятками сложных приборов, он должен был безошибочно с ними работать, ни на секунду не забывая, для чего предназначена каждая кнопка, каждый рычаг и тумблер. А это тоже требовало экономных, расчетливых движений.

Горелов давно научился действовать в узком пространстве пилотской кабины, и ее теснота его не тяготила. Все-таки как-никак, а уже около года летал он на самолетах нового типа.

...Ночь опустилась на аэродром, было безветренно, и звездное небо ярко горело над Соболевкой. Металлический корпус истребителя сохранял дневное тепло. Тонкий запах нитролака и металла наполнял кабину. Горелов проверил все агрегаты, доложил по радио о готовности. Стрелка, отмерявшая секунды, бежала по циферблату быстро, и ему показалось, будто команда «выруливать» прозвучала раньше положенного времени. На малых оборотах, слегка подпрыгивая, вытащил белый истребитель свое тяжелое тело на ровную бетонку и уже оттуда, по команде: «Старт-143», вам взлет», рванулся вперед, мгновенно набрав необходимую скорость.

Метнулись назад две ровные строчки ограничительных огней, темный купол неба навис над фонарем кабины. Алеша потянул на себя ручку управления, и широкий, как труба, нос истребителя вздыбился, становясь в крутой угол набора высоты. Коротких стреловидных плоскостей он сейчас не видел: они оставались за его спиной. Алеша невольно вспомнил Комкова, называвшего этот тип истребителя трубой. Действительно, машина, обладавшая огромной скоростью, чем-то напоминала трубу. Будто выпущенная из гигантского лука стрела, вспарывая небо, мчалась она ввысь.

Горелов очень скоро набрал заданную высоту и не успел еще перевести машину в горизонтальное положение, как с командного пункта штурман приказал:

— «Старт-143», цель выше. Курс прежний.

Движение рулей — и большая стрелка описала на высотомере круг. Настали для молодого летчика секунды, когда наводящие команды посыпались одна за другой. В эту ночь перехваты учебных целей выполняли и другие летчики дивизии, и Горелов, связанный с командным пунктом радиоканалом, чутко ловил свои позывные. По этому каналу он получал приказания, докладывал об их исполнении. Эфир кипел пестрыми, малопонятными для непосвященных фразами.

«Вам курс триста тридцать, высота одиннадцать» — это командовали ему. «Высота заданная» — это уже сообщал он. И снова ему: «Цель на встречных, приготовиться к развороту влево». Потом он: «Разворот выполнен». И опять ему: «Цель справа, включите высокое».

Двадцатый век освободил летчика-истребителя от необходимости напрягать зрение, чтобы з ночных условиях увидеть цель при сближении и маневрировать перед атакой. Всю эту сложную работу теперь выполняет всевидящий радиолокационный прицел, и в кабине реактивного истребителя летчик, преследующий противника, больше похож на инженера, склонившегося над прибором, чтобы произвести опыт, чем на бойца.

Чуть ссутулившись, следил Алексей за пульсирующими метками на матовом экране, маневрируя в воздухе, загонял их в пространство, которое именуется на прицеле «лузой захвата». А когда верхняя и нижняя метки совпали, нажал на кнопку и радостно воскликнул: «Захват произвел!» Две метки на экране пропали, и вместо них появилась одна новая. Летчики ласково именовали ее в обиходе «птичкой». Теперь «противник» находился в центре сетки прицела. Еще небольшой маневр, и Горелов торжествующе передал:

— Цель атакована.

— Молодец! Возвращайтесь! — сказала ему Земля.

Он увидел, как резко отвалил вниз самолет-цель, исчерпавший полностью свою миссию в этом ночном полете. Горелов хотел переключить радиостанцию на второй канал, связывающий его не с командным пунктом, а со стартом, но вдруг впереди, повыше себя, заметил еще один синий бортовой огонек. Охваченный небывалым азартом от радости, что первая ночная атака увенчалась успехом, он запросил КП.

— Снова вижу цель. На этот раз визуально. Разрешите повторить атаку?

С командного пункта не сразу дошел до него неуверенный голос:

— Если видите, повторите.

Горелов увеличил обороты турбины и потянул ручку на себя. Снова истребитель полез вверх. Зеленый огонь, подрагивая, манил к себе. Кажется, он вот-вот импульсами забьется в прицеле, и тогда можно будет еще раз передать на Землю: «Закончил вторую атаку». Но прошли две минуты, три, а метки на экране не появлялись. «Что за чертовщина?» — подумал Алеша. Все так же дразня Горелова, цель не приближалась и не удалялась. «Подожди, я сейчас тебя все-таки возьму, — упрямо подумал Алексей. — Быть не может, чтобы не взял на таком сильном перехватчике». Он еще круче задрал нос истребителя и неприятно похолодел от того, что машину, всю, от стабилизатора до капота, охватила мелкая дрожь. Глянул на доску приборов — стрелка давно уже перешагнула предельную высоту. В ту же минуту прозвучал строгий окрик Земли:

— «Старт-143», немедленно снижайтесь!

А зеленый бортовой огонь неизвестного самолета все манил и манил. Казалось, набери еще с полтысячи метров, и тогда он никуда не уйдет.

— Разрешите еще пятьсот метров набор? — запросил Алеша.

— Запрещаю, — донеслось с командного пункта.

— Вас понял, — сообщил на Землю Горелов и, опустив нос самолета, стал снижаться.

Через несколько минут он по всем правилам сел. Подбежал техник самолета и лаконично спросил, будут ли замечания.