Бешеный шарик

По результатам народного волеизъявления, Эшенленд лишился южных земель. Люди, населяющие юг, больше не считались эшенлендцами. Все до одного, южане надеялись стать частью нового мира. Однако, еще в процессе первых переговоров с Фейтом, Паундспот заявил, что ему нужны южные земли Эшенленда. О населении юга речь не шла.

Милкиуэст был достаточно опытным политиком и уловил тонкий момент, когда на фоне смятения эшенлендцев он мог набрать внушительные очки в свою пользу. По масштабу личности Милкиуэст не уступал самому Фейту, но ему не хватало харизмы и выразительной внешности. При этом люди чувствовали силу его слова. С каждым годом среди эшенлендцев становилось все больше скрытых приверженцев националистической идеи.

Используя классическую схему, Милкиуэст, с помощью подконтрольных его политической силе независимых СМИ, навел мощные мосты влияния «Могучего Эшенленда» на самих эшенлендцев. Легче всего заманивать массы людей в те времена, когда сознанием каждого владеет растерянность и тревога. Засеяв эту благодатную почву зернами страха и агрессии, можно добыть токсичный урожай и использовать его как оружие, поражающее любого противника.

«Политика Фейта в самом скором времени приведет к краху Эшенленда! Следуя по сладкому манку Союза, он без сожаления раздает плодородные земли нашего государства жадным до чужого богатства технократам, лишая людей на дальнейшую перспективу! Жители юга – это мы с вами. Что он с нами сделал? Посмотрите правде в глаза – нас продали за бесценок! И это только начало! Наши земли будут расползаться под влияние чуждых нам государств. Недалек тот час, когда Эшенленд останется всего лишь названием государства, которого больше нет. Мы станем промежутком истории с унизительным концом! Поднимайтесь, эшенлендцы! Настало время отстаивать себя и свое государство! Мы и есть Эшенденд! Мы не позволим себя уничтожить! Все на митинг! Либо победа, либо смерть!», – призывал Милкиуэст из листовок и трансляторов.

Весомая часть эшенлендцев услышала послание Милкиуэста. Все еще сохраняющие огонь в своих сердцах жители Обелиска сходились на митинг со всех районов столицы, призывая следовать за собой и жителей окрестных поселений. Жаркие речи представителей «Могучего Эшенленда» находили желанный отклик в толпе. Вопрос, перед которым стояло государство, и в самом деле был злободневным. Никто не знал, чего еще можно лишиться в будущем. Страх неизвестности сработал безотказно. Милкиуэст укреплял свои позиции.

Люди генетически тосковали по мятежу. Вливаясь в атмосферу протеста, каждый эшенлендец вносил свою лепту в канву революционной романтики. Они почувствовали прелесть борьбы и личного несогласия. Митинг растянулся на долгие недели. Новые символы и моральные ориентиры стали великолепной приманкой для юных искателей правды. Те, кто постарше, наверстывали упущенную в своей молодости возможность, выкрикнуть властной системе: «Я против!».

Осознавая свое положение, Фейт затаился в своем кабинете. Президент не препятствовал протестам и не давал своих комментариев по поводу сложившейся обстановки. Ситуация требовала осторожности и предельной концентрации. Милкиуэст ждал момента, когда Фейт допустит роковую ошибку. Фейт вероятность ошибки со своей стороны не рассматривал. За ним оставалась уникальная возможность все исправить. И Фейт грамотно распорядился даром, настигшим его свыше.

Все чаще и подолгу Фейт исчезал туда, куда другим не было доступа. Ему удалось найти спасительную тропку, пройдя которую он смог избежать страшной участи в пучине зыбучих песков. Потребовалось немало времени, чтобы он понял – идя по бесконечному пути, он стремится максимально приблизиться к истине. Чем ближе казалась истина, тем дальше виднелся его Эшенленд.

Ни кризис, ни потери, ни мятеж не могли искоренить в душах эшенлендцев праведную веру в бога. Они чтили устав церкви и не пропускали священную службу. В конце воскресной проповеди Верховный Святитель обратился к народу. Он был, как никогда, воодушевлен. Убедительности его словам придавала, кажущаяся справедливой, агрессия, идущая из глубины его освященной души.

«Братья и сестры, мы вновь оказались в прочных тисках смуты! Благодаря божественному покровительству и нечеловеческим усилиям президента нашего – многоуважаемого господина Фейта, Эшенленд все годы общемировой смуты оставался островком свободы и благополучия. Слишком много внимания уделял каждый из нас угрозам извне, пропустив опасность у нашего же порога. Мы не смогли уберечь райский плод, дарованный нам нашей землей. В нем образовалась губительная червоточина. Но злу не завоевать наши души! Господь накажет виновников, разгромивших наш райский сад! Те, кто причастен к нашей беде, будут покидать наши ряды один за другим в следующие сорок дней! Их уход будет мучителен, но справедлив! Я взываю вас к вере в Единого нашего Бога и в великое наше Государство!».

На шестой день пророчество Верховного Святителя воплотилось в жизнь. Растерзанное тело Милкиуэста было найдено в вольере молодой гориллы обезумевшим от ужаса сторожем зоопарка. Тайна гибели политика была раскрыта сразу же. Нашлись свидетели, которые утверждали, что Милкиуэст имел извращенные сексуальные наклонности, а горилла была центральным объектом его низменной похоти. Ближайшие соратники Милкиуэста – Дроп и Бабл, так же ушли из жизни при весьма странных обстоятельствах. Во время очередного ланча, на ресторан, в котором встретились Дроп и Бабл, упала стрела строительного крана. В один миг погибли двенадцать человек и движущая сила партии «Могучий Эшенленд». Оставшиеся в живых представители оппозиции не представляли для Фейта и правительства никакой угрозы. Они не ушли в подполье. Они перестали быть оппозиционерами. Эшенлендцы осознали, к какому опасному заблуждению их подводила «шайка подлых грешников», принося в очередной раз моральную присягу на верность президенту Фейту.

4

Жители Юга пытались разобраться в своем новом статусе. Былые порядки утратили свою силу, новые не спешили заявить о себе. Подвешенное положение сохранялось шесть недель. Все это время спокойствие обходило стороной все до одного поселения. Южане перестали соответствовать укоренившемуся стереотипу теплых и радушных людей. Все расставило на свои места специальное послание глав Союза, которое по рассылке каждые 2 часа звучало в каждом доме.

«Вольным людям дарована вечность. Союз предоставляет свободу жителям Юга. Возрадуйтесь и следуйте своим потребностям!

Земли, на которых несколько поколений стоят ваши дома, больше не могут оставаться вашим надежным убежищем. Планета нуждается в разработке богатейших месторождений Юга. Все богатство земли находится под нашими ногами. Этот регион превратится в оазис новой жизни и фантастических мультивозможностей! Добытые недра станут нашим общечеловеческим достоянием уже завтра! Чтобы идти вперед мы не должны оглядываться назад. Чтобы иметь блага, нужно забыть о сожалении. Чем раньше вы освободите дома, которые уже не ваши, тем ближе станет наша общая победа! В противном случае, войска очистят территорию, согласно регламенту, во имя общего блага и свобод каждого без исключения жителя Земли.

Вы свободны в своем выборе: вернуться к истокам и строить свое будущее в Эшенленде. Мы поддержим ваше возвращение на родину. Творите прекрасное будущее в месте, где вам было хорошо в прошлом!».

Реакция южан была неоднозначна. Большинство из них не отнеслись к правительственному посланию всерьез. Некоторых прельстила перспектива фантастических мультивозможностей, о которых говорилось в официальном тексте. Меньшинство занимало враждебную позицию. Всех их объединяло общее решение остаться в родных поселениях и наблюдать за неминуемыми переменами с удобных позиций.

Паундспот предусматривал такой вариант развития сложившейся ситуации. На этот случай им и его правительством был подготовлен специальный регламент, о котором заранее оповестили войска. За считанные дни поселения Юга были стерты с лица земли, а люди – выдворены за границы Союза. Паундспот торжествовал. Очередная победа подкосила его угасающее здоровье. На некоторое время он решил затаиться в тени мировой политической арены, предоставив возможность естественного развития спровоцированных им событий.

Дипломатично изгнанные из своей земли, южане двинулись в Эшенленд. Все до одного, они были воодушевлены и обнадеживали себя мыслями о новом доме и другой жизни. Вопреки их опасениям, новая власть предоставила им возможность забрать с собой все самое ценное, нажитое в прежние времена. Караваны автомобилей были загружены как любопытными предметами, так и банальными вещицами. Под грузом пережитых лет на Юге Эшенленда, машины серьезно проседали и почти царапали свое металлическое брюхо о дорогу. У границы между Союзом и Эшенлендом движение было парализовано.

Южане не знали, что на территории Эшенленда действует блокада, а границы их страны с остальными государствами закрыты на неопределенное время. Южан остановили суровые пограничники Союза.

«Закон действует на всех граждан Эшенленда», – холодно произнес в рупор главный пограничник, – «Незнание закона не является основанием для самозащиты».

Южане не понимали, чего от них хотят.

«Мы требуем от вас цивилизованного перехода границы. В порядке исключения вы будете пропущены без промедления. Ваши автомобили останутся здесь. Переправка через границу транспортных средств запрещена».

За спиной главного пограничника стояли около сотни его подчиненных, а за ними – около тысячи военных. Сопротивление таким силам приравнивалось к сумасшествию. Люди оставляли в чужой стране все, что им всегда принадлежало, забрав с собой лишь то, что они могли унести на себе. Переход границы был первым и одним из самых трагичных эпизодов в их жизни. Они шли молча, низко склонив головы, чтобы никто из их близких не увидел, как плохо им было в тот момент.

Ближайшим к границе городом был Обелиск. Столица открывала для бывших провинциалов новые возможности. Глубокой ночью они двигались на яркое сияние, нависавшее над Обелиском.

5

Утомленные и обезображенные нелегкой дорогой, южане подступали к Обелиску, вяло озвучивая друг другу собственные справедливые надежды. Сияние столицы казалось сакральным, спасительным указателем в неизвестность. Высотки окраины, словно охранительные стены огромного города, внушали трепет и восхищение. Вне всякого сомнения, Обелиск мог приютить всех изгнанных из Юга и предоставить каждому из них возможность устроить свою новую жизнь.

Многотысячная толпа людей, собравшихся у границ Обелиска, на первый взгляд, подтверждала уверенность южан в том, что на родине их ждут. Подойдя ближе, юноша, который большую часть своей жизни не расставался со своим стареньким биноклем, отчетливо увидел, что их встречают не с пустыми руками. Жители Обелиска были вооружены импровизированной смертоносной амуницией. Их лица не иллюстрировали некогда фирменное эшенлендское дружелюбие.

Южане не знали, что коренные изменения в государстве коснулись остальных эшенлендцев не менее, чем их самих. За считанные недели люди столкнулись с нуждой и лишением некоторых личных прав. Возвращение южан в Обелиск либо другие поселения провоцировало острую конкуренцию за кусок хлеба и место под переменчивым солнцем. Об этом регулярно поступали пугающие оповещения. К встрече с южанами люди готовились решительно. Грамотными методами в них пробудили агрессию и дали официальное разрешение воспользоваться ненавистью.

«Стойте!», – срывая голос, крикнул юноша, – «Они не собираются подпускать нас к городу! У них тонна оружия!». Его слова, словно волну, подхватили остальные. Состояние общей фрустрации нависло над южанами. Люди остановились. Вместе с ними остановилось позитивное движение жизни.

Тревожную тишину нарушил «Здоровяк Бяж». Он был негласным лидером передвижения южан в тесных пределах Эшенленда. Его смелость и горячее сердце подкупали людей, доверивших ему самих себя. «Здоровяк Бяж» был широко известен по всему Югу, как самый справедливый и разумный третейский судья. Он разрешил всего 8 дел, но в те времена конфликты во всем Эшенленде считались большой редкостью.

Багровея от ярости, вызванной изнурительной дорогой и горьким разочарованием в конце пути, «Здоровяк Бяж» ревел животным голосом:

«Они не вправе! Мы равноправные граждане Эшенленда! Прем на них! Нам, как и им, нечего терять! За мной!».

Не мешкая, «Здоровяк Бяж» рванул вперед. За ним решительно побежали все мужчины, многие из которых забыли о своем преклонном возрасте, еще не научившиеся постоять за себя юноши, мальчишки-сорвиголовы и молодые девушки, чья отвага поражала даже их самих.

Приближаясь к месту схватки, они слышали злобные выкрики, унижающие их достоинство. Жители Обелиска демонстрировали непоколебимую уверенность в собственном превосходстве. Их руки были заняты увесистыми предметами, предназначенными для убийства противника: самодельные биты с гвоздями, куски арматуры, ножи, переделанное огнестрельное оружие, пневматические пистолеты. Отдельные личности захватили с собой мощные электрошокеры. Одинокие домохозяйки предпочли бороться с противником, орудуя топориками для отбивных.

«Назад, паскуды!», – единодушно кричали эшенлендцы из Обелиска. Вслед за выкриками в сторону южан полетели камни, один из которых попал в цель, выбив глаз девятилетнему сорвиголове. Мальчик рухнул навзничь, не подавая признаков жизни. В тот момент ни у кого не было возможности прийти ему на помощь. Ни у кого не возникло даже мысли об этом. Никто так и не узнал, от чего погиб сорвиголова: от камня или сотни ног, истоптавших его пухлое тельце.

Силы были неравны. Обе стороны знали об этом. Официальные и бывшие эшенлендцы полностью отдавались борьбе, забывая в те жуткие моменты самих себя. Они были обильно забрызганы чужой кровью, слюной, выделениями из носа, в редких случаях на людей попадали крохотные капельки чужих слез, которые принимали за пот.

Из безоружных людей толпа жестоко выбивала жизнь. Обезображенных тел становилось все больше и больше. Схватка переросла в животные терзания. Из яростных клубков борьбы вылетали зубы, волосы, куски мяса и мозги. Крики превратились в истошный рев. Никто не желал останавливаться.

Сами для себя, эшенлендцы стали открытием. Их жажда к насилию и изощренные умения причинять вред себе подобным относились к ранее сокрытой от них информации. Пробужденная тяга к группкам таких же садистов, вызывала желание изведать границы дозволенной жестокости, а затем, по возможности, стереть их раз и навсегда. Стариков и детей они воспринимали как неинтересную добычу. При этом ни старики, ни дети не оставались в живых после встречи с ними. Девушек терзали и насиловали. Для мужчин устраивали любые пытки, на которые был способен их коллективный разум.

На рассвете стало ясно, что убивать больше было некого. Эшенлендцы не спешили униматься. Их программа переключилась на истребление друг друга. Плечом к плечу уничтожавшие южан, они стали действовать на опережение и нападать, не позволив своей жертве прийти в себя. Жестокое побоище у Обелиска удалось остановить военизированным отрядом, который стоял на рубеже города, выполняя приказ следить за ночными событиями, не вмешиваясь до тех пор, пока им не поступит соответствующее распоряжение.

Нежное васильковое поле у Обелиска превратилось в пейзаж ада. Останки людей перемешались в страшную желеобразную массу. Над ними уже кружили стаи ворон, высматривая лакомую добычу. Рассвет на редкость для той местности осветил землю багровым сиянием.

6

– Ты многое пропустила. – вяло, но с довольным голосом обратился к матери юный Темптон. – Никогда не видел ничего подобного. Мы в буквальном смысле искупались в крови и топтались по грудам человеческого мяса. Это совсем не страшно, ма. Папа и вовсе вошел во вкус, так мы потеряли друг друга. Мы встретились уже по пути домой.

Они с отцом покинули поле под Обелиском одними из первых. Ни отец, ни сын не могли похвастаться победоносными схватками и отвоеванными трофеями, но факт одного лишь их присутствия в эпицентре исторического момента, позволял им представлять себя на недоступной ранее высоте.

– Я не могла оставить Уинстона. – холодно ответила мать.

– Считаю унизительным прикрывать свое малодушие Уинстоном. – Тысячи матерей брали в охапку своих детей, клали им в руки камни или дубинки, и шли в бой. Те, у кого были совсем малыши, стояли у тылов и поддерживали своих.

– Он слаб. С ним и вправду стоило остаться дома. – вмешался отец.

– А я и вправду проявила малодушие. – вмешалась мать.

– Уинстон создает сплошь неприятные хлопоты. – подвел итог сын.

– Будь Уинстон взрослее и крепче, я все равно осталась бы дома. Это была кровавая ночь. Торжество зла. Падение человека. И мне искренне жаль, что вы причастны ко всему этому.

У матери не оставалось сил смотреть сыну в лицо. Она с ужасом осознала, что, за все те годы, которые она посвятила своему первенцу, ей не удалось выявить самые мрачные и пугающие стороны его натуры и вовремя остановить их развитие. Поступок мужа не стал для нее открытием. Темптон-старший был для жены открытой и с некоторых пор неинтересной книгой. Вне всякого сомнения, он не принимал активного участия в битве под Обелиском, а спрятался в ближайшем темном местечке. Она была спокойна и чувствовала парадоксальную гордость за супруга, ведь тот, пусть и со страху, но не испачкал руки и всего себя полностью чужой невинной кровью.

Тихо подкравшись к младшему сыну, мирно спящему в своей кроватке, она надолго застыла на месте, с любовью глядя на худенькое и бледненькое тельце больного малыша. «Если ты станешь таким же, как и все они, лучше тихо умри сейчас и не пытай мое сердце», – мысленно обратилась к собственному ребенку самая милосердная из Темптонов.

Тем временем, отец и сын Темптоны вели оживленный разговор, суливший им немалую выгоду в будущем.

– На поле должны остаться ценности! – живо говорил отец, – Не многие рискнут рыться в зловонных кучах ради жалкой груды безделушек. А мы рискнем! И найдем не только безделушки! Таким способом мы сможем обогатиться! Да, дело грязное, с какой стороны не посмотри, но нас заставляет нужда, а у этих вещей уже нет хозяев. С точки зрения нынешних условностей, это честный заработок.

– Как мы это сделаем?

– Возьмем коляску Уинстона и одолжим на ночь коляску Порков. Они достойно боролись всей семьей и на восстановление им понадобиться несколько дней. Пропажу коляски они не заметят, даю гарантию. Отправимся на поиски глубокой ночью, чтобы мать не знала, да и лишние свидетели нам явно не нужны. Найденные вещи будем бросать в мешки, а мешки – компактно укладывать в коляски. Если потребуется, мы вернемся на поле и продолжим поиски. Будем заниматься этим, пока есть возможность.

7

Фейт вынужденно констатировал, что яркое путешествие по бесконечной пустыне маниакально преследовало его. При любых обстоятельствах, он неизменно проваливался в беспамятство, теряя в эти минуты и даже часы контроль над текущей ситуацией. Спутанные мысли мешали ему действовать, лишали отдыха, не впускали в его сознание покой. Бесконечный путь к истине изнурял его дух, но он не мог остановиться. Упав ниц перед сложившимися обстоятельствами, он решил побороть несносную муку самым обычным образом. Он начал пить.

Дни и ночи президент находился в своем кабинете. Многие могли бы наивно подумать, что он пытается спасти Эшенленд, не жалея себя. А президент просто вливал в себя все элитное спиртное, которое скопил за годы своего успеха. Он никого к себе не подпускал. Он не хотел, чтобы его видели, о нем думали, к нему обращались, от него чего-то ждали. Его логово долго оставалось закрытым от внешнего мира. Все указания и распоряжения давались по сети. Сильверстейн был великолепным исполнителем, беспрекословно следуя всем инструкциям. Парламент оставался парализованным еще с момента распада «Могучего Эшенленда» и не представлял угрозы.

Никто и понятия не имел, что некогда писаный красавчик, мечта многих женщин, теперь Фейт напоминал непримечательного, зловонного пьянчугу с уродующей его лицо, короткой и неопрятной бородой и растрепанной одеждой. Стоило ему уйти в легкое забытье, как слух начинали резать фразы, которые он силился забыть:

«Юг поддерживает молодого президента!»

«Господин Фейт, большинство голосов за вас отдали жители Юга. Самый большой регион на нашей стороне! Мы победили!»

«Дорогие друзья! Для меня большая честь находиться перед вами! Ваша поддержка – это гарантия того, что вместе мы воссоздадим наше государство! Превратим пустошь в рай! Возродимся из пепла! Вы забудете о нужде и лишениях! Плечом к плечу, мы преодолеем невзгоды и в самом ближайшем будущем станем гордыми представителями нашей прекрасной страны! С нами мир!»

«Чёрт с вами!», – злобно буркнул Фейт.

Ему постоянно приходила свежая информация о последствиях битвы под Обелиском. Прочти он внимательно сообщения от верного Сильверстейна, в которых крылся крик о помощи, Фейт включился бы в дело с полной самоотдачей и вернул себе себя прежнего. Но Фейт доверил все человеку, который имел самые скромные понятия, как действовать дальше.

«Пока остальной мир утопал в вязкой смуте, Эшенленд оставался островом свободы, где каждый человек имел права, несоизмеримо большие, чем у жителей других держав. Никто не думал, что настанет тот день, когда наши права и свободы будут поруганы. Это случилось. Но мы не должны думать, что наше положение безвыходно!

Мы многое потеряли и все же сохранили свое достоинство. Наша сила и воля к борьбе послужат нам в будущем. Плечом к плечу, мы будем отстаивать Эшенленд и вернем нашу прежнюю жизнь! Мы знаем, за что боремся!

Жители Юга, совершившие предательство во время референдума, оказались лишними на некогда своей территории. Они идут к нам, чтобы занять наши места и бороться с нами за наши блага. Все мы знаем и чтим негласный постулат «Эшенленд для эшенлендцев», но разве можно назвать эшенлендцами тех, кто по своей доброй воле отрекся от Эшенленда?! Имеют ли они моральное право на место рядом с нами?! Вы уверены в том, что потенциальные предатели будут бороться с нами за Эшенленд?!

Я призываю вас к первой серьезной борьбе за Эшенленд для эшенлендцев!»

Вздрогнув от приступа тахикардии, Фейт стал успокаивать себя, громко проговаривая более десятка раз: «Я себя простил!».

8

Колючий ветер зловеще проносился над васильковым полем. Вместо ночной свежести Темптоны вдыхали головокружительные зловония, исходящие из тысячи изувеченных трупов, лежащих под их ногами. Полная луна, прячась за быстро бегущие облака, освещала их путь подобно маяку. Их ноги погрязали в вязких выделениях и нередко скользили, ступая на органы, выпотрошенные из лежащего поблизости тела.

В отдаленных уголках василькового поля виднелись силуэты таких же черных искателей, но ни Темптоны, ни остальные, кто был там тогда, солидарно предпочитали не замечать друг друга.

Найденные ценности не представляли интереса для юного Темптона. Драгоценные украшения, наличные деньги либо карточки, если и были при покойниках, то кто-то более дальновидный обнаружил их гораздо раньше. Приличные вещи, которыми Темптоны могли бы воспользоваться в быту или личных интересах, были испорчены еще во время битвы. Ценность сохранившихся безделушек была смехотворной. Коляска Порков не пригодилась Темптонам. Они могли бы обойтись и без коляски Уинстона.

– Нужно было приходить сюда через пару-тройку часов после битвы! Мы часами нюхали страшную вонь и копошились в ядовитых человеческих соках ради этой позорной мелочевки! Даже смотреть на это не хочется! – визжал сын.

– Это все нам пригодится. – растерянно ответил отец.

– Как?! Как нам может это пригодиться?! Мы даже названия практически всех этих гадостей не знаем! Давай оставим это здесь, иначе нам будет стыдно за это до конца наших дней!

Понимая, что сына не остановить, Темптон-старший молча повез коляску со своей добычей. Во второй раз они покидали поле под Обелиском, не имея ни малейшего шанса собою гордиться. Впервые за долгое время юный Темптон сдался. Он шел и плакал навзрыд. Это напомнило его отцу эпизоды, когда, будучи маленьким, его сын плелся позади него и устраивал истерики при любом удобном случае. «А мне казалось, что это дерьмо уже давно позади», – подумал Темптон-старший, молчаливо продолжая свой путь. Ему было горько как никогда. Он испытывал физические муки, вызванные долгим пребыванием среди разлагающихся трупов и омерзительным, как ему тогда казалось, голосом собственного сына. Внезапно остановившись, Темптон-старший испугался тому, что услышал. «Капитан Лажа!», – тихо доносилось откуда-то поблизости.

– Не иначе, у меня галлюцинации. – с тревогой обратился к сыну Темпон-старший.

Юный Темптон, казалось, не слышал отца. Он затаился и испуганно к чему-то прислушивался.

– Тут не все дохлые! – закричал юноша. – Добьем паскуду!

– Мы не будем этого делать. – медленно проговорил отец. – Это Джун. Мы должны его найти.

Юный Темптон не подозревал, что не он, а именно неизвестный ему Джун пробудил в отце чувства, которые принято считать отеческими. Будучи подростком, Темптон-старший подолгу жил на Юге у своей тетки Тильды. В тот момент, когда Тильда впервые положила в руки племяннику своего маленького сына Джуна, оба мальчика прониклись друг к другу трепетной любовью, а их дружба была самым ценным, что они имели в то славное время. Разница в возрасте не стала для них помехой. Они резвились на равных и стояли друг за друга горой, когда кого-нибудь из них отчитывала строгая Тильда.

Им пришлось заново обследовать труп за трупом. Поиски были чудовищно долгими. Голос Джуна с каждым разом звучал намного слабее. Когда Темптона-старшего покинула последняя надежда, он с дрожью в голосе вскрикнул: «Джун, дружище! Джун! Я не могу!». Словно чудо, луна надолго вышла из-за облаков, ярко освещая все вокруг. Словно чудо, луна указала на робкое шевеление вдали, ближе к черте города.

Джун безжизненно лежал под двумя вспухшими телами. Он напоминал выходца из ада: черные разводы грязи и непонятной слизи на коже, окровавленная одежда. Темптоны аккуратно освободили Джуна, и, бросив все, что им удалось добыть ранее, поволокли его, словно набитый мешок, к себе домой, не зная, что с ним делать дальше.

Глава 3. 2061

1

Прошел ровно год после кровавой встречи под Обелиском. Поле битвы сияло восхитительной синевой расцветших васильков. От зловонных трупов, лежащих друг на друге до самого горизонта, сохранились только скомканные эпизоды в памяти да и то далеко не у всех эшенлендцев. Новый образ жизни никому не позволял опомниться.

Погибшие южане нашли свой последний приют в общей могиле. Их хоронили бесславно, быстро, бесчеловечно, грязно. Южане были истинно верующими людьми, но Верховный Святитель гневно отказался провести над ними необходимые религиозные ритуалы. Честь южан была попрана, память о них – переписана, а место их захоронения уже через полгода превратилось в свалку. Мусоросжигательный завод, вслед за десятками предприятий, вынужденно прекратил свое существование. Огромная площадь, куда могли свозить весь мусор, была одна.

Темптоны быстро выходили безнадежного Джуна, но не могли поправить здоровье Уинстону. Мальчик продолжал медленно чахнуть, вызывая сожаление только со стороны матери. Ей было горько и обидно, что совершенно чуждый ее сердцу Джун просто на глазах набирал жизненную силу, не имея на то никаких оснований. Она устала от всех, кто ее окружал. Больше всего от Уинстона. Остальные Темптоны не замечали ее состояния и пытались сохранить свои шансы получать от жизни все или почти все, что им нужно.

Отец судорожно блуждал по самым темным закоулкам Обелиска в поисках малейших следов, которые могли бы привести его к наркоторговцам. Некогда цари контролируемой зоны, наркоторговцы фактически исчезли как вид. Последнее время они сохраняли свой высокий статус, но уже в пределах самых отдаленных подворотен и воевали друг с другом, пытаясь добыть остатки наркотиков. Темптон-старший страдал от смертельного дефицита счастья в своем организме. Ради дозы коктейля, он без колебаний был готов отдать все, что ему принадлежало, включая собственные органы, которые давно были поражены различными болезнями. Конкуренция за последние коктейли была ошеломляюще высока. Несмотря на все увещевания, многие из частых посетителей контролируемой зоны, остались в живых и бескомпромиссно боролись за свою дозу, не жалея сил. Темптону-старшему не везло. Он никогда не умел бороться. Однако удача улыбнулась ему в конце. Один из самых бешеных наркоманов, очевидно бросив все свои силы на борьбу за коктейли, умер в темном углу подворотни. В его глубоких карманах было 12 доз. Темптон-старший знал, что нужно делать.

Осознавая, что в борьбе он не имеет ни малейших шансов на успех, Темптон стал следить за активными бойцами, рьяно выбивающими себе дозу. По окончанию торгов, он незаметно преследовал того, кто, по его мнению, отдал всего себя за дозу и ждал, когда тот замертво рухнет где-нибудь по пути. Благодаря своей находчивости Темптон-старший всегда имел желанные коктейли, не прикладывая к их добыче никаких физических усилий и сохранив при себе финансы.

Тем временем Темптон-младший пытался влюбиться. Он был уже в том возрасте, когда любой уважающий себя парень вел активную половую жизнь и неутолимо жаждал лишиться девственности как можно скорее. Юноша думал о сексе во время бодрствования, занимался им во сне и регулярно пополнял свои знания в этой области за просмотром порнографии.

На пути к реализации заветной цели его постигали одни неудачи. Он представал перед потенциальной невестой таким, каким являлся на самом деле, а это была самая неприглядная картина. Его чувство юмора было понятно и высоко ценилось только им самим. Считая себя в праве давать оценку другому человеку, юный Темптон регулярно распылялся оскорблениями, с оглашением сомнительных доказательств его правоты. Ему всегда казалось, что его бесконечная ложь всегда оставалась нераскрытой, чему он был чрезвычайно горд. Плен иллюзий был для него сладким и приятным.

С ним могла бы прекрасно себя чувствовать только глухая девушка, способная довольствоваться малым. Чтобы полюбить Темптона-младшего она должна была принять его характер, патологическое вранье, жадность, нечистоплотность. За свое смирение, в подарок она получила бы вполне симпатичного и очень умного парня. Но никто из встреченных юным Темптоном девушек не жаждал отношений любой ценой.

Не мог себя чувствовать спокойно и спасенный Темптонами Джун. Давно зажившие раны и сросшиеся переломы давали о себе знать все чаще и чаще. Мерзкая ноющая боль, словно фантом, блуждала по всему его телу, не давая спать. Он был уверен, что не доживет до следующего Рождества. Смерть казалась божественным спасением.

Глядя на Темптонов, Джун неминуемо вспоминал увиденную им картину в поле под Обелиском, когда отец и сын, словно стервятники, ковырялись среди трупов, лежащих рядом с ним. Юный Темптон не пропустил и Джуна, обыскивая его карманы особо тщательно. Эти бесцеремонные прикосновения живо ощущались по всему телу, словно все происходило наяву каждый раз, когда взгляды Джуна и Темптона-младшего пересекались за ужином. Семейные вечера Джун воспринимал, как самую невыносимую муку. Перед ним сидел лучший друг его детства, который стал совсем чужим. И неясно было, как отчаянный «Капитан Лажа» мог превратиться в столь жалкого человека.

Присутствие поблизости заносчивого племянника было невыносимо. Джун прекрасно понимал, что Темптон-младший ненавидит южан. Слушая очередные язвительные реплики из противоположного конца стола, он вспоминал своих знакомых, которые бесславно погибли от рук таких же юнцов. Его мать, строгую Тильду, при жизни умеющую любыми способами добиваться послушания от детей, мальчишки лет тринадцати за считанные секунды забили камнями. Было очевидно, что в доме Темптонов Джун находится незаслуженно, с какой стороны не посмотри на образовавшуюся ситуацию. Однако ему приходилось оставаться в плену обстоятельств и с тревогой смотреть на свое будущее, которое он никак не мог разглядеть.

Вечерами Джун подобно призраку блуждал по улицам Обелиска. Он внимательно рассматривал каждый уголок города, который его не принял. Сам факт своего нахождения в Обелиске Джун воспринимал как игру с огнем. Местные жители были равнодушны друг к другу. На улицах никто не смотрел в лицо встречному. Джун мог бы ощущать жизненно необходимое ему спокойствие, выдавая себя за одного из них, но Обелиск стал обрастать слухами, что по некогда безопасным улицам ходят выжившие южане.

Чужаками, замеченными в городе, были люди из других поселений Эшенленда. Их шансы на нормальную жизнь в своих домах были исчерпаны. Новые законы о добровольной сдаче ценностей государству и нормировании семьи стали для традиционных сельских семей неподъемными камнями, тянущими людей на дно. Единственной ценностью большинства эшенлендцев из периферии были богатый урожай и хозяйство. Государство, ссылаясь на бедственное положение, активно отнимало у них все до последнего куриного яйца. Не успев прийти в себя после хозяйственных потерь, почти в каждой семье беременные женщины получили принудительное направление на аборт. Холодным ноябрьским утром всех их, подобно изъятому у них ранее скоту, отвезли неизвестно куда, в маленьком и очень тесном автобусе, где не всем хватало места. Опешившие мужья, словно камни у дороги, часами стояли под холодным дождем, дожидаясь своих жен, но не всем из них повезло. Женщин, умерших во время аборта, не возвращали семьям и родные могли только надеяться на то, что прах их жен, дочерей и матерей покоится с миром.