Мост

Серый покачал головой.

–Ты знаешь, смена караула у нас. А за тебя поучиться некому. Срок, третий срок возврата, когда был, напомни – ка?

–Позавчера.

–Во! И сегодня в шесть часов вечера последний. Так?

–Так.

–Так скажи спасибо, что жив ещё. А то бы уже давно рядом с Музыкой лежал.

Пашка Музыка был лучшим другом Виктора. Все мечтал вырваться из этой паутины. Не получилось у парня. И памятник у него скромненький из простого бетона. Родители поставили.

–В общем, – подвел итог Серый, – давай не дури. Деньги принес?

–Нет? Ладно, понимаем. Кризис, он везде кризис. Понимаем. Не варвары же мы. Но и ты нас пойми. Ребятам там жить надо. Там тяжело им без нашей помощи. А ты не только проценты, ты долг не возвращаешь. Нельзя так. Не по понятиям.

Машет рукой. Подбегает кругленький улыбчивый человечек в плаще, белой рубашке, и красным галстуком. Достаёт портфель, отдаёт Седому листочки.

– Вот – бросает их на стол Седой. Подписывай.

– Это что?

–Дарственная на твой мебельный салон. Печать-то с собой? Беднячек.

То ли это пренебрежительное “беднячек”, то ли вся неудача, глупость, злость и неуправляемость сегодняшнего дня так разозлило Виктора, что вскочил он, схватил бутылку и с размаху хотел разбить её о блестящий шар лысины Седого.

Да не получилось. И вместо Седого он оказался прижатым к столу вместе с вывернутой за спину правой рукой и уже без бутылки. Потом полетел на пол. Били, видимо, от души. Очнулся он от вылитого на голову шампанского. По лицу текла кровь из разбитой брови, заплыл глаз, правый ничего не видел, саднили ребра.

– Тихо, тихо, ребята, – скомандовал Седой, – хватит. Сади его.

Не дури, Левый, не дури. – спокойно продолжал так и не сдвинувшийся со своего места Седой, – Не дури. Доставай печать и подписывай.

Виктор даже не стал читать документы. И глядя на трех быков, двух стоящих за Седым и одного за своей спиной, вдруг улыбнулся. Вспомнив как лет 35 назад он в своих новых японских трениках, вытянувшихся на коленях так же, стоял над плачущим и молящим пощады кооперативщиком, тыкал ему в лицо кулаком и твердил:

–Куда деньги спрятал, сука буржуйная? Где деньги?

Кооперативщик клялся, что все вложил в товар, что у него маленькие дети, но никто его не слушал и в общей звериной злобе били и били, пока голова его на тощей шее не стала болтаться, как мяч на веревке.

–Седой, – сказал один из быков, – он улыбается, сука. Он издевается над нами, Седой.

–Ша. – остановил их Седой.

–Ну, Витя, подписал? Так, молодец. Печать давай. Так, хорошо. А теперь скажи-ка паренек фирма «Аякс-мебель» твоя?

Виктор молча кивнул.

–Ну вот и хорошо.

Седой поманил снова кругленького человечка с портфелем. Тот достал еще пачку бумаг.

–А это что? – спросил Виктор, прижимая вытирая салфеткой бровь над правым глазом.

– Это договор о купле – продаже твоей фирмы.

–Ты что Седой весь мой бизнес забираешь?

–Не я. Не я. Вот он у тебя покупает. Давай подписывай бумаги. Счета. Акты. Печать ставь.

Процедура не заняла много времени. И когда все договора были оформлены, а печати перекочевали в желтый портфель кругленького человечка, Седой похлопал Виктора по плечу, забрал себе ещё и ручку с золотым пером, подарок, мамы памятный Виктору.

–Долги, Левый, надо отдавать вовремя. И запомни, ты живой остался только потому, что ты свой.

Кстати. Никто в ресторане, ни бармен, ни администратор, ни официантки на эту возню не обращали внимания. Привыкли, когда Хозяин сердится. Продолжала спокойно играть живая музыка. Два гитариста и барабанщик ни на минуту не остановили свой призрачный блюз.

Словно ничего не изменилось. Словно ничего не было. Никто никого не бил, не пинал. Болела рука. Остро при повороте вспыхивал правый бок. Разбит лоб, бровь, не открывается правый глаз. Вся рубашка в крови, у пиджака оторван рукав. Ссадила первая щека, болела челюсть.

Даже умываться Виктор не пошел.

–Ну и что, – успокаивал себя Виктор, держа салфеткой разбитую губу, и направляясь к живущему здесь недалеко сыну. – Ничего. Начнем с нуля. Не в первый раз. Ну и пусть, что всего лишился, так неожиданно и так непредсказуемо за один день: квартиры, машины, гаража, коттеджа, цеха, мебельного салона, ну и пусть весь бизнес забрал Седой. Зато я больше ничего никому не должен. Зато я свободен. Поживу у сына. Максим живет один. Недавно приехал в отпуск с училища, а пока в училище, вообще квартира пустует. Так что не пропадем.

Сын в квартиру поговорить не пустил. Вышел сам. Стояли под дождем. Курили. Молчали. Критически осматривая лицо отца, спросил:

–Ну что опять напился?

–Да нет, – не обиделся Виктор, – вот, вообще- то, я пришел поговорить, ты знаешь у меня ситуация такая, хотел у тебя пожить. Ну не долго пожить, недельку- другую.

–Не знаю. Получится ли. А Светку я куда дену?

–Не понял. – Виктор повысил голос, – не понял, ты что не пустишь меня пожить в квартире, которую я тебе подарил на совершеннолетие?

Максим, не смущаясь нисколько, зло блеснул глазами.

–Подарил, говоришь? Так-так. Давай – ка разберёмся. Ты мне квартиру подарил?

–Ну, подарил.

–Чья она сейчас?

–Ну твоя.

– Вот и все. Она моя, – он толкнул Виктора в грудь, – Она – моя. И ты здесь ни при чем.

Он вытолкал отца на дождь, сам встал под крышу крыльца. Качающийся от ветра фонарь периодически освещал его перекошенное лицо:

– Вот так-то. Жить ему негде. Сына вспомнил. А о нас с мамкой, когда бросил нас со своей проституткой ты подумал? Мы у бабушки в доме жили. Впятером в одной комнате. Пока ты по югам ездил, да жизнью наслаждался мы с мамкой голодали. А ты о нас забыл. Ни копейки, ни разу не дал. Ни алиментов. Ни ответа. От судебных исполнителей бегал. Мамка на двух работах работала. На двух. А ты зарплату свою какую показывал? За двоих работала. Пока не умерла. Все это время ты вспоминал о нас? С бабами развлекался? Ты спрашивал нас, где нам жить, на что нам кушать, что мне в школу одеть? Ты нас спрашивал? На похоронах мамки ты был?

Что молчишь? Стыдно? Да тебе никогда не было стыдно. Ты всегда жил только для себя, для своего удовольствия. Ладно, за квартиру спасибо. Только мамке этим не поможешь. А теперь иди. Не могу тебя пустить. Не могу. И видеть тебя не могу. Иди к своим бабам. Кобель поганый. Уматывай отсюда, чтоб я тебя больше не видел.

Уныло качался фонарь. Ветер и дождь как-то стихли, но Виктору от этого не стало легче. Остановившись на самой середине моста, он молча смотрел в эту черноту реки и слышал, и слышал этот сыновий крик: «Ты на похоронах у мамки был»?

А он и не знал. А он до этой минуты и не знал, что Маша, что его когда -то такая милая, даже любимая Машка умерла. И что умерла в одиночестве, в расцвете лет, умерла бедной, нищей и больной. И Максим никогда об этом не говорил. А может не говорил, потому что Виктор никогда его об этом не спрашивал. И правда, не спрашивал. Не спрашивал. А почему?

А почему в его жизни все так получается? Не был. Не был на похоронах у Маши. А у него интересно, у него на похоронах кто будет? Кто придет с ним проститься? Рабочие, которым он нещадно занижал, как только можно, зарплату? Гоша, устроивший ему юридический рэкет? Лида, бывшая жена? Жанна?

Да, да. Именно Жанна. Именно Жанна, это тот человек, кто его поймет, это тот человек, который его беззаветно любит. Это тот человек, который сейчас, именно сейчас и спасет его от этой темноты, манящей, зовущей, ревущей темноты реки, спасет от этого молчаливого безразличия моста, старой ржавой махины. Спасет. Только Жанна спасет.

Трясущимися от страха руками он достает телефон, нажимает на экране знакомый номер.

Телефон долго не берут. Гулко катятся по мосту гудки вызовов и падают беззвучно в темноту реки.

–Что надо? – спросил мужской голос.

–Жанну.

–Жанна, тебя. – сквозь музыку раздался женский смех.

–Скажи она занята. Она танцует.

–Она занята.

–Жанну дай, – почти крикнул Виктор. – присматриваясь к фигуре бомжа, идущего к нему с правой стороны берега.

–Слушаю.

–Жанна, это я.

–Ну и что?

Жанна, – начал он, пытаясь объяснить ситуацию. Но не успел.

–Я все слышала. Профукал квартиру. Машину. Салон подарил. Коттедж арестовали.

–Жанна, у меня специальность. Я пойду в оборонку.

–У тебя специальность? Ты сраный слесарь, что ты там в своей колхозной оборонке заработаешь? Да я за одну ночь на пилоне возьму столько, что тебе за три месяца не заработать, на старом твоем заводе.

–Жанна.

–Заткнись, ты, старый козёл! – кричала она в трубку, – ты, старый козел, неужели ты думал, что я испытываю к тебе, пятидесятилетнему старику, какие – то чувства?

–А как же, – начал было вспоминать их встречи, их поездки в Таиланд, их удивительно обворожительный медовый месяц. Проведенный с Испании. А как же? – только и смог выдавить из себя Виктор.

–А никак. Зачем ты мне нужен, старый и без денег?

Короткие гудки.

Бомж со страшным красным лицом в мятой фуфайке стоял уже рядом и молча слушал этот разговор, который случайно включенной громкой связью разносился по всей реке.

Виктор брезгливо посмотрел на него. Красная пропитая рожа, рваная фуфайка, стоптанные ботинки.

Хотя я-то не лучше. Красное в кровь разбитое лицо, пиджак с разорванными рукавами, то ли красная в белый горошек, то ли бела с красными пятнами крови рубаха.

Да я такой же как он.

Вот она реальность. Два бомжа, мост и река. А все прочее мираж, дым, несуществующее. Эта погоня за деньгами, за счастьем, богатством квартирами, домами, машинами. Фикция, фикция все это. Ненастоящее. Не жизнь. Жизнь вот она здесь. Вот это настоящее.

И снова уставился в темноту реки. Вот настоящее. Вот там вечное. Вот там течет река. Вот с ней бы вперед, вперед, вперед. Избавиться от всего: забот, тревог, погони за деньгами. В темноту реки. В будущее.

– Да пошла ты! – вдруг закричал Виктор.

И красивой, ярко вспыхивающей на черноте неба дугой полетел телефон туда, в самый центр не знающей никаких бед реки.