Помоги проекту - поделись книгой:
Штатная работа давала большие возможности: организационные, творческие, материальные. Когда в какую-нибудь значимую редакцию художественного оформления приходил новый худред или тем более главный художник, то почтительно сообщалось, кто «сел» на это место. Должности были хлебные, заработки ограничивались лишь способностями, усидчивостью и порядочностью их занимающих. А работа – заказы выдавались как по степени одаренности, так и по знакомству.
В ВСГ «Мелодия» были десятки внештатников: фотографов, художников-оформителей, ретушеров, шрифтовиков, иллюстраторов. Объем работы был несравним со многими издательствами. Существовали и заказы на экспорт, более высоко оцениваемые, исполнявшиеся на японской полиграфической базе и не сравнимые по изобретательности и качеству исполнения с внутренней продукцией: многостраничные альбомы, буклеты с цветными репродукциями со слайдов, роскошные коробки для комплектов, индивидуальное оформление каждого диска в них, восьмикрасочная печать с бронзой и «серебром».
Правда, коробки и конверты «для себя», расходившиеся в СССР, претерпели изменения к лучшему. Слайды снимали известные фотомастера: Рахманов, Умнов, Земнох, Плотников и другие. Для оформления конвертов привлекались крупные советские иллюстраторы. Не мешает вспомнить и тех, кто не вошел в топ-лист советских графиков, но прекрасно знал свое дело и блестяще с ним справлялся. Б. Белов, М. Златковский, Л. Грибков, Стацинский, мы, лихая «Троица броненосцев», как нас называли в «Мелодии», включая А. Григорьева и Б. Дударева, старались превратить «оформиловку» в пусть утилитарное, но искусство, которое через десяток лет сменилось эффектной, но бездушной компьютерной «уравниловкой».
Я начал с того, что внедрил в оформление классической музыки слайды с театральных эскизов, картин, по стилю и хронологически близких к музыкальным произведениям, фотомонтажи и документальные кадры, стараясь исключить «самопальные» ручные лихие шрифты, чем нажил себе врагов, но и поддержку исполнителей, дирижеров, композиторов, которым «конечный результат» в виде эскизов давался для утверждения на подпись. Это была маленькая революция в «Мелодии», сначала вызывавшая отпор из-за мнимой расточительности – «четырехцветная» печать вместо «цвета грязного паркета», – а затем резко повысившая спрос с увеличением тиражей и, естественно, прибыли. Но главное – это находило отклик у тех, кто отдавал музыке все силы своего таланта.
Трудно сейчас вспомнить всех, с кем довелось встречаться, обсуждать свои и чужие эскизы, кого посещал десятки раз для отбора фотоматериалов, кого снимали и переснимали, с кем беседовал и на «внеслужебные» темы. Остались напечатанные конверты с их автографами, общая память о встречах. Годами происходило общение с Хачатуряном, Свиридовым, Хренниковым, Щедриным, Плисецкой, Архиповой, Розумом, Рождественским, Светлановым, Жюрайтисом, Рихтером, Коганом, Гилельсом и другими выдающимися людьми. Когда позднее спрашивали, кто же у меня вызывал наибольшее впечатление, я, не задумываясь, отвечал: Дмитрий Дмитриевич Шостакович. В его манере говорить, жестах, уважительности к собеседнику, способе подавать пальто в передней – да, именно так и бывало со мной, несмотря на мое смущение, – содержалось что-то удивительно естественное, но исключительное. Обсуждение эскизов, материалов, окончательное их утверждение было неторопливое, но недолгое, ясное. Я сохранил многие оттиски конвертов с его автографом. Иное дело – встречи с Хренниковым, председателем Союза композиторов СССР. Он почти никогда не принимал дома, обычно в служебном кабинете. Полусонный – сказывались возраст и нагрузка, – он тем не менее всегда был доброжелателен, частности опускал, со многим сразу соглашался и не любил долгих бесед. Короче встречи были лишь с Кабалевским, не скажу – приятнее.
Крайне немногословен был и Рихтер, всегда несколько нервный, спешащий избавиться поскорее от визитера. Принимал он у себя на Бронной, где теперь музей-квартира. Когда там находилась и Дорлиак, я спешил ретироваться побыстрее. Непредсказуем был Светланов – то на редкость дружелюбный, то неуступчиво насупленный. Однажды, при записи нового звучания гимна СССР, я слушал несколько часов варианты его исполнения в Консерватории по настоянию Светланова, чтобы достойно сделать оформление конверта. Так и не понял, зачем это мое присутствие понадобилось. За терпение получил премию, как и многие за эту запись, – триста рублей. Немало по тем временам.
Сохранились у меня фрагментарные записи и переписка (случайно не выбросил) с В. В. Свиридовым. В этом композиторе не было ни грамма позы, величественность без фанаберии, все было громогласно, эмоционально, но крайне достойно. Свиридов знал и ценил русскую поэзию и живопись, всегда умел по-новому взглянуть на тему обсуждения, не подавляя авторитетом.
Вспоминаю и неоднократные долгие беседы с Эмилем Григорьевичем Гилельсом, не только его умные и тщательные замечания – рекомендации по «своим» конвертам, но столь неожиданные для меня рассуждения на социальные и общежитейские темы, а нередко и о поэзии и живописи. В последние годы он производил впечатление одинокого, очень усталого человека, осознающего кризис в стране. Когда-то он был членом Еврейского антифашистского комитета наряду с Михоэлсом, Маршаком, видел его разгром. Думаю, это сопровождало его всю жизнь. Он почему-то доверял мне, и наши встречи скрашивала бутылка токайского.
Яркий, жестикулирующий Геннадий Николаевич Рождественский, то монументальный, то неожиданно экстравагантный Ростропович, всегда элегантный Жюрайтис, кстати, приемный сын моего будущего наставника по коллекционированию Я. Е. Рубинштейна.
Особо долгие отношения у меня сложились с Арамом Ильичом Хачатуряном, в его квартире происходил и отбор материала для многих изданий его пластинок – в комплектах, собраниях, конвертах. Арам Ильич был гостеприимен по-восточному, мы часто задерживались дотемна, меня угощали и поили чаем – от вина, бутылки которого не открывались десятилетиями, я отказывался. Но ни разу за стол не приглашались редакторы-дамы. Кавказ – дело тонкое. Хачатурян решительно утверждал и решительно заставлял переделывать. Вскоре я к этому привык.
Так сложилось, что на протяжении всей работы в «Мелодии» я стал практически единоличным оформителем всех балетов и симфонических произведений Родиона Константиновича Щедрина. С его одобрения я оформил все известные его балеты с участием Плисецкой, смотрел я вживую и все постановки с ней, отбирая фотокадры, часто бывал в семье. Почему-то Щедрин считал меня первоклассным оформителем его дисков. «Валерий, в Париже таких нет», – говорил он, не знаю, искренне ли. Но это мне льстило. Так это сотрудничество продолжалось до конца моей работы в «Мелодии». Это не означает, что не было «просвета», отдыха вне работы.
Из сравнительно ранних поездок своеобразным было наше «проникновение» в Западную Украину: Львов, Яремча, далее везде. Недружелюбно нас не встречали, но под подозрением были. Мы же выискивали национальное своеобразие и «вынюхивали» запахи экзотической кухни. Кто-то из местных гордился «имперским» прошлым, которое было лишь прошлым другой империи.
Было и более позднее «бегство на Волгу», сначала на пароходике, потом частью пешком, с ночевками на отмелях, в «сенниках», с парным молоком и домашним хлебом. Дело было в самую жару в начале семидесятых, лето «взбунтовалось», горели торфяники под Москвой, было это не раз, и мы «смывались» от духоты и несносного жара. В эту или другую поездку, похоже, в Вологду, бабы стояли в реке в самом русле, задрав подолы и растянувшись цепочкой.
Возвращаюсь к «Мелодии». Сложнее вспомнить «эстрадников», музыкантов, певцов, композиторов. Всегда было интересно послушать Александра Градского. Ярко говорил. На каком-то американском «чудище», кажется, голубом «кадиллаке», он с трех-четырех попыток вползал на студийную территорию, становилось шумно и радостно в нашем «пастырском» домике редакции. Появлялся Наум Олив с ящиком пива – тогда это не возбранялось, пили почти везде не помногу.
Моя прабабушка держит мою маму, 1925
Бабушка Люба в молодости, август 1920
Баба Оля с братом
Баба Маня с моей прабабушкой
Дед Пантелей (слева)
Мой дед Андрей, погиб в 1941
Баба Люба, 1949
Мама и тётя Надя с их подругой, 1940
Баба Маня – сестра бабы Любы, 1949
Мама с бабой Любой. Сокольники
Мама, конец 1940-х
Папа в деревне Суково, 1944
Новый год в Сокольниках
Папа, 1948
Застолье в Сокольниках
Я с Кыкой
Мне 2–3 года
Наша семья и крестная Надя Смирнова с мужем, начало 1950-х
В 4 классе, мне 10 лет
Мне 13 лет (первое купленное пальто), брату Сашке 6 лет, 8 ноября 1958
Саша, 1953
Группа самбистов Харлампиева, вместе с чемпионом мира по тяжелой атлетике Юрием Власовым, 1960-е
На этюдах. Мне скоро будет 19 лет, 1964
Бракосочетание с Мариной, 8 апреля 1967
Всей семьей, 1982
Игорю 12 лет, 1983
Наши дети: Костя, Игорь и Катя с другом Игоря, середина 1980-х
Поделиться книгой: