Помоги проекту - поделись книгой:
Каждый раз было ощущение, что ему предстоит какой-то необыкновенно ответственный разговор, который решит вопросы жизни и смерти лично его — Леонидаса. Ну и, конечно, его собеседника по ту сторону телефонного провода в Москве. И он лежал, лежал, лежал… И там было два номера телефона… один у нас с Таней, и второй был у Леонидаса. Когда соединяли, всегда путали номер. Всегда. И Леонидас ждал звонка из Москвы от Нины. В это время звонил у нас с Таней телефон, а мы уже спали вообще… У нас звонил телефон… причем эти междугородние звонки латиноамериканские… полное ощущение такой вселатиноамериканской тревоги… Мы садились полуодетые в постели, и вбегал босой Леонидас, в джинсах, опять в этой самой своей рваной косухе джинсовой и с какой-то невероятной легкостью, с невероятной вообще… запрыгивал к нам в семейную постель. Причем он как-то точно так запрыгивал между мной и Таней. И мы с Таней сидели, обалдев, а он садился, брал трубку, и начинался разговор минут на десять. Весь разговор… нехорошо читать чужие письма, нехорошо передавать чужие любовные разговоры… этот могу передать… он был очень простой: «Нюся, — это через многие континенты, через многие страны, через океаны… тогда же не было других… другой связи, только через спутники… — Нюся, — кричал Лёня, и мы слышали, как эти самые ретрансляторы все время говорили: Нюся, юся, юся… — Это я-я-я-я. Как кто я? Я-я-я. Это я-я-я-я. Это я-я-я. Это я, Лёня-ня-я-я-ня… Нюся-юся-юся-юся… Ты меня слышишь? Все это стоило, каждая минута, состояние, благосостояние, состояние благосостояния. — Нюся-юся-юся… да, это я-я-я-я. Кто сказал… ал-ал-ал? Кто сказал? Ал-а-ал… такую хреновину-овину-овину-овину… И ты эту хреновину-овину-овину-овину… слушаешь-лушаешь-лушаешь… и повторяеть-ряешь-ряешь-ряешь… мне-е-е-е… Нюся… ты с ума сошла-ла-ла-ла…» После двадцати или пятнадцати минут вот такого рода малосвязанных, очень дорогостоящих криков Лёня как-то очень огорченно клал эту самую трубку, говорил нам с Таней (а мы так и сидели с Таней, абсолютно обалдев): «Да. Ситуация сложная, очень много недобрых и нехороших людей, они Нюсе пачкают мозг, они Нюсе пачкают мозг. Нужно бы перезвонить». Мы говорим: «Лень, не сегодня только. Сейчас три часа ночи. Там часовые пояса…» — «Ну хорошо, не сегодня. Но завтра, вернувшись со смены, я обязательно буду звонить Нюсе, потому что я должен это безобразие прекратить».
Грачи
Очень богатая по тогдашним меркам страна Колумбия с невероятными какими-то вещами типа того, что вся Колумбия была, как мы говорили, засыпана, просто засыпана изумрудами, но никто в Колумбии не знает, что такое настоящий изумруд и что такое кусок бутылочного стекла. Но теоретически она засыпана изумрудами. После своего двухмесячного или трехмесячного пребывания в ней, из этой пещеры каменной Лёня не привез в Москву вообще ничего. И когда таможенники долго его досматривали, Адабашьян сказал кому-то из таможенников: «А чего вы у него надеетесь найти?» «Да ничего мы не надеемся, — говорили советские, ушлые советские таможенники. — Ничего мы не надеемся найти. Да нет, ничего мы не надеемся. Нам просто интересно, куда он их дел». — «Кого?» — «Ну деньги, которые он получил. Куда он их дел?» Там потому что лежали постиранные носки Лёни и больше ничего. Он их прокричал, прокричал, пытаясь оградить Нюсино сознание, Нюсино существо от каких-то не очень там правильных реплик каких-то недостаточно доброжелательных людей. Так он ее любил. Причем до самого конца своей жизни. Вот это вот у меня до сих пор в ушах стоит: Нюся-юся-юся-юся… это я-я-я-я… Лё-ня-ня-ня…
Дальше мы ехали сниматься. Со съемками это тоже был большой международный цирк. У нас была художница Алина Будникова, вместе с которой мы сочинили очень красивые костюмы для Лёни. В Боготе только дикие люди ходят в белом. Те, которые никогда не знали, что такое Латинская Америка, и те, которые никогда не знали, что такое климат Боготы. Просто никогда. И они, понаслышав, что это Латинская Америка, жара, там, туда-сюда, иногда сумасшедшие приезжают в белом. Вот этот Б. К. сумасшедший приехал в белом костюме, и у него была белая шляпа. И Алина сделала Лёне шляпу.
Из жизни начальника уголовного розыска
И у Лёни шляпа была… ну Лёня вообще выглядел хорошо в этом костюме… это было…. ну было как бы ясно, что это Б. К., костюм Б. К. Но Лёню почему-то из всего костюма волновала только задняя пола шляпы. Вот эта пола шляпы у него опускалась вниз. И Лёню это просто невероятно раздражало. У него и так неприятности с Нюсей… и неприятности с тем, что масса «этих» сцен была, так называемых эротических, — он их терпеть не мог. А я почему, я их все вписал, потому что вот была же самая главная легенда о Филатове, что вот он самый главный мачо, самый главный мачо, мечта всех женщин Советского Союза. Поэтому я думал и так думаю… мачо и есть мачо… я туда вваливал эти самые… Каждый раз, когда он начинал играть вот это самое, что-нибудь эротическое, он говорил: «Ну зачем, я не хочу… я это так не люблю…» Я говорю: «Лёня, что ты такое говоришь… Так мы до серых мышей договоримся, понимаешь… Как это ты не любишь, как это ты не хочешь?» — «Но не люблю я всё это, не нравится это, ну не нравится». Я говорю: «Лёня, будь мужчиной». Он говорит: «Да ну тебя на фиг. На фиг этого мужчину, эти мужчины и женщины… Мы что с тобой, это самое, экранизируем… дореволюционных мужчину и женщину?»
Из жизни начальника уголовного розыска
Я-то был убежден, что самый главный мачо Советского Союза — это Филатов. Как и все советские обыватели, после обожаемого фильма «Экипаж» — а это действительно очень хороший фильм, действительно очень хороший… и я шлю такой братский привет Саше Митте… Поэтому я Лёне насовал этих сцен с женщинами. А он говорит: «Я не люблю это». Я говорю: «Лёня, чего ты не любишь? Ты с ума сошел, чего ты не любишь? Что ты мелешь? Так нельзя». Лёня отвечает: «Это же должна быть политическая яркая картина». Я говорю: «Будет политически яркая, но ты все делай пока». Но он уже, слава богу, не требовал к той или иной эротической сцене, не требовал алкоголя. Наоборот, он говорит: «Ты знаешь, по трезвой это все значительно легче исполнять…»
Из жизни начальника уголовного розыска
Так вот эта самая шляпа, белая шляпа, и у нее вот эта пола шляпы опускалась ему на шею. Раздражался невероятно. Он говорит: «Алина. — Алина Будникова хороший художник была у нас по костюмам. — Алина, ну кто-нибудь будет следить за тем, чтобы у меня эта пола стояла… вот эта пола сзади, чтобы она стояла… торчала, ну я же ее все время поправляю». Она говорит: «А что вы ее поправляете? Она очень хорошо, нормально лежит». — «Как это нормально? Ты что, Алина, не видишь, что я „поганка“, международная „поганка“, никакая я не… так сказать, не… эта самая немецкая… я не немецкий князь, вообще мачо — „поганка“. Понимаешь, я не хочу быть „поганкой“». Я говорю: «Лёня, ты никакая не поганка, ты прекрасен, ты прекрасный…» И действительно… вот там было много очень таких трогательных и нежных сцен… никаких не эротических — просто человеческих сцен у них парных с Таней. И Лёня их играл с поразительной, совершенно с пронзительной простой человеческой нежностью. Удивительная вещь.
Скандалы, которые он устраивал мне на площадке, тоже были уморительные, совершенно уморительные. Как-то мы снимали, значит, сцену их объяснений с Таней Друбич, какого-то, значит, такого дневного объяснения. Разговаривали они о том о сем, пятом-десятом, и по кадру бродили куры. И они то заходили, то уходили, то какая-то сумасшедшая латиноамериканская кура с латиноамериканским темпераментом валила вторую курицу и там начинала выдергивать из этой самой шеи какие-то перья. А Лёня занимается шляпой, чтобы не быть поганкой, а я занимаюсь курами. Я говорю, значит: «Дайте мне вот так… дайте в руку зернышки, и я буду курам… Лёнь, слышишь, я перед командой „Начали!“ вот так брошу им зернышки, и они как пойдут сюда, я скажу „Начали!“. И только после того как я скажу „Начали!“, ты начинаешь говорить. Ну, давай попробуем. Значит, Алина, поправь шляпу! Лёня, все, хорошая шляпа, давай. Я так вот бросаю зернышки, „Начали!“. Да нет, стоп, да ничего мы не начали». И вдруг Лёня на меня смотрит и говорит: «Слушай, я сюда летел тридцать часов с тем, чтобы играть какую-то серьезную, большую роль ну международного класса, я к этому стремился. — А он обожал кино, Лёня. Обожал вот как самый последний такой, значит, киноман. Он мог смотреть все что угодно. — Я тридцать часов летел, чтобы услышать, что ты мне скажешь по поводу, так сказать…» А он сценарий уже прочитал, уже было совершенно… в общем, другое дело, и он как бы рассчитывал на то, что я ему что-то скажу. А я ничего не говорил, потому что у меня… Я вообще не люблю ничего лишнего говорить, потому что актера можно спутать мгновенно. Помочь ему нельзя никогда… что он должен сам все понимать, но спутать просто за секунду. Поэтому я стараюсь вообще молчать.
Избранные
Вот. И Лёня мне говорит: «Я хочу услышать, услышать режиссерский голос, я хочу услышать». Я говорю: «День, обожди, я тебе говорю… вот смотри как… я кину зернышки и скажу „Начали!“, вот я еще говорю „ли“, а ты уже начинай реплику говорить. Тут очень важно, что всё… Зернышки, „Начали!“». А он… Я говорю: «Нет, стоп, куры не пошли». Лёня говорит: «Я ни хрена не понимаю, я сюда что, тридцать часов летел, чтобы смотреть, как ты кур дрессируешь? У тебя нет других интересов в жизни? Только кур дрессировать?» А я вдруг подумал, что у меня в жизни правда мало интересов… и как-то эти временные такие конструкции типа… типа дрессировки кур неожиданных, они как-то неоправданно большое место в моей жизни занимают.
Избранные
Избранные
Время от времени кто-то из нас улетал в Москву. А самолет из Колумбии, из Боготы, улетал очень рано, по-моему, часов в шесть утра, в пять утра, и поэтому мы часам к семи уже оказывались в гостинице, ну, проводив кого-то из своих товарищей, вот. И вот это были тоже незабываемые, очень счастливые моменты. Лёня читал, читал свои пародии. Он любил их читать. Он… не то что ему нравилось, как он сочинил, но ему нравилось, нравился этот вот артистический облик, когда он вдруг преображался в очень приятных и близких ему Вознесенского, Евтушенко, Рождественского, Ахмадулину, Окуджаву. Это было ему очень радостно и приятно, что его артистизм как бы этих далеких людей делает совершенно просто близко существующими. Страшно близко существующими… И в девять утра мы еще чего делали… У нас был в этом «Очьенте», значит, как бы служитель такой, привратник, там, какой-то высокопоставленный лакей, негр. Латиноамериканец, но негр, проще говоря. Причем с веснушками был весь и в ливрее, вся разукрашенная такая ливрея и с какими-то позументами, с какими-то аксельбантами. Звали его Габриэль, а мы его звали Гаврила. И мы, сидя часов в восемь утра и наслушавшись Лёниных пародий, понимали, что на съемку, там, к пяти вечера или еще куда-то… и мы сможем поспать, и нормально, и приходили к единому решению такому — нужно немножко выпить.
Соучастники
Соучастники
И вот мы вызывали Гаврилу, приходил Гаврила в позументах, и мы строго ему объясняли, что он должен сейчас пойти в магазин. Роскошный там был супермаркет… Все очень было так по-американски сделано… в Колумбии… И там нужно купить водки, помидоров, огурцов, там же купить солененьких огурчиков, там же купить солененьких грибочков. Мы все это тщательно объясняли, а Лёня даже записывал. И достойнейший негр качал головой, чтобы мы поняли, что ему ясно, куда он идет, с какой целью и чего от него ждут. И он в итоге брал с достоинством деньги, кланялся, разворачивался и медленно и с достоинством уходил. И когда он уходил, вдруг наступала какая-то тишина, пауза. И Лёня, я помню, говорил: «Ребят, а ведь когда-нибудь лет через двадцать, может быть, тридцать, мы обязательно вспомним, как мы в Колумбии в восемь часов утра гоняли Гаврилу в магазин за водкой». Я не знаю, сколько там прошло времени, не считал, но вот сейчас я так помню, как один из счастливейших моментов, когда мы Гаврилу гоняли за водкой.
Можно подумать, что мы совсем оболтусы были и ничего не делали, а мы все-таки снимали картину, снимали ее, так сказать, вкладывая сердце и душу в то, что мы снимали, и, конечно, может быть, максимальное количество сердца, души и человеческого проникновения в эту историю внес Лёня. Ну, и Таня Друбич. Они вдвоем замечательно провели рассказ об этой трогательнейшей человеческой истории человеческих взаимоотношений человека, потерявшего себя до степени практически нечеловека, и женщины, нашедшей себя в истории того, как она не оттолкнула, и не бросила, и не выкинула в помойку это свое чувство к этому человеку, а боролась, боролась за него и за это чувство до последней секунды. Это трогательнейшие… трогательнейшие куски… нежные, очень возвышенные куски. И их так трудно объяснить, потому что человек, которого играет Филатов, — он страшный человек, он лгун, он трус, он оборотень, он урод, но он все время хочет ощущать себя в этих обличиях очень достойны, и очень приличным, и очень даже по-своему возвышенным человеком. И как бы вот этой своей оборотнической сутью… да… он вносит страшный разлад и страшный раздрай в Божий мир и, в частности, в мир юный, в мир молодой.
Успех
Успех
В то время в Колумбии действовали несколько жесточайших террористических групп, жесточайших. Конечно, мы чего-то там понимали, чего-то знали в реальной политике, но мы знали, что все это, вся эта красота и все это благополучие стоит на очень неверной, зыбкой почве угрозы страшного, нечеловеческого террора. И в большинстве своем участники этих террористических групп были совсем молодые люди. В общем, до степени того, что были почти дети. И конечно, это не снимает с них вины, конечно, это не превращает террор ни в какой романтический акт справедливости… Нет, террор остается террором, и мерзость убийцы остается мерзостью убийцы, но за всем за этим можно было, и это сделал Лёня с Таней и с молодым совсем — я уже не помню, как его зовут… ему было не то двенадцать, не то тринадцать лет — мальчиком, который играл Таниного сына и как бы Лёниного друга. И это был тоже поразительно искренний рассказ о простоте и ужасе того, что мы называем террором, простоте и ужасе того, что мы называем предательством всех человеческих вообще правил и законов жизни на земле. И первопричина этого ужаса были люди, подобные Б. К., тому Б. К., которого играл Филатов. Именно они вносили эту путаницу, развал, раздрай, опустошение в эти абсолютно невинные юные души.
А уже через много-много лет все это нам аукнулось так, что, конечно, никому из нас мало не покажется. И вот эту очень благородную и очень сложную вещь сумел пережить и донести Лёня Филатов. Он замечательный, он замечательный актер, который… ужасно жалко… ужасно жалко, что он так рано, так рано и так бессмысленно и ужасно рано ушел, потому что он был тончайшим чувствительным инструментом, то есть как бы если можно… если можно представить себе такой прибор чувствований, такой бесконечно прецизионный прибор подлинных и неподлинных и лживых чувствований, то вот этот вот прибор как бы материализовал в этой работе Лёня… Но мы очень сблизились, конечно; когда мы вернулись из Колумбии, мы уже практически несколько лет вообще друг без друга жить не могли. Мы, причем с той же бессмысленностью, как гоняли негра за водкой, созванивались иногда в самое неподходящее время и говорили: «Ну что, нужно повидаться. Нужно чего-то повидаться. Нужно чего-то сделать. Нужно…» Мы не могли сформулировать, зачем мы нужны друг другу, но тем не менее мы видались, и, когда мы видались, в голову приходила прежде всего работа: нужно обязательно работать вместе, потому что вот эти все человеческие воспоминания о человеческой жизни — они были возможны только благодаря тому, что у нас была общая работа.
И я вот очень много стал думать о Лёне, о Лёниной артистической сущности, о Лёниной артистической судьбе. Я подумал, что Лёня вообще мог бы быть абсолютно гениальным комедийным актером, русским комедийным актером, но особо: комедийность его была особого рода, та самая потрясающая комедийность абсолютно бесстрастного, абсолютно благородного, абсолютно элитарного и как бы чужого всем нам Бастера Китона. И Лёня мог бы носить вот эту потрясающую маску, которую… мы стали пытаться начинать разрабатывать эту маску, но… все это дело прекратилось внезапно и чудовищно.
Чичерин
Я был свидетелем того, как начинался этот кошмар, возвышенный опять-таки кошмар последних Лёниных дней. Мы на Таганке делали «Чайку» в новом здании Таганки, и позвали туда меня работать над этой вещью Николай Николаевич Губенко и Лёня, которые в тот момент как бы осуществляли совместное художественное руководство труппой на каком-то новом этапе ее развития. Они оба люди страстные, а люди страстные редко бывают такими взвешенно справедливыми и спокойными. Вот как они обожали Юрия Петровича Любимова когда-то, обожали, так сказать, до неумения владеть собой, своими эмоциями — так они его любили, — так они его в тот период возненавидели. И вот эта самая наша «Чайка», она все время носила характер… Я старался не замечать, и я старался с этим бороться, но тем не менее какой-то энергетический маячок… да… неприятия чего-то в этой постановке, он присутствует или присутствовал, я давно не видел «Чайку». Вот тоже удивительно, да. Мы ее снимали как бы… ой, ставили как бы такой, ну, сиюминутный вызов обстоятельствам — открывался новый театр, новая труппа. И мы должны были сделать новый спектакль — идет это уже время от времени, до сих пор это идет. Тоже лет тридцать уже как это идет. На что мы, конечно, не рассчитывали.
И вот там я попросил налить огромное озеро прямо в зале… Накачивают туда много тонн воды, просто тонны воды в такой бассейн, и в этот бассейн мы опускаем лилии, листки лилий и лодку. А Николай Николаевич Губенко и Лёня, они играли одну и ту же роль Тригорина в двух составах. И однажды на одной из репетиций происходит такая история: Тригорин сидит с Ниной в лодке, и они там общаются, разговаривают, потом он вылезает из лодки и начинает бродить по воде по щиколотку, значит, там в воде, и объяснять что-то, как устроен мир, литература, талантливый… талантливый человек… и все, значит, это говорит очень… А Нина с восторгом невероятным все это дело слушает. И вот мы с Лёней это репетировали, и я говорю Лёне: «Все, нужно вылезать из лодки в это время, всё, не сиди там больше». И Лёня вдруг взял ногу свою двумя руками и так ее перевалил ее через борт лодки и поставил туда в воду и потом второй ногой туда же за той ногой, которую он поставил в воду первой. Я говорю: «Лёнь, ты знаешь… Конечно, Тригорин старше Нины, но все-таки, понимаешь, вот такая вот подчеркнутость… да… подчеркнутое это вылезание из лодки, оно тяжеловато для этой коллизии. Потому что в любом случае Тригорин еще не развалина. Мачо не мачо, но бывший мачо. И очень явно бывший мачо. Поэтому это все нужно сделать легче… вылез там, перекинул ногу, вылез, все… все проще, легче, так сказать, достойнее… Да! По-мужски достойнее, достойнее…» Он говорит: «Да, хорошо бы». А мы сидели в зале, там человек пять было. Лёня говорит: «Да, хорошо бы вылезти, конечно… Но… нога у меня не работает, не двигается». Я говорю: «Как не работает? Что ты мелешь?» Он говорит: «Ну вот я могу ее вот так… вот перекинуть и выйти — я не могу. Я могу только ее поставить…» Я говорю: «Как так ты не можешь? Что ты говоришь? Что тут сложного? Ну, перекинь ногу из лодки…» Он говорит: «Не могу, но как тебе сказать. Не могу. Чего ты, я не знаю… Ну у меня плохо ходит, плохо перекидывается, плохо еще не знаю чего…» Я говорю: «Как это? Давно у тебя?» Он говорит: «Довольно давно, но я как-то старался не обращать внимания, теперь вот репетировать стали, я чувствую, что мне какие-то сложности…»
Город Зеро
Город Зеро
Город Зеро
Вот с этого момента началась Лёнина болезнь, Лёнина болезнь, причем, как я понимаю, началась с гипертонии, с повышенного давления, никто на это особенно не обращал внимания. Все были молоды, и все были сумасшедшими, все орали через океаны друг другу, любимым своим «Нюся, Нюся, Нюся, это я, Лёня, Лёня. Не слушай дураков, Нюся». Вот. И все это как-то на самом деле очень сильно отражалось на нас, на нас. И вот, когда началась трагическая Лёнина болезнь, которую мы все запомнили… эту болезнь мы запомнили не только потому, что все как бы услышали про то, что их супермачо Лёня чего-то такое вроде как занемог, а Лёня еще сделал безжалостный по отношению к себе, к собственной легенде и к собственной славе безжалостный и прекрасный телевизионный цикл воспоминаний об ушедших из жизни актерах. Почти его ровесниках. Он назывался, этот цикл, — «Чтобы помнили». Это очень трогательное и очень сильное человеческое откровение Лёни. И вот когда это все двигалось и происходило, было очень страшно, потому что, как говорят, там слышались шаги рока… Конечно, мы все слышали эти шаги рока.
И тут потрясающую роль сыграла прежде всего Нина Шацкая, которая сразу ушла из театра, сразу перестала заниматься каким бы то ни было устройством собственной судьбы, собственной карьеры и занималась только Лёней. И совершенно выдающуюся роль сыграл Лёня Ярмольник, который хоть и не был таким необыкновенно близким Лёне приятелем и человеком, а в какие-то моменты оказывался ближе всех, потому что Лёня брал на себя главную ответственность за то, как его лечат, Лёню Филатова. И он сделал все, чтобы лечили его идеально. И его лечили очень хорошо. Но есть вещи, при которых… знаете, глупое такое выражение… жестокое и глупое — «мертвому припарки». Так вот до какой-то поры лечение это помогало, а с какой-то поры вот эти шаги глуше-глуше, ближе-ближе, раздавались ближе.
И что спасало Лёню — это его необыкновенное чувство юмора. И вот это чувство юмора, о котором я хотел сказать, оно и раньше играло в его судьбе, и я как-то за своими такими собственными представлениями о природе комического Филатова, как Бастера Китона, пропустил это необыкновенно смешное, необыкновенно смешное, необыкновенно здоровое чувство юмора самого Лёни. Ну вот, я помню, у меня в жизни была грандиозная история, связанная с Лёней, — одна из последних историй. Он начал играть на «Мосфильме» роль Чичерина. А нужно сказать, что у Лёни был такой странный бзик — он мог перенести все и мог здраво относиться к чему угодно, он был умный, широкий, разумный человек. Была вещь одна, которую он ну не мог… он так это ненавидел, что не мог сдержаться. Его прямо колотило от ненависти. Это — различного рода чиновники. Он так их ненавидел, он их называл… а эти, говорит, присоски, эти, говорит, страшные присоски на наших жизнях. Он не мог просто слышать про все эти чиновничьи дела. А он играл одного из первых и самых успешных чиновников ленинской плеяды — Чичерина.
И он играл Чичерина… и, с одной стороны, ему было, конечно, необыкновенно противно играть этого удачливого и успешного чиновника, а, с другой стороны, нужно было как-то жить. И вот он мне звонит: «Ты где на „Мосфильме“?» Я говорю: «Вон там». Он говорит: «Ну приходи сейчас во второй блок, я в буфете сижу, приходи, мне нужно… я хочу кое-что сейчас рассказать и почитать». Ну я пришел через некоторое время. В буфете никого. А они говорят: «Филатов? Он там на кухне сидит». — «А чего он делает на кухне?» — «Он обедает». Я зашел на кухню. На кухне стоит чан, в нем что-то булькает: буль-буль-буль… Повар, макароны, там, все как надо. И посередине сидит Лёня в костюме Чичерина, повязанный так еще салфеточкой здесь, чтобы не запачкать костюм Чичерина, и что-то лениво ковыряет вилкой. Я пришел и говорю: «Лёня, а чего ты там делаешь?» Он говорит: «Слушай, я так рад, что ты пришел. Я сейчас тебе хочу почитать одну вещь». А я как бы весь настроен по отношению к Лёне, как Бастер Китон, там, значит, весь… Меня до сих пор очень радует как бы феномен Кайдановского, да, Лёня как бы Кайдановский-два. И Лёня берет какие-то бумажки и начинает читать вот такое: «Баба-Яга, ты чавое-то… те до старости живут».
Я сначала подумал, что он как бы слегка поехал мозгами… Что это с ним? Я говорю: «А что это?» Он говорит: «Я пишу большую эпическую сказку, эпическую сказку про Стрельца… У нее длинное название… молодца… эпическую сказку». Он говорит: «Ты понял какие… это здорово… это точно тебе говорю… „Он ядреный! Он проймет! И куды целебней меду, хоть по вкусу и не мед“». Лёня писал эту сказку, как будто бы дышал чистейшим кислородом юмора, чистейшим кислородом веселья, вообще чистейшим кислородом жизни, жизни… никакой вообще интеллектуальной утонченности, просто жизни. И, я помню, была замечательная презентация этой книги в Театре эстрады, и он пригласил на эту презентацию Михаила Сергеевича Горбачева, с которым мы сидели рядом в партере… Сейчас мне стыдно даже говорить: Михаил Сергеевич Горбачев… Это такая странная, бессовестная, ужасная катавасия, когда все, кому не лень, говорят: это вообще, там, наймит ЦРУ, он вообще все продал, весь Советский Союз, всю Россию продал… Ой… Я помню, в детстве у нас была такая пословица: «Ой, ребята, продал бы я вас, да кто вас купит». Вот продал бы Михаил Сергеевич, да кто нас купит.
Тут недавно ко мне пришли такие здоровые мордастые ребята. Я говорю: «Вы откуда?» — «Вот мы с телевидения, с такого-то уважаемого, большого канала. Мы хотели бы с вами поговорить… Вот у нас сейчас есть неопровержимое свидетельство, что Виктор Цой — агент ЦРУ и он как мог продавал нашу святую родину кому придется». Цой! Витя Цой продавал! Понимаете! Ну как тут не скажешь опять: продал бы я вас, ну продал бы я вас, сумасшедших придурков, ну кто вас купит? И вот мы с Михаил Сергеевичем — а он был без жены, она где-то захворала и не смогла прийти — мы вышли в перерыве в коридор, и все стали узнавать Горбачева, и все стали к нему вставать в очередь за автографами. А он говорит: «У меня ручка есть, но писать мне не на чем. Конечно, дам автограф…» И ни у кого нет… А очередь, как в Мавзолей Ленина, к Горбачеву… И вот кто-то первый сообразил и побежал к этому самому лотку и купил филатовскую книжку про Стрельца… и уже подошел к Горбачеву, говорит: «Подпишите, пожалуйста». И он посмотрел на книжку и сказал: «Это даже честь — Лёнину книжку подписать». И он стоял почти весь перерыв и подписывал Лёнину книжку… раз… еще раз… еще раз… «Ты чевой-то не в себе, вон и прыщик на губе, и растратишь ты здоровье в политической борьбе». И тратил здоровье в политической борьбе за нормальность и веселость человеческой жизни.
Сукины дети
Совсем же странная история… но я ее тоже расскажу. Когда все кончилось и Лёня ушел, мы с Сашей Адабашьяном пришли в Дом кино на гражданскую панихиду. А мы оба маленького роста. И к нам подошли какие-то люди из организаторов и говорят: «Вы, вот вы! Вы хорошие ребята, у вас были хорошие связи и отношения — вы понесете гроб». Мы с Адабашьяном пошли туда, встали, где были выбранные нести Лёнин гроб. И, когда стали поднимать гроб, выяснилось, что мы с Адабашьяном никак не годимся, потому что там в основном таганские были ребята, здоровые такие… и мы с Адабашьяном пытались дотянуться до гроба, и на нас посмотрели, как на зачумленных, говорят: не, не, не… Ребят, вылезайте оттуда, понесете фотокарточку. И дали нам с Адабашьяном фотокарточку Лёнину. С другой стороны, говорят, это почетно, прямо первые пойдете, а уже гроб за вами понесут, а вы с фотокарточкой с Адабашьяном пойдете. И мы с фотокарточкой встали…
Поделиться книгой: