Леонид Филатов

Сергей Соловьев

«Те, с которыми я…»

Леонид Филатов

© Соловьев С. А., 2016

© Государственный центральный музей кино. Фото, 2016

© ООО ТД «Белый город», дизайн обложки и макет, 2016

* * *

От издательства

Мы не случайно начинаем этот большой проект в 2016 году, объявленном президентом Российской Федерации Годом российского кино. Золотой фонд советского и российского кино является одним из ключевых пластов в нашей истории и культуре. Даже в тяжелые для России времена, в военный период или в сложные годы перестройки, великие артисты, режиссеры, сценаристы, писатели и художники — деятели культуры, на которых так богата наша большая страна, продолжали создавать свои произведения, творить на благо нашей страны.

Коллектив издательства заинтересован в том, чтобы и современная аудитория, и наше будущее поколение могло бы знакомиться с жизнью и творчеством великих людей, которые внесли свой весомый вклад в русскую культуру и искусство.

Одним из ярких представителей кинематографических деятелей является Сергей Александрович Соловьев — не только выдающийся сценарист и кинорежиссер, фильмы которого стали классикой отечественного экрана, но и яркий просветитель-телеведущий, вдумчивый педагог. Наконец, он еще и самобытный «кинематографический писатель», памятливый мемуарист. Его авторский цикл «Те, с которыми я…» для телеканала «Культура» создан с подкупающей искренностью, он пронизан трепетным отношением к выдающимся современникам, с которыми Сергея Соловьева сводила судьба на съемочной площадке и за ее пределами. Его словесные портреты выдающихся мастеров экрана лишены банальных черт, общеизвестных фактов, они согреты неповторимой личностной интонацией автора, который рассказывает о своих коллегах по искусству (в большинстве случаев они являются его друзьями) свободно, раскованно, иронично, но и нежно, с массой ярких деталей и подробностей, которые известны только ему.

На страницах каждой книги этого проекта мы старались передать живую речь Сергея Александровича, отрывки из его диалогов с героями передач, его мысли и воспоминания о моментах, проведенных вместе с ними. Книги написаны ярко и необычно, они как бы пронизаны голосами автора и его героев, погружают читателя в полноценную беседу.

Наши соотечественники за рубежом, которые по стечению различных обстоятельств находятся вдали от своей родины, также любят и помнят прекрасных артистов, на фильмах которых они выросли и которые пересматривают до сих пор. Мы уверены, что этот цикл книг будет востребован у наших соотечественников, у молодого поколения, проживающего в разных странах, которые (что вполне возможно) про некоторых деятелей культуры и искусства могут узнать впервые из этого проекта.

В следующих книгах серии будут представлены и другие яркие представители своей творческой профессии: Александр Абдулов, Станислав Говорухин, Михаил Ульянов, Татьяна Друбич, Алексей Баталов, Иннокентий Смоктуновский, Михаил Жванецкий, Юрий Соломин, Исаак Шварц, Марлен Хуциев и многие-многие другие.

Мы надеемся, что эти блестяще написанные книги сохранят память обо всех ныне живущих и тех, кто, к сожалению, уже ушел в другой мир. Память об этих людях — наше бесценное духовное наследие и богатство.

Сергей Соловьев о Леониде Филатове

Наша общая работа с Леонидом Филатовым, да и наша дружба, наше знакомство — все связано с немыслимой авантюрой и с очень дорогим для меня художественным произведением — одновременно и авантюра, и произведение — с фильмом «Избранные». Ну была такая история, когда, значит, я закончил снимать картину «Наследница по прямой», нужно было где-то жить постольку, поскольку я находился в состоянии бракоразводного процесса и нужно было снимать квартиру… Квартиру было снять невозможно, я очутился на студии, жил вот здесь, вот в этой комнате, откуда я говорю, прямо в этом кабинете я жил. И никаких перспектив жизненных не было, и тогда невероятный авантюрист и невероятной талантливости оператор Павел Тимофеевич Лебешев сказал мне: «Старик, что нас может спасти — чтобы мы с тобой немедленно уехали в Колумбию. Там президент Колумбии Альфонсо Лопес Микельсен написал роман, и теперь он мечтает, чтобы это… из этого романа кто-нибудь сделал бы кинокартину». И с этой страннейшей просьбой он обратился к своему другу Леониду Ильичу Брежневу, а Леонид Ильич Брежнев написал «указилку»: найдите людей и помогите моему товарищу Альфонсо Лопесу Микельсену. Чтобы из его чудесного романа, который я не читал, значит, получился бы хороший кинофильм. И одновременно Альфонсо Лопес Микельсен просил, чтобы эти люди, которые приедут — а я надеюсь, чтобы это были молодые люди, чтобы они были веселые люди, чтобы они были талантливые люди, что они из этого дела сделали хороший фильм и колумбийскую кинематографию.

* * *

Вот такая неслабая задача была. И Паша затолкал меня в эту безумную авантюру. Затолкав меня в эту безумную авантюру, значит, он не дал прочитать мне книжку, как и Брежневу не дали прочитать роман «Избранные». Брежневу, наверное бы дали, он просто сам времени не нашел. Конечно, государственных забот была куча. У меня государственных забот не было, были только исключительно частные заботы… Тем не менее внутри этих частных забот тоже не нашлось времени прочитать книжку… И я ее уже читал в самолете и, когда прочел, пришел в нечеловеческий, страшнейший ужас, потому что большей такой бессмысленной графомании, чем сочинение Альфонсо Лопеса Микельсена, мне не приходилось читать в своей жизни. Вот. Но тем не менее я летел снимать картину и создавать колумбийскую кинематографию на базе съемок этой странной, невероятной для меня картины.

* * *

В центре этой картины была судьба немецкого иммигранта… вот у него даже имени не было и фамилии… он назывался Б. К. Вот странная такая судьба Б. К., и Б.К… практически это была огромная такая монодрама, где Б. К. был средоточием всех вообще, так сказать, авторских помыслов этого, значит, автора произведения. И естественно, стоял для меня главный вопрос… Я никогда в жизни не там, в Колумбии, никогда в жизни я не знал серьезного латиноамериканского кино, никогда в жизни я вообще не представлял себе, что мне придется когда-нибудь в Колумбии искать артиста на роль Б. К. Поэтому как только я стал что-то соображать по поводу того, что мне предстоит, я сразу становился абсолютно убежденный в беспроигрышное™ своего выбора на замечательном актере, выдающемся актере, выдающемся человеке и моем выдающемся товарище Саше Кайдановском. И я, значит, предложил Саше это играть, и Саша сказал: «А че, там можно че-то такое интересное, давай я буду сниматься, но только вам нужно как-то с Тарковским разойтись, потому что Тарковский в это же время будет снимать в другой стране». А тогда вообще никто дальше Черемушкинского рынка не ездил никуда. А тут одной картине Кайдановский будет сниматься в Колумбии, а в другой, У Тарковского — в Италии.

* * *

И вот мы должны с Тарковским разойтись. Мы с ним очень уважительно созвонились. Он мне говорит: «Ну, давай поделим, там, дни, месяцы, годы, все как-то распределим, давай, давай, давай». И, оказавшись в Колумбии под крылом президента республики Альфонсо Лопеса Микельсена, я стал соображать, как выполнить вторую главную сверхзадачу, с которой я полетел в Колумбию осуществлять эту авантюру. Вторая главная сверхзадача была — утвердить на главную женскую роль Таню Друбич, с которой, собственно, мы как раз тогда и собирались пожениться. Мне нужно было каким-то образом Таню притащить в Колумбию, а Колумбия далеко. Тридцать часов, тридцать часов летел самолет до Колумбии. Это сложная такая была география социалистических полетов. В эту страну нельзя, через эту страну можно, туда нельзя, здесь пересадка… тридцать часов лету. И вот там, находясь в тридцати часах лету от моей родины и вообще, так сказать, от сосредоточения настоящих моих жизненных интересов, я стал проворачивать эту авантюру. И как ни странно, вот эта вот безумная, вообще ни на что не похожая кретинская авантюра, так сказать, утвердить в колумбийскую картину по роману колумбийского президента на главную женскую роль колумбийки студентку вообще медицинского института Москвы Таню Друбич. Ну маразм, согласитесь.

Иванцов, Петров, Сидоров

* * *

Но я в этот маразм поверил сам и как-то стал грандиозно вселять этот маразм в сознание не только президента и его окружения — в сознание вообще всего колумбийского народа, с которым я сталкивался. Я говорил: «Лучше колумбийки вы не найдете. Это объективно, потому что ее нету». И в этом сумасшедшем идиотизме я преуспел, потому что, значит, я все время подсовывал Альфонсо Лопесу Микельсену фотографию Тани… Он смотрел-смотрел и наконец сказал: «А действительно, в ней есть что-то такое колумбийское, глубоко колумбийское. Мне действительно что-то начинает нравиться эта идея. Давайте, давайте, давайте…»

* * *

И только-только я преуспел в этом вроде бы, так сказать, вообще главном и решающем для меня деле, как последовал звонок из Москвы. А что значит последовал звонок из Москвы? Мобильных телефонов не было, ничего никуда не следовало, а писались шифровки в посольство, посольство было нормальным советским посольством, на девяносто процентов состоящим из работников КГБ и, значит, разведчиков профессиональных, и там немножечко было дипломатов, подмешанных к этому делу. Вот туда, вот в посольство, пришла бумага: Кайдановский у вас сниматься не будет. Это было уже за несколько дней до начала съемок. Не будет у вас сниматься Кайдановский. Я говорю: «Что за бред?» А у меня был мой товарищ и очень хороший человек, по-моему, первый советник посланника и одновременно большой очень чин в КГБ в разведке, Саша его звали. И вот Саша мне говорит: «Старик, это шифровка. Я ее сам читал. Нет… По ней понятно, что он не будет сниматься». Я говорю: «Саша, да вы же все, вы можете сделать все что угодно. Вон смотрите, вы Латинской Америкой вообще управляете как хотите. Что, вы такую ерунду, как приезд Кайдановского, не можете обеспечить?» В нем ретивое взыграло, такое разведческое ретивое: ну, попробуем. Он попробовал, еще через день пришел, говорит: «Точно не будет, потому что Тарковскому тоже отказали». Вот такая была судьба у Кайдановского. Потом я уже с Кайдановским вместе, стали мы узнавать потом, позже, а что это такое было? Почему так его, за что его, так сказать, вообще страшно покарали? Вот интересно, знаете, за что? Абсолютно ни за что. Кто-то что-то не то стукнул, не то свистнул, и в результате, значит, ни у Тарковского, ни у меня Кайдановский не снимался. Я тогда Саше говорю: «Саша, ну тогда вот все, вся эта конструкция, немыслимая межконтинентальная конструкция стала рушиться на глазах, как песчаный домик».

Иванцов, Петров, Сидоров

* * *

Я говорю: «Ну тогда не нужно вообще этой никакой картины, потому что у нас все сверстано, все съемки стоят друг за другом, календарный план, все это Колумбия, стоит дорого, деньги не наши, а Альфонсо Лопеса Микельсена и его приближенных. Все это кончится чудовищным скандалом, и лучше отказаться, разумнее отказаться… Ну как я могу за три дня изобрести актера на главную роль, на котором вообще все держится?» «Хорошо, мы свяжемся с Центром», — сказал Саша. И Саша, связавшись с Центром, пришел ко мне еще мрачнее, чем ушел, и сказал: «Старик, даже не может быть разговоров. Ты должен за два дня изобрести актера, которого будешь снимать в сложнейшей роли. Это никакая не халтура, никакая не ерунда». Вот это все путало карты, и очень, так сказать, потому что я хотел снять человеческую картину. Были у меня такие пожелания к самому себе и к этой истории.

* * *

И я лег и стал в ужасе… у меня же нет ничего. Не было же тогда ни компьютеров, ничего, только память, только память и какие-то впечатления о России. И я понимал, что никакого иностранного артиста я взять не могу, потому что мне с ним каждый кадр общаться и жить. Я могу взять только нашего артиста. Я стал вспоминать в ужасе всех как-то вот так, лежа на кровати и глядя в потолок. Я помню этот ужас вот так. И я все надеялся, что потолок вдруг приоткроется, и оттуда выплывет облик того актера, которого я приглашу. Я говорю: «А если этого не пустят? — говорю я моему высокопоставленному и высокомогущему товарищу. — А если этого не пустят, то что будет?» Он говорит: «Этого пустят, потому что мы договорились, что ты можешь взять любого актера, только не Кайдановского». Вот времена были, да, веселые. Только не Кайдановского. И я на третий день вспомнил, что на Таганке… я его не видел никогда ни в спектаклях, нигде ничего не видел… кто-то на Таганке, по-моему Боря Хмельницкий, царство ему небесное, мне сказал: «Вот смотри, мы взяли парня одного, он — абсолютно белогвардейская внешность, он — абсолютно белогвардейская внешность». И я вдруг думаю: «Ой-ой-ой… это же белогвардейская внешность, то, что доктор прописал. Нужно вспоминать, кто же это, кто же это». И я вспомнил: это некий Леонид Филатов.

* * *

И от отчаяния, страшного отчаяния я сказал себе и людям и моим высокопоставленным кагэбистским друзьям: «Ребята, это Филатов». Они говорят: «Но ты понимаешь, что он прилетит и все?» Я говорю: «Что значит все?» — «Это значит, что он прилетит прямо на съемку». А у нас была первая съемка, на которую должен прилететь этот актер, этот… назывался он так: этот Некайдановский. Вот должен прилететь Некайдановский на первую съемку… Первая съемка была в отеле в Боготе, в большом дорогом отеле, и в этой съемке участвовала Ампаро Грисалес, знаменитая… Вот совсем недавно она еще была порнозвездой, главной порнозвездой Латинской Америки. А у нас, на нашей картине, какими-то судьбами она должна была резко изменить свое, так сказать, порнопрошлое и превратить его в романтические переживания некой Мерседес. И вот все начиналось с того, что прямо с аэродрома этот Некайдановский должен был ехать со мной в отель, раздеваться практически догола и ложиться в постель с великой порнозвездой. И там у них была сцена.

* * *

Кошмар, который я переживал, вы себе не можете представить, потому что я ехал в аэропорт с одним-единственным чувством. Я думал: «Вот сейчас…» Я его не помнил, но помнил так что-то такое трепещущее белогвардейское. А чего белогвардейское — не помню. И я стоял там на этом самом, у паспортного контроля, с моим чудесным гэбистским окружением, и ждал я появления этого человека… Я думаю: «Он пойдет, сделает три шага, и я увижу, что это не тот, и я не буду снимать эту картину… вот я лягу костьми, но я не буду снимать эту картину с человеком, которого я не хочу». И вдруг появился какой-то человек и такой легкой походкой, как бы сказать… как Тынянов писал, «они ходили походкой кузнечика»…

* * *

С легкой походкой кузнечика появился человек улыбчатый, уставший, в драной джинсовой куртке и точно пошел ко мне. Значит, видимо, как-то он где-то тоже поинтересовался какими-то моими фотографиями. Мы с ним поздоровались, обнялись, и все. Мы с ним ни о чем не говорили. Мы с ним ни одного… вот мы снимали после этого два месяца или два с половиной месяца, мы ни разу в жизни не говорили о сущности персонажа, о том, кто он такой, что хотелось бы сделать. Я ему сразу сказал: «День, сейчас мы сядем в автомобиль, прямо — мы даже не успеем заехать перекусить куда-нибудь в ресторан — мы прямо поедем в отель. Там тебя ждет крупнейшая порнозвезда Латинской Америки… Я думаю, что она уже раздевшись, голая лежит в постели, и тебе нужно приехать, быстро скинуть штаны, это самое, и в постель… там текста немного, я тебе весь его подскажу, ты его быстро…» И Лёня стал вместо улыбчивого таким, значит, черным и совершенно таким… у него лицо такое… как в мультипликационной картине… «Какая постель? Какая порнозвезда?

Экипаж

Мне про это никто не говорил». Я говорю: «Лёня, тебе никто ничего не говорил, потому что никто ничего не знал. Вообще, что случится с тобой дальше, знаю только я, но и то весьма неточно. Потому что в каких-то местах я уже сценарий дописал, а в каких-то я еще дописываю. Лёнечка, я тебя прошу, не спорь со мной, у нас нет ни одной секунды времени, поехали, быстро снимай штаны и давай знакомиться».

Экипаж

Экипаж

Вам и не снилось…

* * *

Лёня приехал, и уже оставалось сто метров до отеля, он мне сказал: «Купи мне коньяка». А у него не было денег… Время от времени нашу картину называли… У Достоевского роман «Бесы»… Саша Адабашьян тогда работал с нами художником, он экспедицию гениально охарактеризовал. Он говорит: «Экспедиция „Песы“». Потому что они не бесы, а песы. У нас даже была такая шутка… А нам тоже песов не платили… обещали все заплатить много-много песо, но поначалу не платили, поэтому мы жили, как бы так сказать, на сдачу с доходов КГБ… Вот. Я говорю высокопоставленному товарищу: «Купи ему фляжку коньяка». А он спрашивает: «А он чего, пьет?» Я говорю: «Нет, по-моему, он не пьет. А ты что, пьешь, Лёня?» Он говорит: «Нет. Я не пью, но я в трезвом виде сейчас снимать штаны и лезть в постель к Ампаре Грисалес не могу, мне нужно обязательно, и поэтому… Сколько здесь во фляжке?» Ему говорят: «Ну, около… двухсот пятидесяти граммов». Он говорит: «На всякий случай купите две фляжки, потому что если это все затянется, то, может быть, мне понадобится и вторая». Ему купили фляжку коньяка. Он пришел, очень светски поздоровался с Ампарой: Филатофф. (Тот же Адабашьян ему гениальную, значит, кликуху придумал, мы его почему-то звали Леонидас. Значит, это как бы что-то латиноамериканское). Он говорит: «Вот Леонидас уже познакомился с актрисой». Актриса была в черной комбинации такой стильной; значит, она сказала: Ампаро…

Вам и не снилось…

Вам и не снилось…

* * *

Леонидас зашел в ванную, выдул фляжку коньяку, фляжку просто коньяку, снял штаны и вышел в состоянии мало вменяемом, но как бы с благородностью во взоре и с благородностью, это самое… значит, куда ложиться, куда да как, как накрываться одеялом, всё там… И началась режиссура, то есть нас вот для этого и позвали, я понял, чтобы увидеть Станиславского в действии… да… метод физических действий в действии… что вот мы сейчас создаем эту кинематографию. Короче говоря, мы его туда затолкали, Лёню, я ему говорил реплики, и он чего-то говорил, говорил, говорил… потом попросил еще немножко выпить и еще говорил, говорил, говорил и что-то, это самое… Я понимал, что у него абсолютное ощущение сна, непонятности… Он вообще, не знаю… может, даже в первый… Они на Таганке были, конечно, где-то за границей, может в Болгарии. Но вообще то, что с ним происходит сейчас, он, конечно, не мог соотнести со своей жизнью. Вообще никак. Поэтому выпил еще немножко, от второй фляжки отпил и… довел до конца…

Вам и не снилось…

Кто заплатит за удачу

* * *

А на следующее утро снимать нужно было с утра… не днем, не, там, по КЗОТу, восемь часов перерыву, — с утра. С утра была сцена с похмелья, Б. К. с похмелья. И вот здесь я понял, какой великий вообще артист Филатов и какой грандиозный «угадалкин» я, чтобы угадать вот так вот Б. К., чтобы увидеть вот эту меру похмелья Б. К. в исполнении Леонидаса. Это нужно было, конечно, крайнее везение, просто крайнее везение.

* * *

Дальше мы снимали каждый день, очень скоро приехала самая главная колумбийка на белом свете… это с колумбийской… не придумать — это Таня Друбич… И мы стали снимать, жить-поживать и добра наживать. Добро мы наживали очень интересными способами. Во-первых, действительно, у каждого у нас была некая еще большая сверхзадача и цель — нажить добра. Тогда же ничего не продавали в России, в Советском Союзе же… какая Россия… в Советском Союзе. А оно, может, кстати, и хорошо. Ну я не знаю. Сейчас всё продают… да… а счастья нет. А тогда счастье все-таки бывало, я не могу сказать, что это было общество счастливых людей, но счастье бывало. И вообще все что угодно можно было принять за счастье. Сейчас нет. Сейчас можно купить все что угодно, вот вообще все что угодно, но все вместе похоже на какой-то детдомовский праздник… Вот… детдомовский праздник несчастных людей всех… нам всем выдали костюмы от Кардена. Вот представьте себе такое: детдом, в котором в обязательном порядке всем — и женщинам, и мальчикам — всем выдали от Кардена. И вот они влачат унылейшее, жалкое рабье существование, но в костюмах от Кардена. Все…

* * *

И, имея в виду, что мы будем жить-поживать и добра наживать, Лёня сказал: «Ребят, а мне не… — а ему тоже в гостинице выписали какой-то этаж, — Лёня сказал: — Мне там одиноко (а это сущность Лёни, очень серьезная сущность). Мне там одиноко и бесприютно в этом самом. Сережа, Таня, возьмите меня к себе». Это была странная просьба, потому что у нас вроде как был колумбийский медовый месяц. И у нас было действительно там три комнаты… там, это самое, но как, но как возьмите его… куда его взять к себе? Спальня была одна, кровать была одна. Куда его к себе взять? И там, значит, опять-таки наш друг и учитель из КГБ сказал: «Там у вас есть для прислуги одна комната. Спросите, может, он хочет там, для прислуги?» Он говорит: «Да, да, вот это то, что надо для меня».

* * *

Лёня был не просто антигламурен, он чувствовал гламур за версту, его начинало колотить от гламура, он ненавидел гламур. И он поселился в эту самую комнату для прислуги, и это, и эта комната для прислуги была практически внутри нашего с Таней номера. В этой комнате он, когда приходил, не раздевался, он снимал только ботинки, снимал носки, стирал их и ложился. Ложился в одежде и в одежде так лежал, что-то обдумывая. Обдумывал он, вероятно, как жить-поживать и добра наживать. Ну, мысли все заканчивались в тот момент. То есть они даже не начинались, потому что он, когда приходил, первое, что он делал, — он соединялся с… международной колумбийской службой и просил телефон Нины Шацкой — у них как раз роман был, тоже большой роман с Ниной Шацкой, который неминуемо двигался к женитьбе. Неминуемо. И добро нажить надо было еще обязательно, потому что еще и женитьба где-то впереди маячила. И он по этой междугородной службе говорил: «Алле, я Леонидас Филатофф, Леонидас, да, номер телефона, Москву, да, номер…» И оставлял заказ. И ложился на кровать, смотрел в потолок и ждал, когда ему ответят.

Голос

Голос

Голос