Помоги проекту - поделись книгой:
– И как же вы это определили?
– Да, я понимаю ваш скепсис, но на связке ключей Любови Архиповны был очень приметный брелок – такой маленький ключик, самодельный, из тонкой крученой проволоки, знаете, такой, какой окружают финифть. Я, правда, не знаток подобных произведений искусства, но похожее видел. Его ей подарил ещё в молодости какой-то парнишка, она об этом сама говорила, даже дорожила им. Вещица и впрямь была изящна! Чувствовалось, что сделали её с любовью. Ну, это уже лирика, а вы же понимаете, что значат ключи пропавшей женщины в чужих руках? – Хижин залпом выпил стоящий перед ним фужер «Цинандали», отдышался. – Кроме того, там же был и план зданий, где отмечены кабинеты, мой и заведующего, и комната, где хранятся истории болезней и все отработанные документы, также у нее были и отдельные схемы этих кабинетов с указанием каждого предмета, стоящего там. Причем, начерчено, довольно, грубовато, непрофессионально, но понять можно все.
Оперативники некоторое время сидели, молча, обдумывая услышанное. Теперь им стали понятны чувства доктора.
– Из всего сказанного вами, можно сделать вывод, что женщина была помещена к вам в клинику с определенной целью, что-то здесь найти, – Дубовик потер подбородок, о чем-то раздумывая. Потом спросил Хижина: – Где она сейчас?
– Ещё спит, во всяком случае, по времени должно быть так. Я персоналу наказал за ней следить. – Хижин обвел рукой ресторанную кабинку: – К этому мне пришлось прибегнуть, потому что за мной, как мне кажется, следят. Я даже звонить из своего кабинета побоялся. Выбрался в город и позвонил из телефона-автомата, и хотя никого в этот момент рядом не заметил, пришлось просить помощи у Гиви, признаюсь, однажды мне довелось уже воспользоваться тайной дверкой, – он заметно покраснел. Кашлянув, продолжил: – И когда я шел к нему от автобусной остановки, мне показалось, что за мной следует какой-то мужчина: я раза два, оглянувшись, видел, как он внезапно останавливался. Хорошо, что второй вход в ресторан есть из квартиры Гиви на первом этаже здания, к которому пристроен ресторан. Уйти мне придется тем же путем. Не сочтите за паранойю, но долю страха я всё же испытал.
– Ну, дела-а!.. – протянул Калошин. – Андрей Ефимович, что делать будем?
– Самое главное сейчас – правильно расставить акценты. В первую очередь, хотелось бы понять, что всё это значит и насколько серьёзно. Мы не должны распыляться, каждый шаг будем продумывать, – Дубовик повернулся к Хижину: – Вам, Борис Иванович, надо пока держать Юлию под самым пристальным контролем, но ни в коем случае не подавайте виду, что вам известно об её ночных вылазках. Пусть она продолжает искать, но будет это делать теперь под нашим контролем. Хочу вас предупредить, что если мы имеем дело с серьёзным преступлением, можно ожидать чего угодно, будьте к этому готовы. Кстати, вы сказали, что не подозреваете вашего заведующего. Почему?
– Он пишет кандидатскую диссертацию, поэтому занимается только теми больными, которые отвечают профилю его научных изысканий. О других даже слышать не хочет: стоит мне обратиться к нему – руками машет, дескать, решайте все сами. Но если вас мои слова не убеждают…
– С вашим заведующим мы побеседуем в любом случае. А вот под каким видом нам лучше всего появиться у вас, мы подумаем. У меня ещё пара вопросов к вам. Могли бы вы узнать этого человека без маскировки? По виду? По голосу?
– Да, я забыл упомянуть, что у него было закрыто толстым шарфом горло, и говорил он полушепотом. Но мне показалось, что это часть маскировки. Он явно играл. Вот, хочет показать: ему понятно, что я вижу его маскарад, и он не пытается это скрыть, и даже, в один момент, улыбнулся издевательски, вроде, плевать ему на мои догадки. Поэтому пока ничего обещать не могу. Но все-таки в какой-то момент он кого-то мне мимолетно напомнил. Кого?.. – Хижин пожал плечами. – Да, и главное: одет он был без претензий на богатство, простовато, а вот после его ухода остался смешанный запах одеколона и сигарет, такой, дорогой запах успешного мужчины, какой остается после вас, – он кивнул Дубовику.
Тот улыбнулся:
– Спасибо, не знал! Кстати, где ваши дети? – поинтересовался он.
– Они у моих родителей в городе, – доктор болезненно поморщился, – я, и в самом деле, очень волнуюсь за них.
– Я думаю, что будет правильным забрать их на время в клинику. Лучше, чтобы они были у вас на глазах. Это возможно?
– Да, я, пожалуй, так и сделаю.
– Ключи и схемы вы оставили там же?
– Да-да, под матрацем! – закивал Хижин.
– Значит так, – Дубовик пристукнул ребром ладони по столу, – когда приедем к вам – ведите себя естественно. Пока отправим к вам капитана Ерохина, ну, скажем, под видом нового санитара, чтобы не привлекать к нему лишнего внимания. Он вам представится под своей фамилией, ваше дело – ввести его в коллектив. Он сам на месте определиться, как себя вести и с кем беседовать. А вы, – Дубовик задержал в своей руке ладонь доктора, – не упустите до его приезда Юлию. Как знать, не завершены ли её поиски. Мало того, я попросил бы вас попробовать скопировать эти схемы, или, на крайний случай, начертить их по памяти. Но первый вариант желательней. И… будьте бдительным! Кстати, вам не знаком Зеленцов Игорь Денисович?
Хижин на какое-то время задумался, потом покачал отрицательно головой:
– То, что я не знаю такого человека, это точно, но вот фамилию, как будто, когда-то слышал, хотя… Если вдруг что-то всплывет, вы знаете, я сразу…
Когда Хижин скрылся за потайной дверью, Калошин досадливо крякнул:
– Не знаю, Андрей Ефимович, как тебе, а мне это напоминает плохо состряпанный детектив!
– Детектив!.. Спектакль, в котором нам отведена самая неблагодарная роль! – Дубовик налил полные фужеры вина и бодро произнес: – Выпьем за продолжение нашего сотрудничества! Потом отправимся спать! Нам просто необходимо отдохнуть и хорошо подумать над нашими дальнейшими действиями. Чует мой нос пакостное дело, завязанное вокруг исчезновения Кривец. Думаю, если Юлия останется пока в клинике, значит, у нас есть шанс самим найти то, что, похоже, спрятала медсестра, уж коли преступник воспользовался её ключами, если, конечно, не она сама ищет что-то. Вообще, всё бутафорией какой-то попахивает, – в раздумье произнес Дубовик.
– А не думаешь ли ты, что Хижин может что-то присочинить, преувеличить?
– А? – подполковник оторвался от своих мыслей. – Нет, придумать такое?.. Вот хочу понять: не для нас ли устроен весь этот цирк? И следили за Хижиным именно для того, чтобы убедиться, что он повел себя согласно отведенной ему роли, а заодно, и то, что мы заглотали наживку.
–Но зачем это надо?
– Пока не знаю, могу жестоко ошибаться, но тянет от всего этого авантюрным душком… Ну, что ж, пока примем условия игры, а дальше будет видно…
– А что это за Зеленцов такой? Что-то ты мне о нем ничего не говорил? Опять твои тайны? – с некоторым укором спросил Калошин.
– Да какие тайны! Просто мы сегодня с тобой ещё не дошли до этого субъекта, – махнул рукой Дубовик.
– Ну так объясни! – с нетерпеливой горячностью произнес майор.
– Хорошо-хорошо! Все расскажу! – шутливо подняв обе руки, Дубовик улыбнулся. – Ты только не кипятись, и забудь уже, что было
– Ничего себе – смена профессии!
– Вот-вот! Мне тоже это интересно. Мало того, за этой автобазой числился автомобиль «Победа», на которой разъезжал?.. – он вопросительно посмотрел на майора.
– Мелюков?!
– Верно! Мало того, этот Зеленцов обслуживал автомобиль чиновника. Но шофер, как вы знаете, был другой. Мы его у себя «повыжимали» ещё при жизни Мелюкова, вроде бы все было чисто. А вот теперь им опять заинтересовались в Комитете, и пусть копают. А мы займемся этим самым Зеленцовым. Тем более, тот же Муравейчик установил, что Кривец в день своего исчезновения уехала на «Победе». Мы с тобой уже задавались вопросом: имел ли отношение ко всему этому Мелюков? А в свете недавних событий этот вопрос приобретает большую значимость.
Глава 3.
Позже, уже лежа на постелях в гостиничном номере, мужчины, по обыкновению, обсуждали события прошедшего дня.
– Ну, что думаешь, Геннадий Евсеевич? – Дубовик закурил, и в темноте была видна лишь вспыхивающая звездочка пыхтящей папиросы.
– Думаю, что, действительно, это как-то связано с предыдущим делом. Ключи Кривец тому доказательство. Ведь после гибели Шаргина, как нам сказал Хижин, никаких документов найдено не было. В любом случае при операциях ведутся какие-то записи. Тем более что многое у них было на стадии экспериментов, значит, должны были конспектировать, или уж… что там делать, не знаю… Я правильно мыслю? – Калошин, скрипя пружинами старого матраца, повернулся к Дубовику и, нащупав портсигар, тоже закурил.
– Все верно, только я бы сделал одно допущение: могло быть что-то ещё, кроме этих документов…– Дубовик включил ночник и, подвинув поближе пепельницу, стряхнул папиросу. – И это что-то забирает Кривец и прячет? Или сама пытается найти? Ведь о её судьбе нам ничего не известно. Если бы мы смогли узнать точно, что это, нам стала бы понятна мотивация её поступка, так же как и её роль. Или она была прямым участником всех событий, или слепым исполнителем отведенной ей роли? Пока характеристика этой женщины, данная Хижиным и Песковой, не дает нам оснований подозревать её в сговоре с преступником. В руках неизвестного оказались ключи, которые ему либо передала сама Кривец, либо их у неё отняли насильно. Значит, этот человек должен знать о судьбе женщины. Надо его искать!.. А кто мог точно начертить схемы?
– Это сделал только тот, кто хорошо знаком с планом здания. Мало того, этот человек знает точное расположение мебели в этих кабинетах. Значит, надо искать среди тех, кто или работал раньше, или работает, по сей день. И вот тут может нарисоваться фигура санитара Зеленцова. А ещё Пескова…
– Зришь в корень, майор! И тут никак нам нельзя допустить ошибку: осторожность и ещё раз осторожность! Если это те документы, о которых мы думаем, или все-таки, что-то другое, но не менее значимое, за этим устроили довольно серьезную охоту. То, что Каретников арестован и выведен из игры, скажу честно, ничего не значит.
Калошин привстал на кровати:
– Подожди-подожди! Ты хочешь сказать, что дело Каретникова ещё не закончено?
– Именно это я и сказал! – Дубовик задумчиво покусал губы. – Знаешь, Геннадий Евсеевич, несколько дней назад в Москве, когда ребята проводили очную ставку Каретникова с Анной Штерн, – я там присутствовал,– все вдруг поняли, что «рыба» эта хоть и крупная, но плавала на мелководье, а вот настоящая «барракуда» где-то ещё скалит зубы. Понимаешь, много нестыковок. И вот сегодня я понял, что вырисовывается морда монстра. Ведь если разобраться, в этом деле изначально осталась масса вопросов. Мы не нашли троих явных фигурантов, и тем самым, могли упустить ещё кого-то. Как-то быстро нас охватила эйфория победы. И вот теперь начинаем пожинать плоды своих «успехов». И я хорош, павлин – распустил хвост! Повёлся, как мальчишка!..
– А мне кажется, не все так плохо! – успокоительно сказал Калошин. – И разве Вагнер с Каретниковым – не «голова» этой… как ты её назвал, барракуды?
– А! – махнул раздраженно рукой Дубовик. – Как теперь не назови, вижу, что хреново! Нет, ведь было ясно, что Кривец, безусловно, имеет прямое отношение к делу «швайгеров», искать надо было до конца. Понадеялись, что Каретников все тайны нам раскроет, а он, как мы уже поняли, ни черта не знает! – Видно было, что он распалялся всё больше и больше, даже вызвал удивление у Калошина.
– Андрей Ефимович! Где твое спокойствие?
– Пар выпускаю! Веришь, сколько раз убеждал генерала!
– А он?
– Каждый раз отправлял ко всем родственникам. Ну, ладно, добью это дело – докажу, что был прав! Посажу на задницу старого пердуна! – Дубовик с силой вдавил окурок в пепельницу и покрутил. – Aut vinsere, aut mori! – произнес он и вытянулся на кровати.
– Что ты сказал? – переспросил Калошин.
– Не я – Цезарь. Или побеждать, или умирать!
– Ну да! А что нам ещё остается? – вздохнул Калошин, потом с интересом глянул на товарища: – А любишь ты, Андрей Ефимович, ввернуть в разговор что-нибудь этакое!.. Это сколько ж ты иностранных языков знаешь?
– Что? А-а! Немного, только два, – без выразительности ответил Дубовик, полностью погрузившись в свои мысли. – Другие больше знают…
– Хм, «только два»!.. Да-а, от скромности ты не умрешь! А я только несколько слов по-немецки… Ну куда уж мне до тебя!.. – деланно вздохнул Калошин, по Дубовик, думая о своем, не обратил внимания не его брюзжание.
Майор помолчал, вспоминая, что ещё хотел спросить:
– Слушай, а что непонятно с Каретниковым? – и, не услышав ответа, очень громко повторил свой вопрос.
Дубовик удивленно посмотрел на него:
– Ты чего кричишь? Я хорошо слышу.
Калошин уже неоднократно замечал, что Дубовик часто полностью погружался в свои мысли, не слыша, казалось, ничего вокруг. Но потом вдруг мог продолжить разговор, как ни в чем не бывало, и очень легко переходил от серьезного настроения к смешливому, разряжая тем самым обстановку.
– Я должен тебе объяснить кое-что, – Дубовик повернулся к Калошину. – Помнишь, после завершения дела Вагнера, я сказал тебе с Сухаревым, чтобы вы все дела, даже самые незначительные, проверяли на связь с фигурантами этого дела? Сухарев тогда поинтересовался, зачем это надо. Так вот, не зачем, а почему? Потому что, оставались вопросы, а мы их проигнорировали. Я дважды сам беседовал с Каретниковым. Даже не будучи психологом, скажу, что этот человек не мог убить своего отца.
– Как же… – начал было Калошин, но Дубовик остановил его:
– Прошу, не перебивай и послушай все до конца. У меня у самого от всех этих дел каша в голове, верчу всё и так и этак, никак не соберу в узел. – Он вновь лёг на спину, подложив руки под голову. – После бесед с Каретниковым у меня сложилось о нем свое впечатление. Абсолютно одиозная личность. Порой бывает неприятен до одурения. Иногда становится жалок. А, в общем, признает во всех преступлениях только то, что может, по его мнению, повысить самооценку. Напротив, то, что принижает его в глазах окружающих, отрицает напрочь. Отца не убивал, но берет эту вину на себя, при этом рисуется. А почему? Да просто самоутверждается, самореализуется таким образом. Он не способен на поступок, даже самый низкий. Но убийство нацистского преступника, как он называет теперь отца, вызывает у него уважение к самому себе. А на манекене не смог показать, как именно это сделал, списал все на эмоции. Боясь противопоставить себя окружающим, приспосабливается к их мнению и пытается таким образом заслужить поощрение, что ли? – Дубовик помолчал, обдумывая свои слова. – Ну, и черт бы с ним! Идиот, так бери на себя, что хочешь! Но, чем больше я за ним наблюдал, тем меньше он мне виделся человеком в маске. Тот, даже по рассказам того же Хижина, видевшего незнакомца мельком, представлял человека, чувствовавшего себя хозяином, личностью! Городецкий же охарактеризовал своего коллегу Каретникова совершенно с обратной стороны, сказал, что ему не подвластна ведущая роль. Ну, и где тут логика? Этакая глубокая личность – человек в маске, и ханжа, с приписными добродетелями – Каретников. Можно между ними провести параллель? Нет, и ещё раз нет! Я очень много думал над этим. Поспешили мы с Каретниковым. Тогда Варя нам, безусловно, помогла. Ведь никому даже в голову не пришла мысль трансформировать фамилии. Каретникова мы, конечно же, подозревали, просто не могли связать с Вагнером, она же очень просто все определила. Вообще, женщины более рациональны. Они и мыслят другими критериями. Иногда, оказывается, помогает! – он мягко улыбнулся. – Только тогда нам надо было «не ломиться в закрытые ворота», а аккуратно «въехать на троянском коне», пользы было бы больше. В этом я теперь, абсолютно, уверен. – Дубовик потянулся, и уже сонным голосом пробормотал: – Давай спать, Геннадий Евсеевич! Все вопросы утром!
– Хм… Только что болтал, как заведенный, слова не давал вставить, и уже, пожалуйста, сопит! Слон толстокожий! – беззлобно ругнулся Калошин и, отвернувшись к стене, закрыл глаза. Тут же зычный голос заставил его подскочить:
– Ну, и здоров же ты, спать, майор!
Калошин сел на кровати, ничего не понимая. В окно светило солнце. Голоса грузчиков, разгружающих ящики с продуктами для гостиничного ресторана, и ещё какие-то непривычные утренние звуки чужого города врывались в открытую форточку вместе с морозным воздухом начала ноября. Радио голосом местного корреспондента вещало о городских достижениях.
Дубовик, побритый, посвежевший, пахнущий своим неизменным одеколоном, завязывал галстук, стоя перед стенным зеркалом и глядя через него с улыбкой на сонного Калошина.
– Черт! Казалось, только уснул, – майор потянулся, хрустнув суставами. – А чего это ты не разбудил меня раньше? – проворчал он, натягивая брюки.
Дубовик нарочито возмущенно всплеснул руками, но тут же, не выдержав, расхохотался:
– Я уже целый час пытаюсь тебя разбудить! И радио включил, и бритвой жужжал, и обращался к тебе ласково, как к любимой женщине, ничего не помогло! Храпел, как жеребец! В следующий раз приму более радикальные меры! Тогда держись! – он весело подмигнул отражению майора.
– Не может быть, всегда все слышу, а тут… – Калошин стыдливо засопел, – веришь, казалось, что только закрыл глаза! Старею, что ли? – он тяжело вздохнул.
– Да брось ты казниться! С кем не бывает? – Дубовик легонько хлопнул его по плечу.
– Вот с тобой-то вряд ли такое может случиться! – досадливо пробормотал майор.
– Я, по-твоему, не человек? И не такое было!..
– Вериться с трудом, – все ещё ворча, Калошин отправился умываться.
Когда вернулся, застал Дубовика разговаривающим по телефону с невидимым Алексеем Алексеевичем.
– Итак, товарищ майор, едем в клинику!
– Без конспирации? – уточнил Калошин.
– А мы на такси! Прямо к двери заведующего. Будем общаться с ним. Вход к Флярковскому отдельный. Я не думаю, что возле клиники нас будут караулить. Кто-то среди персонала? Может, но не факт, иначе не помещали бы туда постороннюю женщину. А Ерохин по приезде займется Юлией и заодно «пощупает» медиков. Парень он дотошный, въедливый, думаю, что-нибудь для нас накопает.
Через час Дубовик с Калошиным в сопровождении степенной санитарки прошагали в кабинет заведующего клиникой. Флярковский встретил их у дверей своего кабинета, проявляя чрезмерную галантность, распахнул двери и пропустил оперативников вперед. Дождавшись, когда они расположатся на диване, сам сел за приставной столик напротив них.
Калошин заметил у него на носу массивные очки в роговой оправе, которые в прошлый раз отсутствовали. Флярковский, уловив на себе внимательный взгляд майора, вдруг сдёрнул их и стал тщательно протирать. Потом опять водрузил на тонкий нос, беспрестанно дёргая широкое переносье очков, двигая его пальцем то вверх, то вниз. Пока он изучал документы офицеров, Дубовик с иронией наблюдал за его манипуляциями с очками и, в конце концов, насмешливо спросил:
– Алексей Алексеевич, вам очки не мешают?
Флярковский, смутившись, весь зарделся и досадливо снял их, повертел в руках, как ненужный предмет, но потом аккуратно убрал в довольно дорогой футляр.
– Понимаете, чувствую себя здесь не очень уютно, возраст, знаете ли… Вот… Решил придать внешности веса, да чувствую, что выгляжу в очках, как… – не успев подобрать нужного определения, он посмотрел на Дубовика и ещё больше покраснел: – Извините…
Дубовик снисходительно улыбнулся и, забрав документы из рук доктора, спокойно сказал:
– Итак, ознакомительная часть закончилась, переходим к делу. Но сразу хочу предупредить, что беседа наша строго конфиденциальна. И если хоть одно слово вылетит за стены этого кабинета, я вам обещаю, что сидеть вы будете не за столом, – чувствовалось, что подполковник специально нагнетает обстановку, чтобы обезопасить все оперативные действия от возможных неожиданностей, тем более, что шел он ва-банк, не зная точно, мог ли быть доктор причастен ко всему происходящему.
Флярковский замотал головой, усиливая своё согласие ещё и короткими взмахами рук.
– Ну, вот и хорошо! Тогда, вопрос первый: ваши прямые обязанности в этой клинике?
– Видите ли, я здесь человек новый…
– Понятно, – грубовато перебил его Дубовик. – Переходим ко второму вопросу: кто непосредственно занимается приемом больных?
– У нас с Борисом Ивановичем больные разделены по болезням. Я пишу кандидатскую диссертацию на тему…
– Алексей Алексеевич, – поморщился подполковник, – увольте вы нас от ваших научных изысканий, давайте по делу!
– Так я же и хотел объяснить, какая категория больных интересует меня, а какие…
– … достаются Хижину, – закончил с сарказмом Дубовик и переглянулся с Калошиным, тот усмехнулся.
Флярковкий заметно стушевался под едко-насмешливым взглядом офицера, но попытался восстановить свое реноме, которое, впрочем, пока оставалось под вопросом.
– Простите, но я стараюсь не для себя, мои, как вы их назвали, «изыскания» все-таки имеют пользу для больных людей! Я ради них здесь и нахожусь!
– Должен вас прервать – вы опять садитесь на своего конька, меня, как вижу, не слышите! Черт с вами! – Дубовик был уже откровенно груб. – Вам знакома Юлия Усладова? Только «да» или «нет»! Остальные ответы не принимаются!
– Нет… То есть, да!
– Не понял? – Дубовик с интересом посмотрел на доктора. – Ну-ка, ну-ка!..
Поделиться книгой: