Курящие

Андрей Храбрый

Курящие

Утро выдалось солнечным, ровно таким, каким и должно было быть в выходной день. Восходящее солнце пускало яркие, режущие лучи в спальню со сложенными в гармошку шторами, чей матовый однотонный оттенок индиго покрывало холодное сияние утра. На часах чуть более десяти, и сигареты оказались первым, к чему потянулись людские руки, еще не сбросившие оковы сна.

Солнечные лучи запутались в клубах серого дыма. Спальню затенил дым сразу двух сигарет, и темно-фиолетовое постельное белье, еще державшее приятную свежесть недавней стирки, покрылось тленным покрывалом, и спросонья пепел сбрасывался прямо на пол.

– Нам бы…

Диалог оборвался, с наслаждением набирался в легкие приятно-горьковатый дым, и молчание разбивали разве чир тихо проскальзывающие меж губ струи дыма…

– На бы что? – Протянулся довольный женский голос, когда от сигарет остались мертвые окурки.

– Нам бы уехать куда-нибудь, где можно погреться под солнцем.

– Скучный год позади, а теперь…

– Слишком мало…

– Слишком тревожный, – торопливо перебила девушка и положила окурки на тумбочку светло-коричневого окраса рядом с кроватью. – Мы опять закурили?

– По утренней многолетней привычке. Опять.

Лежа на груди, она прошипела недовольной змеей и вся сжалась в готовности в любой момент колоть зазубренным жалом.

– Все должно быть не так! Мы обещали друг другу.

– Ну что ты дуешься? Кто это внезапно решился? И сдался? Мы продержались ночь. Беспокойную ночь. Я просыпался раза три, не меньше, от одних мыслей о предстоящем, да и ты ворочалась.

– Я предложила – ты поддержал. Мы оба виновны в слабоволии.

Мужчина неуклюже повернулся на правый бок. Как в игре, их мордашки столкнулись… Только вот жена тут обиженно зарылась носом в подушку, чтобы разорвать контакт. Замечались в этих худых лицах схожие черты: кожа постепенно покрывалась красными пятнами курящих, выступающими на носах, щеках и лбах. Волосы их были почти что одинакового цвета – темно-каштановые, только вот мужские завивались, но и женские не отличались абсолютной прямотой.

– Можем попробовать снова. Останавливаться после первой неудачи…

– Уже успел начитаться глупых мотивирующих цитат? Не хочу слышать ничего умного. И без того жизнь полна советами о том, как правильно и счастливо ее проводить, – нахмурившись, Маргарита перевернулась спиной к мужу. Когда брови ее в недовольстве сводились, она походила на злую и оттого смешную сову.

Константин потянулся к жене. Разве есть другие, более громкие выражения любви ранним утром, чем физический контакт, когда еще в постели, когда так и клонит в сон? Разве недостаточной проводимостью обладает кожа, чтобы смахнуть нелепый пустяк и уверить в неконтролируемых разумом чувствах, что зарождаются в голове и циркулируют по всему телу благодаря сердцу, надеясь найти выход? Только вот рука его предательски ослабла и плюхнулась на одеяло, словно из нее в мгновение высосали шприцом и иголкой все жизненные силы… А потом, проваливаясь в сладкую дремоту, он забубнил, возвращаясь к прежней мысли как ни в чем ни бывало.

– После нового года, и снег никакой не нужен, да и вся зима эта теперь ни к чему…

– И мне теперь не хочется жить среди этого холода. Может, нам правда уехать? Ну что нам болтаться среди этой слякоти, когда в мире, ближе к экватору люди спасаются от палящего полуденного солнца и жары?

– Вопрос упирается в деньги.

– Бросаем курить и копим. Замечательный план, правда? За две недели успеем хоть что-то набрать, я уверена, а там, если что, займем у родителей и друзей. Ну кто нам откажет?

Она повернулась к мужу и пустила пальцы в слипшиеся после сна не очень длинные волосы и от опьяняющей идеи размякла, довольствуясь собственным заявлением и заранее ощущая вкус победы, как ощущает сырое, кровавое мясо волк, первый раз пустивший клыки в жертву, еще живую и до смерти напуганную… При этом она смешно покусывала нижнюю губу.

Спустя, примерно, минуту, наполненную раздумьем, когда на циферблате электронных часов, что стояли напротив двухспальной кровати, светящиеся зеленым палочки сложились в следующую цифру, Константин в неуверенности, и убрав женскую руку, залился вопросом:

– Так точно бросаем?

– А сколько можно-то? – Девушка ощетинилась, однако интонация ее будто бы шепотом умоляла об обратном.

– Ну да, сколько можно-то… Более железного аргумента и не придумаешь.

Они замолкли, и оба потускнели. Опустились куда-то глаза, словно перестав светить… Они лежали неподвижно, молча, подобно механическим куклам, чьи аккумуляторы вовремя не получили питательное электричество. Они лежали, пока не затекли плечи, а прошло чуть менее двадцати минут.

– Ладно, пора вставать, – вяло скомандовала она и наполовину лениво сползла с кровати. – Мы опять ссыпали пепел на ковер? – Недовольно огрызнулась Маргарита, при этом видом своим она показывало ярое желание хорошенько и беспричинно вмазать.

– Видимо, – откликнулся тот, уставившись слепцом в потолок.

К ворсинкам белого ковра и в правду прилипли серые уродливые ошметки сгоревшего табака.

– Ну сколько можно портить ковер? Неужели тебе его нисколечко не жаль? Конечно же не жаль! – Не унималась Маргарита, сидя на кровати и приглушенным голосом крича куду-то в пустоту. – А кому убирать вот это все? Мне ведь теперь полдня корячится и отрывать эти дурацкие крошки от ковра!

Плечи ее от напряжения дрожали. Константин безучастно закурил и сунул сигарету жене – та молча, не задумываясь, позабыв об идеи и вкусе победы, закурила.

– Прости, зря я вспылила, – раскаивающимся тоном залепетала она несколько затяжек спустя, – из-за такого пустяка… Не знаю, что на меня нашло… Не такая уж и сложная уборка. Подумаешь, минут десять придется потратить. Что для нас теперь это крошечное время?

Как по сценарию, она виновато стукнула себя ладонью по лбу, и тогда, после незначительной задержки, Константин обхватил ее за худые плечи сзади, притянул к себе ближе… Но зажатую меж пальцев сигарету выпускать не собирался.

– Ну-ну, утешающе, ласковым и понимающим отцом прошептал тот, – пустяки, я не сержусь, ни в коем случае, а что до этого пепла… Пепел и так повсюду. И даже в наших головах.

– Точно, – обременено повторила она, обессилено опустив одну свободную руку, – пепел в наших головах. Мы настолько надышались им, что пропитались той серостью даже изнутри. И все равно продолжаем дышать им, словно без него нам не жить, словно он наделяет нас истинной силой.

Она закрутила в пальцах сигарету, со всем вниманием разглядывая ту. Как некстати, Константин нежно коснулся губами женского плеча, и она, в довольстве болтая ногами, склонила голову на бок, смущенно заулыбалась. Шелковистые волосы, ни малости не понимая в делах любви, бросились отстранять мужскую ласку прочь. Когда же женские волосы попали в рот, Константин, выпрямив спину и расправив плечи, легко держа жену за предплечье, вдруг уверенно произнес:

– Это последний раз, я не знаю, как еще обещать. Просто поверь на слово.

– Да, последний, – согласилась она и тут же продолжила курить с такой жадностью, словно все табачные заводы мира навсегда остановились и все люди мира позабыли секрет выращивания табака… – Как думаешь, нам полегчает потом? – Прожурчала она с надеждой.

– Зависит от того, что имеется в виду под «лучше».

– Опять ты со своим умничаньем! – Но съязвила она на этот раз почти что с лаской. Сигарета испускала последнюю дымку.

– Не в силах представить «потом».

– Значит, надо попробовать! Ну! Закрой глаза. Может, так будет легче представить. Я закрою, прямо сейчас. И ты давай.

И они вместе закрыли глаза, но уже несколько секунд спустя Маргарита, задергавшись, вдруг спохватилась:

– Ты закрыл?

– Да.

– Не верю, – равнодушно выдохнула та и повернулась к мужу лицом.

– Сядем друг напротив друга, так будет честно, правда?

– Слушать ветренную вьюгу… – Ни с того ни с сего протянул стихотворные строчки тот.

Уподобляясь детям, они разместились на середине кровати, откинув скомканное зимнее одеяло в сторону.

– Вот теперь закрывай глаза. Что ты чувствуешь?

– Ничего. А ты?

– Тоже ничего.... Но… Вдруг показалось, так резко кольнуло… Я подумала, что у нас не получиться бросить курить, потому как мы не знаем для чего… Потому как мы забыли о том, как живут некурящие люди. Мы… Я не знаю, как нам вспомнить свободу?

– Понятия не имею, но награду за этот болезненный и сложный путь нам точно никто не вручит. Зато после, когда мы избавимся от этой напасти, мы сможем с уверенностью и гордостью назвать самих себя героями.

– Дай мне сигареты.

Константин открыл пачку и извлек из нее сразу две, одну сунул в зубы.

– Дай же!

Маргарита остервенело вырвала и пачку, и сигареты, безжалостно поломав те. Но, несмотря всю озлобленность к куреву, как следует скомкать пачку у нее не получилось, и тогда она решительно соскочила с кровати – когда-то сексуальное женское тело нынче медленно склонялось, подобно солнцу, к закату, а дело заключалось в коже, утрачивающей здоровый блеск и будто бы пропитывающейся тленом, – и распахнула окно, едва не содрав с карниза кружевной белый тюль. Морозный воздух незамедлительно сковал обнаженные человеческие тела, вызывая неприятные мурашки. Маргарита выкинула все на улицу, и неспеша, под возгласы закрыла окно:

– Холодно ведь!

Она резко повернулась к мужу и решительно, на полной серьезности, выдала:

– С этой минуты никаких сигарет!

Единственное, что разрушало ее серьезность, даже придавало девушке некую смехотворность – это полная обнаженность. И сейчас, будучи полностью нагой, она никак не соблазняла, а, наоборот, отталкивала, будто дешевая проститутка, вешающаяся на каждого встречного, чтобы хоть как-нибудь заработать на жизнь.

– Иди ко мне, – Константин вытянул руки вперед, приглашая в объятия, тем самым намекая на намерение защитить от любой напасти, укрыть от любой бури, любого горя, и она, растягивая улыбку, от которой на щеках вырылись крошечные ямки, бросилась к мужу неуклюжими движениями, будто стыдясь собственной наготы.

Они держались, молчали, забившись, как дикие звери в неволе, по разным углам. Брови их, словно по сговору, в несокрушимом постоянстве угрожающе сводились. Попытки любой деятельности с успехом проваливались. Пальцы, охваченные сумасшедшим дрожанием, не удерживали столовые приборы, зубные щетки и даже телефоны…

– Не могу так работать!

Он демонстративно швырнул ручку о стол – та звонко грохнулась на пол. Но этой незначительной разрушительной волны оказалось чересчур недостаточно. Букет искусственных цветов с небольшим слоем пыли на темно-зеленых листьях одиноко томился в вазе почти что на краю стола, и этот неживой предмет декора попался под горячую руку. Константин рвал цветы, разбрасывал ошметки по комнате, шипя неразборчивые угрозы и при этом и не собираясь останавливаться. Уже через мгновение на сером паркете, оттененным белым, валялись бутоны розовых роз и фиолетовых пионов с голыми стеблями и обрывками темно-зеленых листьев. А это были одни из первых искусственных цветов, которые они несколько лет назад заказали вместе, только переехав в новую квартиру, и, несмотря на стертость, они все равно служили неким малозначащим символом, какие любят приписывать любовные парочки ничтожным, как кажется посторонним со стороны, вещам. Вазе повезло больше: ее хрустальное величество не столкнулось с полом… Надувшаяся Маргарита, уставившись в неопределимую точку на стене, сидела на диване, скрестив и руки, и ноги.

– Ничего не получается! Ничего! Как тут работать? Вот только скажи мне, как работать?

– А что ты от меня хочешь? Зачем ты привлекаешь мое внимание? Чем я тебе помогу? Ничем! Если ты ни черта не можешь, значит, проблема в тебе! И разбираться с твоей дурной башкой я не собираюсь! Нашла идиота. Без будущего и несостоятельного. Слабого во всем. Как меня это все достало!

Она поднялась и театрально закрыв руками лицо, вышла из комнаты прочь.

– А меня и бесила ты. Нахмуренная приблудка. Думаешь, так легко сосредоточиться, когда у тебя за спиной в недовольстве сопят? Когда шею тебе сверлят озлобленным взглядом, будто собираясь вот-вот броситься и разодрать плоть? Да и проваливай. Я как раз раздумывал над тем, как тебя прогнать. Ты ведь только по пятам ходить умеешь и больше ничего. Бездарная сволочь.

Разодрав тетрадный лист бумаги на клочья, он закончил ругань и, не услышав ничего в ответ, оглядел комнату, словно ища продолжения, но от девушки осталась лишь душная гордость, от которой легкие выворачивало на изнанку, от которой мешался рассудок, от которой возникало желания с силой сжать руками собственное горло…

И он, уродливо ссутулившись, сидел на месте, лицом к дверному проему, опустив в горе руки между ногами, а потом, не отдавая себе отчета, поднялся с места, не замечая никаких разрушений. Просто встал. Молча. Пошел следом за женой, словно все дороги вели к одной ней.

– Зачем пришел? Не хочу тебя видеть! Все равно со мной не разговариваешь, – на обиженной ноте заявила она, уставившись в окно. – И не надо меня трогать. Не трогай меня!

Маргарита шипела и дергала плечом пытаясь сбросить руку, но Константин стоял далеко, почти что в коридоре, с, конечно же, скрещенными на груди руками.

– Убери свои руки! Мне противно.

– Я и не трогаю тебя.

Стремительно она обернулась с такими выпученными глазами, наполненными смесью глубокого удивления, недовольства и испуга от собственных чувств… Она буквально не понимала, что ей ответить и что теперь вообще думать. Ее как будто назвали психически больной, и как будто она свою психическую болезнь только что проявила во всей красе, хотя до этого во весь голос кричала о полном здоровье.

– И не надо меня трогать. Не надо меня никак успокаивать. Если ты вдруг не заметил, то у меня нет настроения ни на что! Ни на разговоры, ни на…

Пропуская все сказанное мимо ушей, он устало уселся за кухонный стол.

– Знаешь, нам все же не помешало бы успокоиться. Скоро придут…

– Это дурацкая затея. Не надо было никого звать. Не хочу никого видеть!

– Они вот-вот нагрянут. Нынче ничего не изменить.

Константин произнес это так, словно он и сам вовсе не желал никого видеть в доме. Кроме молчания и редких грызений друг друга, они, никаких более занятий у них и не водилось, а сейчас, чтобы хоть как-то развлечься, ждали гостей, чтобы разбавить напряженную атмосферой дружбой. Они не курили почти три дня, честно держались, постоянно сидели в непроветриваемой квартире, не имея сил прогуляться по зимнему парку, похрустеть снегом и померзнуть на белом фоне. Даже продукты с магазина им привозил курьер, видно, так у них было больше уверенности в друг друге, уверенности в том, что они не сорвутся при виде пачек на кассе или курящих прохожих.

– Может, ну эту встречу? Сдались они нам! Зачем мы их вообще пригласили?

– Потому что надо отвлечься! Потому что все чертовски нестабильно! Потому что я устал, хочу расслабиться! – Константин почти что молотил кулаками по столу, в сущности, только взмахивал рукой, сидя на стуле, словно приклеенный, когда с кухонного окна виделись огромные, плавно падающие хлопья. – Потому что и ты устала! Я же чувствую и вижу. Вижу и ужасаюсь. Думаешь, мне комфортно не разговаривать с тобой третий день подряд, наблюдать твое паршивое настроение, которым заражаюсь и я?

– Мне тоже нелегко, вообще-то. Кажется, я чувствую все тое самое. Мне кажется, будто мое ужасное настроение из-за тебя, потому что я же вижу, как ты злишься, и из-за этого я еще больше сама злюсь… И самое пугающее в том, что я не понимаю, что происходит, и как с этим бороться… Хоть кто-нибудь нам может помочь?

Константин растерянно уставился в пол. Со лба его вдруг покатились потовые капли, только были ли для них причины?

– Я ведь рассчитываю на Бориса и Веру…

– Действительно думаешь, что они помогут нам отвлечься?

– Поддержать-то точно смогут.

– Но, если я все равно не хочу их видеть? Потому что… Давай позвоним и скажем, что мы тяжело больны… В каком-то смысле, это самая настоящая правда, – огорченно обронила она, подпирая подбородок заломанной в запястье рукой. Синие венки просвечивали свозь белую кожу, давно не видевшую теплое, греющее летнее солнце.

– Они могу неправильно нас понять…

– А мне все равно! Не хочу, и все! Сдались мне гости! Я вообще гостей не терплю! Особенно сегодня!

– Теперь и мне никто не нужен.

– И я тоже? – Возмутилась та, готовясь броситься дикой пантерой на мужа.

– Ну что за бред!

– Да, погорячилась, извини…