Хозяин усадьбы Кырбоя. Жизнь и любовь

— Но как же это случилось? — продолжала допытываться хозяйка.

— Я наткнулся на палку, которую вы, убегая, держали в руке, — сказал Виллу.

— Неужели это я?.. — спросила хозяйка.

— Вы, — просто ответил Виллу.

— Значит, я попала вам прямо в глаз?

— Только кончиком задели, но много ли глазу надо?

— Так вот, значит, как это случилось, — задумчиво протянула хозяйка, и это прозвучало так, словно она опять стала рассказывать сказку. — Выходит, это я выколола вам тогда правый глаз… Если бы я только знала!

— Ни одна душа не догадывается, вам я первой об этом рассказал, — ответил Виллу. — Ах да, в призывной комиссии — они там вились вокруг меня, точно пчелы, даже хлопали меня по спине, как доброго убойного быка, — кто-то спросил, куда девался мой правый глаз, и я ответил, что мне его выкололи. «Кто выколол?» — спросили они, и я ответил: «Девушка». Они засмеялись, решили, что я шучу, — я был тогда немного навеселе. Ни до, ни после этого я никому не проронил об этом ни слова, даже матери не сказал, хотя она вечно пристает ко мне с расспросами, как только речь заходит о глазе. Я бы и вам ничего не рассказал, если бы и с левым глазом не случилось почти то же самое. Но на левый глаз я не совсем ослеп.

— Вы говорите так, будто и теперь я виновата, — сказала хозяйка таким тоном, словно была не кырбояская хозяйка и даже не кырбояская барышня, а просто девчонка, угловатый подросток. Такой она и казалась теперь Виллу, сидевшему с ней рядом на мягком мху. — Я ведь отговаривала вас, мне почему-то было за вас страшно, уже тогда было страшно, когда эти парни стали к вам приставать. Оттого я и вмешалась, от страха, как бы с вами опять беды не случилось.

— У них против меня были револьверы припасены, — сказал Виллу.

— В том-то и дело! — воскликнула хозяйка. — И зачем только я пошла с вами на Кивимяэ!

— Если бы никто не согласился, я бы и один пошел, пошел и стал бы взрывать камни, — заявил Виллу.

— Не пошли бы, если бы я попросила, — тихо сказала хозяйка. — Мне бы следовало попросить вас, я и хотела, да не попросила, постеснялась людей, стоявших вокруг. Как я потом жалела, что постеснялась людей.

И они долго сидели в молчании, словно до сих пор продолжали жалеть — почему хозяйка Кырбоя в яанов день не удержала Виллу; даже старая Моузи, которая сидела, положив голову на колено Виллу, казалось, жалела об этом.

17

А Виллу, возвращаясь с озера домой, жалел еще кое о чем, — он жалел, что рассказал хозяйке про то, как лишился своего правого глаза. Ему хотелось узнать, как поведет себя хозяйка, что станет делать, а вышло так, что Виллу сказал больше, чем хозяйка: ведь та произнесла лишь несколько слов об осине с краснеющей листвой да о березе с бугристой корой, Виллу же сразу заговорил о своем глазе. Виллу потому заговорил о своем глазе, что ему хотелось задеть хозяйку Кырбоя.

Теперь, шагая к дому, Виллу понял, что этого ему делать не следовало. Но с Виллу всегда так случается: в присутствии хозяйки Кырбоя он делает то, чего не следовало бы делать, тут уж ничем не поможешь. В одном только Виллу сейчас уверен: он больше не станет ждать, что предпримет хозяйка, он сам начнет действовать. Его вообще не интересуют больше намерения хозяйки. И однажды во время работы он заводит с отцом речь о своей женитьбе, говорит, что ему все же следует жениться на Ээви.

— Конечно, — отвечает отец, — что же тебе еще остается.

Это все — больше отец не произносит ни слова, и Виллу, подождав немного, спрашивает:

— А можно мне привести ее в Катку? Ведь матери все равно помощница нужна.

— Куда ж я тебя, слепого и калеку, выгоню, — говорит отец, и Виллу понимает, что отец очень недоволен сыном, а может, даже опечален его судьбой.

— Если ты не хочешь, я ее не приведу, — промолвил Виллу.

— А куда же ты денешься? — спросил отец. — К Ээви в хибарку, что ли?

— Оттуда и Ээви прогонят, как только мать помрет, — говорит Виллу.

— Так куда же? — спрашивает отец.

— Не знаю еще, где-нибудь да устроюсь, — отвечает Виллу.

— Тогда мне придется работника нанимать, — говорит отец.

— Я смогу приходить сюда работать, если удастся найти жилье где-нибудь поблизости, — предлагает Виллу.

Отец некоторое время молча таскает снопы на вешала, потом говорит:

— Уж лучше приведи ее, не дело это — мотаться между двумя хозяйствами. Но свадьбу я вам справлять не стану, — продолжает он, помолчав, — свадьбу справишь сам, когда будешь хозяином Катку, если из тебя вообще хозяин получится.

Они опять какое-то время молча таскают снопы, потом отец, не выдержав, возобновляет разговор:

— Иной человек просто не может быть хозяином, делай, что хочешь, хоть на готовую усадьбу его сажай. Отец покойник часто рассказывал про некоего Матса из Ийрава. Из него хозяин так и не получился, а чего только барин для него не делал. Уставал, видишь ли, не мог ни семью кормить, ни дни на мызе отрабатывать. Барину наконец смешно стало, что Матс, будучи хозяином, так устает, и назначил он Матса полевым сторожем, потом гуменщиком — думал, авось он там дела свои поправит. Люди смеялись, дескать, надо бы Матсу года три мызным кладовщиком поработать, тогда, может, и стал бы хозяином. Барин так и сделал: назначил его кладовщиком, а потом снова выделил ему усадьбу, но тут Матса молнией убило. Так и не получился из него хозяин. Вот и ты такой. Юхан ушел с твоей дороги, сам ты барышничал, гнал самогон, немало денег скопил, кажись, мог бы зажить по-человечески, а тебе вдруг вздумалось погреб строить, который никому не нужен, мастерскую наладил, словно в городе живешь или у столбовой дороги; а теперь вон пороху навез и взрываешь камки на Кивимяэ, точно тебе больше делать нечего. Я все жду, что ты еще придумаешь. А ты непременно что-нибудь придумаешь, я уж вижу. Ну скажи, кому нужен твой погреб или мастерская? Ни самому тебе, ни людям. А эти камни там, на Кивимяэ… теперь они небось лежат, а ведь раньше ты на них смотреть не мог спокойно, так и чесались у тебя руки. Ржавеют в кузнице и клещи твои, и сверла, и тиски, и молоты — никому они не нужны. Нет, такой человек никогда не будет хозяином. Эх, жаль, что у меня нет еще сыновей, придется Катку тебе оставить.

— Да, плохо дело, — согласился с отцом Виллу, — у меня все идет прахом. Но как же мне быть, если я до сих пор продолжаю думать о Кивимяэ. Это единственное место в Катку, где я могу хоть что-то сделать, — настолько-то я вижу, чтобы там работать. Мне все так же хочется убрать оттуда камни, чтобы землю можно было пахать и боронить и чтобы ты своими глазами увидел, какой на Кивимяэ будет хлеб расти.

— А я тебе вот что скажу: либо брось с этими камнями возиться, либо уходи от меня, — куда хочешь уходи, хоть в лес под елку, хоть в Кырбоя хозяином.

Но тут Виллу сказал такое, что отец невольно подумал: сын не в своем уме. Виллу сказал:

— Я и сам иной раз думаю, что мне следует уйти от тебя. И я ушел бы, ушел бы хоть сегодня, если бы ты позволил мне взрывать камни на Кивимяэ и обрабатывать там землю, когда камней уже не будет. Я бы и впрямь согласился жить в лесу под елкой и ходить на Кивимяэ только по воскресеньям, если в другие дни времени не будет. Видишь, отец, ты купил Катку, а купив, уже не захотел его никому продавать, даже хозяевам Кырбоя, даже за те большие деньги, что они тебе за него предлагали; ты здесь работал, сколько хватало сил, копал канавы, возводил постройки, даже трубу сложил, обзавелся новыми дровнями и телегами, заменил в телегах деревянные оси железными, чтобы, как говорится, передние колеса змей из кустов не выгоняли, а задние их не давили, — вот что ты сделал. А скажи, что делать мне? Обосноваться в твоей усадьбе, ездить на твоей телеге, пахать твоим плугом, жить в твоих постройках? Неужто я сам ничего не могу или не умею? Тебе легко говорить, ведь у тебя есть Катку, и если у твоих лошадей не повисают уши, если у овец к весне не начинается вертячка, если не болеют рожей свиньи, то это благодаря тебе и матери. А я? Скажи, разве я не могу тоже сделать что-нибудь такое, что было бы под стать твоим делам? Ведь не для того ты купил Катку, чтобы вечно жить здесь по старинке. Ведь и ты недоволен был прежним Катку, перестроил его по-своему, вот и я хочу как-то его обновить. Лишь в одном я, пожалуй, виноват: не с того конца начал, глупцом был, не знал Катку. Мне бы следовало послать ко всем чертям свои мастерские и погреба и приняться за Кивимяэ, тогда с камнями давно уже было бы покончено. Новое зерно уже лежало бы в закромах, новое сено в сараях, а на вырученные за них деньги можно было бы со временем построить погреб и даже мастерскую, кабы охота была.

Так говорил сегодня с отцом Виллу, он еще никогда с ним так не говорил. Никто еще не говорил так со старым Юри о его усадьбе, даже Юхан, этот настоящий мужчина. Поэтому, слушая сына, Юри в конце концов невольно пришел к выводу, что чего-чего, а ума у сына хватает, хотя в остальном дела его плохи. Отцу кажется даже, что за последнее время ума у Виллу прибавилось, — то ли он в тюрьме поумнел, то ли в больнице, неизвестно, но возможно, что и там, и там; ведь, по мнению Юри, оба эти учреждения хороши, — тюрьма, пожалуй, даже лучше больницы. И когда Виллу немного погодя снова заговорил о своем, отец слушал его уже внимательнее.

— Ты даже против того, чтобы я на Ээви женился, — продолжал Виллу, — хочешь, чтобы я взял в жены хозяйскую дочь, богатую, а скажи, почему ты сам на богатой не женился?

— У меня ничего не было, за меня богатая и не пошла бы, — ответил отец.

— У тебя ничего не было… — повторил Виллу. — А теперь ты хозяин Катку. Мать ничего тебе не принесла, кроме себя самой, но это больше, чем корова, овца или поросенок. Разве богатая стала бы рядом с тобой спину гнуть, как это делала мать, разве станет богатая жена рядом со мной гнуть спину? А я вовсе не собираюсь меньше твоего трудиться в Катку, я не хочу жить здесь из милости и не хочу, чтобы жена моя жирела от безделья, живя трудами моей матери. Я хочу быть сам себе хозяином и хочу, чтобы жена моя была сама себе хозяйка, как моя мать. Ты, работая здесь, все туже затягивал ремень, так неужто тебе хочется, чтобы я только и делал, что распускал его? Нет, я на это не согласен, я начну с того же, с чего начал ты, начну строить свое Катку, и жена моя должна строить его вместе со мной, если она хочет быть моей женой. Скажи теперь сам, кто мне больше подходит — хозяйская дочь или бобылка Ээви? Пусть она живет здесь и работает, ведь она хочет работать, работать и растить детей, такой она человек, и мне нравится, что она такой человек. И еще я скажу тебе: когда мой сын вырастет, я не стану ему мешать, пусть трудится, пусть трудится, сколько хватит сил, пусть построит в Катку хоть город, если ему не по душе то, что сумел сделать я.

Слушая Виллу, отец пожалел, что отказался справить ему свадьбу; теперь ему уже казалось, что, пожалуй, можно было бы и пир устроить, когда сын женится и приведет в дом невестку. Но каткускому Юри не легко было отступиться от своих слов, ведь он еще никогда от своих слов не отступался, если сказаны они были всерьез; поэтому пусть Виллу приводит в дом Ээви, приводит с маленьким сыном, но без свадьбы; старый Юри уже ничего не имеет против свадьбы, но отступаться от своих слов не желает.

Надо полагать, что эта свадьба и является причиной, почему Виллу, ложась вечером спать, без особой радости вспоминает свой разговор с отцом. Растянувшись на сене, он думает почти о том же, о чем думал, возвращаясь с кырбояского озера, где он разговаривал с хозяйкой Кырбоя, он думает о том, что, пожалуй, лучше было бы ничего не говорить или сказать в другой раз. Но Виллу трудно удержаться, слова так и рвутся с языка, особенно, когда он сидит с хозяйкой Кырбоя или таскает с отцом снопы на вешала, таскает так, что покалеченная рука начинает ныть и рубаха липнет к телу. Виллу все понимает, одного не в силах понять, почему он не может уснуть здесь, на душистом сене, если мысли у него заняты хозяйкой Кырбоя.

И Виллу решил, что никогда больше не будет поступать опрометчиво, все будет делать с умом, с толком, словно он уже и не каткуский Виллу. Он решил выждать. Он даже с Ээви не заговаривает больше о переселении в Катку или еще куда-нибудь, не говорит ей даже, что беседовал с отцом, и для Ээви опять начинается беспросветная жизнь подле сына и больной матери, которая все охает и причитает:

— Не женится он на тебе, мужчины всегда так — если сразу не женился, так потом и не жди. Придется тебе одной сына растить.

Слушая такие речи, Ээви утирает слезы, утирает так часто, что мальчик замечает это и тоже принимается плакать, словно делит с матерью ее горе. Вволю наплакавшись, Ээви вытирает глаза себе и ребенку и говорит матери:

— Так все же лучше, хоть сын от него останется, иначе и его бы не было.

— Это она, кырбояская, тянет его к себе, — стонет мать.

— Так ведь теперь он ей не нужен, на что ей слепой и калека? — замечает Ээви.

— Эка беда, — отвечает мать, — она же не рабочую скотину ищет, чтобы непременно здоровая была… Виллу ей и такой в мужья годится, он ей и совсем слепой подойдет.

Верно, Ээви тоже считает, что Виллу и такой в мужья годится. Виллу даже в отцы годится, не беда, что у него правая рука изувечена и поврежден левый глаз.

— А если я пойду и поговорю с барышней? — говорит Ээви.

— О чем ты будешь с ней говорить? — спрашивает мать.

— О том, чтобы она оставила Виллу в покое. Скажу ей, что она может себе и здорового найти, пусть калеку мне оставит, пусть оставит ребенку отца, а то сыну придется без отца расти, — говорит Ээви.

— Разве кырбояская барышня мужчина, что ты собираешься с ней о таких вещах говорить, — удивилась мать. — Она ведь женщина, как и ты, да и барышня к тому же.

— А я все-таки пошла бы, пошла бы ради сына, взяла бы его на руки и пошла, — сказала Ээви.

— Прямо в Кырбоя, что ли? — спросила мать.

— Хоть в Кырбоя, если больше нигде ее не найду, — ответила Ээви.

— Ты уже один раз ушла оттуда с воем, еще раз захотелось? — кольнула мать и добавила: — Я бы на твоем месте никуда не ходила, а если бы и пошла, то только к пастору, да и то не раньше первого оглашения, раньше не пошла бы. Зачем к нему раньше ходить, ведь даже пастор не может запретить Виллу гоняться за кырбояской барышней, плясать с ней на берегу озера, когда ты сидишь дома одна. Мужчины все на один лад, бегают, бегают за тобой, готовы весь мир из-за тебя перебить, а как своего добьются, поминай как звали. Таков и Виллу, таким был и мой старик. С великим трудом затащила я его к пастору, боялась, как бы от самого алтаря не убежал; а ведь у меня еще ребенка на руках не было. Сколько раз я тебе твердила: берегись, девка, после смеха всегда слезы бывают. Пусть сперва женится. Да где тебе было меня слушаться, разве кто-нибудь слушается стариков.

18

Ээви и сама знает, что не слушалась матери, ведь она думала тогда, что доброта лучше послушания. Разве могла она в чем-нибудь отказать Виллу, если Виллу из-за нее ударил Отто дубиной по голове, убил его? Потому-то все так и получилось.

И все же Ээви считает, что легче пойти и поговорить с кырбояской барышней, легче попросить ее оставить Виллу в покое, чем сидеть дома и слушать причитания больной матери. Поэтому она при первом же удобном случае берет на руки сына и идет в Кырбоя; по дороге она ни разу не вспоминает о том, с каким позором уходила оттуда, когда сын еще бился у нее под сердцем. Нет, идя в Кырбоя, Ээви думает только о Виллу и о сыне. Ээви никогда так много не думала о Виллу и сыне, как сейчас, направляясь в Кырбоя.

Когда Виллу арестовали, ей было легче — ведь из тюрьмы когда-нибудь да возвращаются, легче ей было и тогда, когда она узнала, что Виллу с окровавленной рукой и поврежденным глазом отправлен в город, в больницу, — ведь из больницы тоже можно вернуться, если не совсем здоровым, то хотя бы калекой. Но когда Ээви представляла себе, как в один прекрасный день Виллу поедет с кырбояской барышней к пастору и будет сидеть в пароконной рессорной повозке, у нее темнело в глазах и все погружалось в непроглядный мрак. Рессорная повозка Кырбоя — точно гроб, от которого надо оберегать Виллу. Если он в нее когда-нибудь сядет, то это будет равносильно тому, что он едет на кладбище, где уже вырыта свежая могила. Так думает бобылка Ээви, направляясь с сыном на руках в Кырбоя.

Войдя в ворота усадьбы, Ээви увидела, что старый Рейн сидит возле дома, греясь на осеннем солнышке, старый Рейн сидит, а полуслепая и полуоглохшая Моузи лежит, растянувшись, у порога, — верный знак, что хозяйка сейчас дома, ведь собака не отходит от нее ни на шаг.

— Гляди-ка, вот и Ээви пришла нас проведать, — добродушно говорит Рейн.

От звука его голоса собака просыпается и подходит, чтобы разглядеть и понюхать, кто пришел, ведь теперь нос — ее единственный надежный путеводитель в этой бренной жизни.

— Узнаешь меня? — спрашивает Ээви собаку.

О-о, конечно, Моузи узнает — не успела она коснуться носом юбки девушки, как уже завиляла не только хвостом, но и всей задней половиной туловища. Моузи любит Ээви из-за Виллу, любит из-за их медового месяца; ведь тогда Виллу пробирался в Кырбоя тайком, и надо было устраивать так, чтобы старая Моузи была слепа и глуха, не слышала и не видела ничего подозрительного. В те дни Ээви всюду водила с собой Моузи, скармливала ей лучшие куски, отдавала ей даже все мясо, которое получала два раза в неделю, отдавала через Виллу, чтобы Моузи, почуяв Виллу, оставалась слепа и глуха.

Так протекал медовый месяц Ээви и Виллу, и такое участие принимала в нем старая Моузи. Вспоминая эти счастливые времена, собака и виляет теперь хвостом, словно платье Ээви до сих пор сохранило вкусный запах, она виляет хвостом и старается лизнуть Ээви в руку, будто та и сейчас держит хлеб с маслом и куски свинины. Но медовый месяц Ээви давно миновал, это знают все, это понимает, как видно, и старая Моузи; поэтому она сразу же возвращается к порогу, на свое прежнее место, словно должна здесь поджидать ту, у которой сейчас медовый месяц.

— Каким же ветром тебя к нам занесло? — обращается Рейн к Ээви. — По делу или как?

— Вроде бы по делу, — отвечает Ээви. — Барышня дома?

— Ты с ней хочешь поговорить? — спрашивает Рейн.

— Хотелось бы, — отвечает Ээви тихо и смущенно.

Кырбояский барин подходит к открытому окну и кричит:

— Анна, к тебе Ээви пришла.

— Какая Ээви? — спрашивают из комнаты.

— Бывшая наша Ээви, у которой сын от каткуского Виллу, — отвечает Рейн; Ээви слышит, что он так отвечает.

Окно распахивается, и в нем появляется хозяйка Кырбоя, — высунувшись до пояса, она спрашивает:

— Вы хотите со мной поговорить?

— Да, барышня, — отвечает Ээви.

— С глазу на глаз? — спрашивает хозяйка.

— Хотелось бы, — говорит Ээви, пересаживая ребенка на другую руку.

— Тогда, пожалуйста, проходите, проходите в мою комнату, — приглашает хозяйка.

И пока Ээви идет, хозяйка пристально смотрит на нее, смотрит до тех пор, пока девушка не скрывается за дверью, только тогда хозяйка поспешно закрывает окно и даже опускает занавеску.

Увидев Ээви с ребенком у себя в комнате, хозяйка забывает спросить, что гостье нужно, зачем она пришла; она идет ей навстречу, смотрит на нее, смотрит на ребенка, спрашивает, сколько ему месяцев, много ли у него зубов и как его зовут. Она спрашивает еще о многом другом, так что Ээви приходится все время только отвечать, — и вот бобылка и хозяйка беседуют между собой, словно только для того и встретились. И когда Ээви на вопрос хозяйки отвечает, что сына зовут так же, как отца, хозяйка говорит, словно все обстоит как нельзя лучше:

— Значит, тоже Виллу?

— Виллу, — отвечает Ээви, краснея.

— Виллу пойдет к тете на ручки? — спрашивает хозяйка у ребенка.

— Иди к тете на ручки, — говорит Ээви мальчику. Тот сперва словно бы раздумывает, но потом все-таки идет.

— Какой пудовичок! — восклицает хозяйка, беря ребенка на руки.

— Да, он у меня молодец, — радостно отвечает Ээви. — Чего ему не хватает, до сих пор грудью кормлю.

— До сих пор! — удивляется хозяйка.

— Так ведь он у меня первенький, думаю, пусть сосет, молоко есть, все ему на пользу. Сперва молока столько было, что не знала, куда и девать, мальчик всего не выпивал, сцеживать приходилось, а теперь еле хватает.

Так говорит Ээви, а у самой неспокойно на сердце: как она теперь заведет с барышней речь о главном.

— Ходит уже? — спрашивает хозяйка.

— Давно! — восклицает Ээви, словно удивляясь, как можно спрашивать такие вещи о ее Виллу. — Он уже в восемь месяцев начал вставать, ухватившись за что-нибудь; такой настойчивый, пыжится, пыжится, пока не встанет на ножки. Это он только здесь, в чужом месте, спокойно сидит на руках.

И вот хозяйка ставит мальчика на пол и говорит:

— Покажи тете, как ты ходишь.

Но мальчик стоит на месте и только смотрит, шагу ступить не хочет.

— Ну, покажи тете, как ты умеешь топ-топ, — уговаривает его мать, и мальчик начинает переставлять ножки, все быстрее и быстрее, так как замечает, что по крашеному полу в Кырбоя бегать куда удобнее, чем по неровному глиняному полу куузикуской хибарки.

— Ишь ты, как он здесь быстро ходит, прямо бегает, — удивляется Ээви, глядя на сына.