Хозяин усадьбы Кырбоя. Жизнь и любовь

— Выходит, вы между собой уже столковались? — спросила мать.

— Столковались! — передразнил ее Виллу, и мать почувствовала, что сын начинает раздражаться. — О чем? И чего вы всякой чепухе верите, ты, мама, и отец тоже. Он мне еще в поле про это говорил. Неужто для Кырбоя не найдется хозяина получше, чем какой-то слепой калека?

— Да, это конечно. И надо же было так случиться, что тебе именно в здоровый глаз угодило, — вздохнула мать. — Но ведь ты еще не совсем слепой, — добавила она, словно в утешение себе и ему.

— Пусть старуха из Мядасоо дождется, пока я совсем ослепну, вот тогда и стану хозяином Кырбоя, — с усмешкой сказал Виллу.

— Зачем ты так говоришь! — с укором промолвила мать. — Почему это ты совсем должен ослепнуть?

— Потому что люди болтают всякую ерунду, а вы им верите, — рассердился Виллу. — Я вот что тебе скажу, мама: не бывать калеке хозяином Кырбоя, я, во всяком случае, им не стану, все, что угодно, только не это. А люди пусть болтают, что им в голову взбредет.

— Вот и я говорю — и что это кырбояская Анна выдумала, на калеку позарилась, — подхватила мать.

— Что Анна выдумала, этого я не знаю, я с ней об этом не разговаривал, — сказал Виллу. — А что у меня на уме, это я знаю. Пусть я мальчишка, как отец говорит, пусть безрассудный человек, но не настолько уж я безрассудный, чтобы, став калекой, согласиться быть хозяином Кырбоя. Ведь хозяином Кырбоя можно стать, лишь женившись на Анне, но жить всю жизнь подле Анны калекой — нет, пусть уж на это кто угодно соглашается, только не я, пусть соглашаются те, кто об этом трезвонит. А мне довольно и того, что потанцую с Анной раз-другой. Даже этого мне много, сама видишь — поплясал с ней, и сразу же руки и глаза лишился, — добавил Виллу; казалось, ему стало легче от того, что он так решительно высказал все матери.

Виллу закончил разговор с матерью в почти шутливом тоне, хотя ему было вовсе не до шуток. Он закончил разговор так, словно ему нечего было больше сказать матери, не о чем было ее спросить; а между тем он ничего не сказал ей о том, что обещал хозяйке Кырбоя совсем бросить пить и что в яанов день они собирались пойти с ней к кривой березе, на Гнилую топь и островки Волчьей ямы. Он только подумал об этом, подумал — как хорошо было бы пойти туда в солнечный день, он хоть сейчас готов туда идти, а если бы согласилась хозяйка Кырбоя, то отправился бы туда даже ночью.

Но стать хозяином Кырбоя Виллу не согласен, как бы его туда ни звали, — такой уж сумасброд этот каткуский Виллу. Он лучше будет хозяином Катку и возьмет себе в хозяйки бобылку Ээви, если только она согласится выйти за него, калеку и слепого.

Да, если только она согласится.

И когда мать легла в постель, Виллу, не выдержав, отправился в Куузику, чтобы спросить у Ээви, согласна ли она стать хозяйкой Катку, если он, Виллу, будет там хозяином.

15

Шагая по темному лесу к хибарке Куузику, Виллу чувствовал, что жизнь стала для него тяжким бременем. Первый раз в жизни Виллу ощутил это бремя. В густом лесу над цветущим вереском еще струился теплый аромат, разбуженный солнцем, но Виллу ничего не замечал. Какой-то зверек стремительно выскочил у него из-под ног и побежал по сухим, хрустящим веткам, какая-то птица на дереве прошелестела крыльями, но Виллу ничего этого не слышал и не видел, потому что думал о том, как тяжела будет теперь его жизнь.

Раньше, всего каких-нибудь несколько недель назад, Виллу, направляясь вечером в Куузику, небось то и дело останавливался бы на лесной тропинке, стоило ему услышать или заметить что-нибудь. Каждый запах, каждый звук рождал бы в нем множество предположений и догадок, он непременно старался бы определить, какой зверек выскочил у него из-под ног, какая птица прошелестела крыльями на ветке или пролетела по лесу. А сегодня он ни к чему не прислушивается, ничего не пытается определить, словно впервые попал в лес и лесные звуки и запахи ничуть его не волнуют.

Виллу старался держаться подальше от больших дорог, ему ни с кем не хотелось встречаться; Виллу не любил встречаться с людьми, когда поздно вечером или ночью шел в куузикускую хибарку, где жила Ээви. Хибарка стояла в стороне от усадьбы, на лесной опушке, и к ней легко было подойти никем не замеченным, даже хозяйской собакой. Так было и сегодня: Виллу пришел и остановился за хибаркой под деревом, — даже собака не тявкнула.

Одно знал Виллу твердо: возле самой хибарки ему в своих сапогах расхаживать нельзя, иначе там сразу же всполошатся; Ээви вскочит с постели и поспешит к окну поглядеть — кто это ходит в таких тяжелых сапогах возле избушки. Так оно и случилось: не успел Виллу сделать нескольких шагов по тропинке, ведущей к дому, как занавеска в окне, похожем на глазок, зашевелилась и кто-то выглянул.

Виллу немного подождал. Послышался скрип отворяемой и затворяемой двери, вышла Ээви — босиком, в большом платке — и пошла по дорожке, ведущей к колодцу, потому что Виллу отошел на несколько шагов от хибарки, поближе к лесу.

— Пришел в кои веки, — сказала Ээви тихо, словно с укором. Но Виллу по голосу догадался, что на глазах у девушки слезы. — Как твоя правая рука? — спросила она, когда Виллу протянул ей левую руку. — Все еще не зажила?

— Не то чтобы не зажила, — ответил Виллу, помедлив.

— Дай, я потрогаю, — сказала Ээви.

— Не надо.

— Все еще болит?

— Сегодня я ржаные снопы таскал, тогда болела.

Ээви стала искать руку Виллу и наконец нашла ее. Девушка чуть не вскрикнула, нащупав вместо кисти какой-то бесформенный обрубок.

— Боже милостивый! — со слезами воскликнула она и, взяв правую руку Виллу в свои, стала разглядывать ее в темноте с такой нежностью, точно боялась сломать.

Виллу подумал, что так нежно и ласково еще никто не дотрагивался до его руки, даже мать, когда угощала его свежевыпеченным хлебом. Так нежно и ласково никто не умел с ней обращаться; ведь разве стал бы Виллу ударять человека дубиной по голове и сидеть год с лишним в тюрьме, если бы Ээви не умела так нежно и ласково прикасаться к его изувеченной руке.

Ээви долго разглядывала и трогала больную руку Виллу, словно хотела навеки запечатлеть в памяти во всем ее безобразии или словно почему-то полюбила эту изувеченную руку, которую видела и трогала сегодня в первый раз. Потом спросила:

— А глаз?

— Видит немного, — ответил Виллу, — не совсем ослеп. Иначе я не дошел бы один.

Ээви снова взяла правую руку Виллу, которую на минутку выпустила из своих, она так нежно взяла эту покалеченную руку, что у Виллу стало легко на душе, он с радостью пошел за Ээви к росшей поблизости ели и опустился рядом с девушкой на землю.

— Покажи, — попросила Ээви и взяла Виллу за голову, чтобы рассмотреть его глаз, тихонько погладить шрам на лбу. — Тебя еще куда-нибудь ранило? — спросила она затем.

— Нет, больше никуда, — ответил Виллу, — только в руку и в глаз.

Ээви помолчала немного, а потом заметила как бы про себя:

— Не бывать тебе теперь хозяином Кырбоя, я в этом уверена, что бы там ни говорили.

— Вы только и знаете, что твердите: хозяин Кырбоя да хозяин Кырбоя, — сказал Виллу. — И отец, и мать, и ты.

— Все говорят, — ответила Ээви. — Все твердят мне, чтобы я и думать о тебе бросила, мол, хватит с меня и того, что ты станешь давать мне деньги на сына. Говорят — хозяин Кырбоя поехал в город с работником да с кучером, а как вернется, начнут готовиться к свадьбе, оглашение состоится.

— А я заявляю, что этот их хозяин Кырбоя женится на бобылке Ээви и поселится с ней в Катку, так что Ээви станет хозяйкой Катку, если только сама захочет, — в тон девушке ответил Виллу.

Ээви ничего на это не сказала, только придвинулась к Виллу и словно в благодарность за эти слова погладила его больную руку, погладила и наклонилась к ней, будто хотела ее поцеловать, но не поцеловала — Виллу почувствовал лишь, как на руку закапали слезы.

— Не плачь, — сказал он и, чтобы переменить разговор, спросил: — Мать-то как?

— Она долго не протянет, — ответила Ээви, утирая слезы.

— А старый Андрес по-прежнему грозится после смерти матери прогнать тебя из хибарки? — спросил Виллу.

— По-прежнему, — подтвердила Ээви. — Не дальше как сегодня грозился. Сказал, что не мне сдавал хибарку, а матери, что я поселилась здесь незаконно, без его согласия. Грозится снести хибарку, не то она еще завалится да придавит кого-нибудь, плати тогда пострадавшим.

— Так ведь мать еще не помирает, — утешил ее Виллу. — Старый человек, вот ей и неможется, вот и болит у нее все; разве ж это значит, что смерть близко.

— Нет, близко, теперь уже близко, — сказала Ээви. — Сдается мне, она и до копки картофеля не дотянет.

— Неужто Андрес тебя так сразу и выгонит? Что ему приспичило с этой хибаркой? — возмутился Виллу. — До сих пор никого не придавила, не придавит и тебя.

— Не в том дело, придавит или нет, а тяжело мне будет жить, когда матери не станет. Ведь тогда я от мальчика ни на шаг не смогу отойти, — пожаловалась Ээви.

— Здоров он? — спросил Виллу.

— Что ему делается, — ответила Ээви, — он ведь ничего не понимает. Уже полон рот зубов.

— Не грусти, вот подрастет, будет нам помощником, от меня-то не больно много проку. Я попробую с отцом потолковать, может, он разрешит тебе с мальчиком в Катку перебраться, когда твоей матери не станет; а до тех пор вам придется здесь жить, — заметил Виллу.

— Само собой, — согласилась Ээви.

Они немного помолчали, потом девушка спросила:

— А ты не расскажешь мне, как все это случилось?

— С рукой и с глазом, что ли? — спросил Виллу.

— Да. Почему вдруг взрыв произошел? Раньше такого не случалось, ведь ты уже давно там камни взрываешь, — продолжала Ээви. — Люди говорят, будто ты пьян был, будто ты отправился туда из-за кырбояской барышни, хотел пальнуть в ее честь, ради ее удовольствия.

— Я и сам не знаю, для чего я туда пошел, — ответил Виллу. — Взбрело вдруг в голову, вот я и позвал с собой всех, кто был на празднике. Не иначе оттого, что пьян был; оттого я, видно, и отплясывал так, что чуть не ввязался в драку с парнями. С тех пор как я из тюрьмы вышел, все передо мной нос задирают. Я бы показал им, сволочам, где раки зимуют, да только хозяйка Кырбоя помешала, — хозяйка, а потом Микк.

— Это хорошо, что они вмешались, — заметила Ээви, — а то, глядишь, ты опять убил бы кого-нибудь или самого тебя бы застрелили, ведь у парней и револьверы с собой были. Они говорят, что ежели пристрелить такого, как ты, даже недобрый сон не приснится, — еще вчера в усадьбе об этом разговор был. Конечно, это только для того говорится, чтобы я слышала и тебе передала. Ах, Виллу, чего только мне не приходится из-за тебя выслушивать! Мальчик еще маленький, он, бедняжка, ничего пока не понимает; но придет время, и для него настанут нелегкие дни.

— Потерпи еще немного, — успокоил ее Виллу. — Я готов хоть завтра поехать с тобой к пастору, да куда я тебя дену, коли отец не соглашается.

— Уедем куда-нибудь, лучше что угодно, чем такая жизнь! — воскликнула Ээви. — Не работа, не горе, а злые слова — вот что душу выматывает. Всяк над тобой издевается, всяк норовит облаять, даже сопливый мальчишка, и тот зубы скалит. Вот какая у меня жизнь. И потом эта хозяйка Кырбоя — вечно они меня ею дразнят, точно быка красной тряпкой.

В лесу совсем стемнело. Виллу и Ээви сидели на корнях под елью, лицом к крестьянским полям; поля эти казались отсюда бескрайней равниной, мирной и светлой, не ведающей тех забот и печалей, что гнетут сидящих под елью людей. Виллу левой рукой обнял Ээви за плечи, его правую, изувеченную руку Ээви держала в своих, тихонько лаская ее и поглаживая. Так сидели они в эту теплую, пасмурную августовскую ночь и, казалось, могли бы еще долго сидеть, глядя на крестьянские поля и словно ожидая от них утешения.

16

Виллу собирался с духом несколько дней, он несколько недель собирался с духом, чтобы поговорить с отцом о своей женитьбе на Ээви, но все не мог решиться, так как знал — с отцом будет трудно об этом говорить, особенно теперь. С отцом нелегко было говорить об этом и раньше, когда Виллу был еще здоров, — отец требовал, чтобы его невесткой стала хозяйская дочь или, на худой конец, кто угодно, только не бывшая батрачка кырбояского Рейна.

— Неужто мой сын подонок какой-нибудь, что должен жениться на кырбояской батрачке, — говорил Юри; правда, ни Виллу, ни другие, слышавшие это, не могли взять в толк, почему тот, кто женится на кырбояской батрачке, — распоследний подонок. Даже мать Виллу не могла этого понять, она считала, что, несмотря ни на что, Ээви будет ей хорошей дочерью, послушной и покорной, прилежной и работящей. Но каткуский Юри не привык считаться с чужим мнением, он всегда жил своим умом и намерен был жить так до конца своих дней. Когда его уже не будет, тогда, конечно, с его волей в Катку могут и не считаться, говаривал Юри, как бы намекая, что охотно продолжал бы разыгрывать роль хозяина Катку и после своей смерти.

Вот Виллу и ходил, выжидая удобной минутки, чтобы потолковать с отцом; но минутка эта не выдавалась, потому что отец был теперь сумрачнее и брюзгливее, чем когда бы то ни было, и не считался с Виллу, хотя тот и заслуживал это своей работой. Не помогало и то, что Виллу перестал сверлить камни на Кивимяэ и ни одного из них больше не взорвал. Он не заложил зарядов даже в те углубления, которые успел высверлить, и камни на Кивимяэ по сей день оставались там, где лежали в утро яанова дня. Виллу не проводил уже дни на Кивимяэ, не заглядывал туда даже по воскресеньям — теперь Виллу гулял по вересковой пустоши, ходил к кырбояскому озеру. Здесь он иногда сидел на самом берегу и от нечего делать проверял свое зрение, силясь разглядеть растущие на противоположном берегу издавна знакомые кусты и деревья. Но знакомых деревьев он обычно не находил, а вместо кустов видел лишь какие-то бесформенные темные пятна, не имевшие ни цвета, ни очертаний.

Из этого Виллу заключил, что если бы на том берегу озера появились пришедшие на водопой лоси или косули, если бы они появились там даже в свете ярких лучей вечернего солнца, то и тогда Виллу едва ли разглядел бы их, — он, быть может, различил бы лишь какие-то движущиеся темные пятна. Нет, не стоит и надеяться: он никогда уже не вскинет ружье к плечу, не возьмет быстроногого зверя на мушку, не нажмет уверенной рукой на спуск, чтобы сразить мелькающих между кустами и деревьями птиц.

Нет уже смысла бежать, как прежде, весенним утром в лес, чтобы поглядеть, как токуют тетерева, послушать, как поет глухарь. Вместо Виллу в лес будут ходить другие, те, у кого оба глаза целы или кто хоть одним глазом видит хорошо; они будут ходить и вдыхать удивительно свежий, бодрящий воздух, каким он бывает в лесу и на равнине в тот час, когда токует тетерев и поет глухарь.

Правда, под конец врач сказал, что со временем зрение у Виллу улучшится, но, видно, он сказал это просто так, для красного словца; надо же было ему чем-то утешить такого детину, думает Виллу. Но даже если предположить, что врач говорил серьезно, все равно глаз Виллу уже никогда не обретет былую зоркость, в этом он уверен; ведь другого такого глаза, каким был его левый, не сыскать. Разве Виллу ошибался когда-нибудь, целясь или прикидывая расстояние, разве глаз подводил Виллу, когда он ковал железо, тесал доски или распознавал следы животных и птиц?

Ах, Виллу не знает другого такого глаза, каким был его левый. Даже его собственный правый глаз не мог сравниться с левым, так считает Виллу и поэтому гораздо больше жалеет о своем левом глазе, который повредил, нежели о правом, которого совсем лишился.

Все окружающее утратило для Виллу четкость, очертания стали расплывчатыми и зыбкими. Повсюду Виллу замечает какую-то непривычную, назойливую рябь: рябится озеро, рябятся деревья на берегу, рябятся облака над озером и на его поверхности, а вместе с ними рябится и небо, так что глаз у Виллу заволакивается слезой, словно он вот-вот расплачется. Но Виллу и не собирается плакать, даже при всем желании он не мог бы заплакать. Он лишь бродит по вересковой пустоши или сидит на берегу озера и думает о своих глазах; думает о своей жизни, которая связана с глазами.

Он все понимает, одного не может понять: что ему кырбояская хозяйка и что он ей? После яанова дня он видел ее мельком всего два раза — один раз в больнице, другой возле церкви, где они перемолвились двумя-тремя ничего не значащими словами; но Виллу не может отделаться от ощущения, будто вокруг него плетутся какие-то сети, будто хозяйка Кырбоя плетет вокруг него какие-то сети. Для чего? Если бы Виллу это знал!

Виллу начинает понимать, насколько права была его мать, когда говорила, что боится Кырбоя и его хозяйки. Виллу понимает, Виллу чувствует, что этим дело не кончится, что ему еще предстоит столкнуться с хозяйкой Кырбоя. Да и все кругом чувствуют и понимают, что между Виллу и хозяйкой Кырбоя еще далеко не все кончено, и поэтому всегда, кстати и некстати, заговаривают о ней с Виллу. Они твердят, что ему куда больше пристало быть хозяином Кырбоя, чем Катку, ведь в Кырбоя хозяину не надо работать, в Кырбоя хозяин может жить барином, как живет старый Рейн. В Кырбоя всю работу выполняют наемные работники, а в Катку — там пусть трудятся хозяин с хозяйкой да пусть растят детей, если хотят иметь помощников.

Разговоры о хозяине Кырбоя в конце концов стали даже интересовать Виллу, но только как стороннего, равнодушного наблюдателя. Виллу хочется знать, как произойдет то, что должно произойти. Если у хозяйки Кырбоя и впрямь на уме то, о чем все говорят, любопытно, как она возьмется за дело.

Но хозяйка принялась за дело совсем просто, куда проще, чем Виллу предполагал. Хозяйка Кырбоя повела себя так, как будто речь шла не о чем-то новом, а лишь о продолжении старого. Однажды, когда на осинах уже появились красные листья, хозяйка в воскресенье под вечер пришла на берег озера, где сидел Виллу, пришла со своей старой Моузи, у которой лапы больше, чем у любой из окрестных собак (разве что матерый волк может с ней в этом сравниться), пришла, опустилась рядом с Виллу на мягкий мох и сказала, словно продолжая давно начатый разговор:

— Вот и листья на осинах уже краснеют!

— Да, — ответил Виллу, — уже краснеют.

— А вы видите одинокую осину, что растет среди сосен на той стороне озера, прямо против нас, чуть левее большой березы? — спросила хозяйка.

— Как будто вижу, — ответил Виллу. — Вижу что-то, не похожее на сосну.

— Она горит среди сосен как свеча, — сказала хозяйка.

— Верю, только мне на таком расстоянии не разглядеть, — промолвил Виллу.

— Знаете, почему я заговорила об этой осине? Вы однажды хотели срубить ее, чтобы сделать себе свирель. А я не позволила. С тех пор я и помню эту осину.

— Нет, я этого не помню, — сказал Виллу.

— Может, вы и эту большую корявую березу забыли? — спросила хозяйка.

— Нет, ее не забыл, — ответил Виллу. — Под этой березой я правого глаза лишился, поэтому я ее помню.

— Под этой березой? — удивилась хозяйка. — Когда же это было?

— Это было, когда вы убежали от меня в озеро, — сказал Виллу.

— От вас? — переспросила хозяйка. — Я никогда не убегала от вас в озеро, никогда, вы что-то путаете.

— Я прекрасно это помню, — продолжал Виллу. — Вы были лошадью, а я держал вожжи, а потом вы убежали в озеро.

— Зачем же вы дали мне убежать, надо было удержать лошадь, — заметила хозяйка.

— Вы думаете, я не смог бы? Конечно, смог бы, да не хотел, боялся, — объяснил Виллу.

— Боялись, что вожжи оборвете? — спросила хозяйка. — Но ведь они на голове росли. Мои теперешние крысиные хвостики, конечно, могли бы оборваться, а тогда — тогда совсем другое дело было.

Хозяйка умолкла, но видя, что Виллу молчит и только поглаживает седую голову старой Моузи, продолжала как бы с упреком:

— Еще немного — и вы дали бы мне утонуть.

— Я тоже думал, что вы могли утонуть, — сказал Виллу. — И мне кажется, тогда у меня по сей день оба глаза были бы целы.

Виллу и сам не знал, как эти слова сорвались у него с языка; но, как видно, сорвались они потому, что он беседовал с хозяйкой Кырбоя, а та говорила с ним так, словно у них шла речь о какой-то сказке, не имеющей отношения ни к самой хозяйке, ни к Виллу. Но последние слова Виллу задели хозяйку, она резко повернулась и вопросительно поглядела на него.

— Вы серьезно так считаете? — спросила она.

— Серьезно, — ответил Виллу. — Вы чуть не утонули, я вынес вас на берег и тут лишился правого глаза.

— Право, я вас не понимаю, — сказала хозяйка Кырбоя, и вдруг стало ясно, что никакой сказки не было, с самого начало не было, что хозяйка подсела к Виллу лишь потому, что старой Моузи захотелось отдохнуть и она положила свою голову Виллу на колено, прося ласки.

— Это так нетрудно понять, — продолжал Виллу, — я вынес вас на берег, опустил, всю мокрую, на землю, под той высокой березой, а сам встал рядом на колени…

— А потом? — нетерпеливо перебила его хозяйка.

— А потом я лишился своего правого глаза, — ответил Виллу, ответил спокойно и просто, словно опять начал рассказывать сказку; только рябь в левом глазу почему-то неожиданно усилилась.