Обращенный к небу. Книга 1

– Цыц! – пристукнул своим посошком Вежда. – Чем мне сподручнее, я сам знаю. Сказано серп, значит, так до́лжно.

Срезанную траву Вежда высушил да набил духовитым сеном новый тюфяк, взятый у Славы. После на заднем дворе Вежда самолично сколотил чуднýю крестообразную лавку: узкую, с двумя поперечинами для раскинутых в стороны рук и с прорубленным отверстием в изголовье. Той же ночью, хоронясь от чужого догляда, они вдвоём с Чёботом отволокли эту лавку в баню. Тогда же Вежда проверил оставленное для Банника угощение и остался доволен: хозяин бани, судя по приметам, давал «добро» на необходимое беспокойство.

– Вот теперь и покурочим твою баньку, отец, – весело подмигнул Вежда Чёботу и на следующий день вынес оба затянутых бычьими пузырями оконца в предбаннике, где стояла чуднáя лавка.

Чёбот на это только развёл руками:

– И только? Я-то думал, ты её по брёвнышку раскатаешь…

– Да ну? – расхохотался Вежда. – Постоит ещё твоя банька, отец. Илья ещё в ней сам париться будет.

– Ох, Перуну бы твои слова да в уши, – заволновался Чёбот.

– Не бойся, родитель. Всё будет правильно, – сказал Вежда и разостлал на лавке свой тюфяк с сеном.

…В первый же день Вежда назвался сельскому старосте странником без семьи да крова и попросился в дом к Чёботу. Староста перечить не стал – калики перехожие да шедшие по́ миру старцы были делом хоть и нечастым, но обычным, и их старались приветить особо – всё-таки люди убогие. Чёбот, как только ему стало известно обещание Вежды, сперва нахмурился – он был человек тёртый и не спешил верить словам незнакомого человека. А ну как проходимцем окажется, поживёт на чужих харчах да и удерёт. К тому же мало верил Чёбот, что такое вообще случиться может – что его Илюха Чёботок на ноги снова встанет. Если б возможно это было, небось сам бы давно поднялся – потому что видно было, как отчаянно он этого хотел. Поэтому первые слова, которые сказал Чёбот старику, назвавшемуся Веждой, были такие:

– Ты вот что, дед… Чинить тебе препятствий я не стану – делай то, что нужно, и с меня требуй того же, но если в слова свои сам не веруешь, а на чужом горе нажиться хочешь, учти: я первый из тебя дух вышибу. Прямо за бороду возьму да вышибу. Не обессудь уж.

На слова эти Вежда, не переменившись в лице, согласно кивнул и добавил:

– Да разрази меня Громовержец! Да я, пожалуй, коли так выйдет, первый из себя дух-то выну да тебе поднесу: на, топчи! Только, сделай милость, не трогай бороду – уж я её так растил, так холил! Дорогá она мне! Да и привык.

Чёбот изменился было в лице, но заметил хитрый огонек, мерцавший в глазах старика и усмехнулся:

– А ты шутить горазд, дед.

Вежда немедленно улыбнулся в ответ и сказал совсем другим голосом:

– Я не только языком воздух лопáчу, хозяин. И от помощи твоей тоже не откажусь.

Чёботу старик, как ни странно это было ему самому, понравился.

Илья же, в одиночестве обдумывая события, только диву давался: расскажи ему кто ещё накануне о предстоящем, прогнал бы вон: виданное ли дело на ноги поднять человека с увечной хребтиной? Но, глядя на Вежду, он тотчас забывал о всяких сомнениях и верил: этот – сможет. Было что-то особое в глазах весёлого старика, от чего слова его принимались на веру сразу и без усилий. Казалось, скажи он, что, де, вот сейчас колодезный журавель обернётся голенастой птицей да захлопает крыльями – все так и уставятся зреть чудо, сколько бы ждать ни пришлось. Однако Вежда строго-настрого наказал всем Чёботам молчать о его намерениях и вообще не болтать попусту нá людях.

…Целый день ушёл у Вежды на иные приготовления: он разложил неподалёку от летней печи, что была сложена на заднем дворе, костерок да принялся что-то варить в горшке, что был выдан ему Славой. В мешке у него оказались чудны́е тыквы-горлянки, что в здешних местах не росли, да мешочки поменьше, в которых оказались какие-то травы да семена. Других корешков он ещё накануне насобирал в лесу да разложил для просушки во дворе. Дворовый пёс Чёботов Васька, сразу признавший в Вежде своего, повсюду норовил ходить с ним, но, уходя в лес, старик велел ему не путаться под ногами, и, что удивительно, тот понял и не обиделся. Корешки, лежавшие после этого похода под навесом, Васька взялся охранять, с уважением принюхиваясь к ароматам, исходившим от них.

Взяв у Славы ещё пару кринок, к концу того дня старик Вежда наполнил их каким-то пахучим варевом и унёс к себе в отгороженный уголок, что выделил ему для житья Чёбот.

3

День выдался солнечный, но с закатной стороны, над дальним лесом, уже с утра начали толпиться густые чёрные тучи, обещая скорую грозу. Ветер, чувствую близкую потеху, налетал порывами, ероша верхушки елей по ту сторону реки, да морщил саму реку, донося к баньке её свежее дыхание.

Слава с Чёботом стояли рядком, кидая взгляды на Вежду. Тот оглядел небо и сказал:

– Погода будет нам с руки. Подходяще, – он повернулся к супругам: – Ну, родители, ступайте себе по делам. Да глядите, по уговору: никому ничего не сказывать. Да сами сюда не суйтесь – навредите только.

– Триглав Вседержитель!.. – пробормотал Чёбот, а Слава всхлипнула.

– Цыц! – нахмурил седые брови Вежда. – Бояться и лить слёзы не сметь! Слыхали?

Муж да жена испуганно кивнули.

– То-то. Ступайте. Сам после к вам приду, – сказал Вежда и, не говоря больше ни слова, скрылся в бане.

Чёбот обнял жену, и они молча побрели к дому, стараясь не оглядываться.

– Вежда, ты зачем окна выставил? – спросил Илья, сидя на скамье, но глядя не на окна, а на странную лавку, что стояла, раскорячившись, посреди тесного предбанника.

– А чтоб воздуха больше было, – отозвался старик. Он вытащил из самой бани обе приготовленные накануне кринки и поставил на свободный крошечный уголок в предбаннике. Понюхав из одной и удовлетворённо крякнув, он плеснул из неё в кружку. Затем он развязал свой мешок, что в первую голову принёс сюда, и достал пару тыкв-горлянок. Привычно раскупорив одну, он высыпал на ладонь какой-то чёрный порошок и тут же бросил в кружку. Точно так он поступил и с другой флягой, только в ней оказались рыхлые комочки бурого цвета, от которых в тесном предбаннике сейчас же запахло болотом.

– Я это должен выпить? – спросил Илья, зачарованно наблюдавший за Веждой. Тот молча кивнул, завязывая свой мешок. Положив его под лавку, он вынул откуда-то из-за пазухи щепочку и принялся помешивать в кружке. Он так долго этим занимался, что Илья уже было подумал, не заснул ли тот, но Вежда, когда пришло время, щепочку вынул и плеснул в кружку из второй кринки. Илья приготовился пережидать очередное помешивание, но Вежда на этот раз сразу протянул кружку ему и сказал:

– Пей. Не вздумай нюхать, вливай сразу. И постарайся не стошнить.

Оробев, Илья со страхом принял кружку.

– Давай-давай. Не разглядывай, – поторопил старик, и Илья, зажмурившись, выпил большими глотками тягучую чёрную жидкость. Обожгло горло, ударило в нос чем-то нестерпимо терпким, и Илья часто задышал, стараясь не вызвать обратно только что выпитое.

– Ничего. Это цветочки, – усмехнулся Вежда, отбирая кружку, что прижимал к груди позабывший обо всём Илья. – Ягодки опосля.

Замолчали. Илья прислушивался к ощущениям в животе, а Вежда тем временем проделывал последние приготовления. Он унёс обратно в баню обе кринки, взбил душистый тюфяк с сеном и, свернув плотным бубликом кусок ткани, обложил отверстие в крестообразной лавке.

– Сюда лицо опустишь, – пояснил он Илье. – Ничком лежать будешь. Руки раскинешь по сторонам. Самое простое, что тебе предстоит, это меня держать, потому как я сверху лягу. Спина к спине.

Илья кивнул – ему было не до удивления.

– А сложное? – спросил он. Вежда посмотрел ему в глаза:

– Увидишь. Словами тут и не объяснишь. Одно скажу: туго будет. И ещё скажу: следи за своим дыханием. Ровно дыши, старайся не сбивать – так легче станет. Немного, но легче. Просто и ни о чём не думая: вдох – выдох. Понял?

Илья молча кивнул. Его трясло, и он не заметил, как уже оказался на лавке лицом вниз, да ещё без рубахи. Вежда тоже снял свою, оставшись в портках, затем выглянул из оставленной нараспашку дверки. Тучи лишь чуть-чуть не добрались до солнца, но уже было слышно, как не так далеко раздавались каменные раскаты грома – гроза приближалась. Ветер перестал было метаться, затаился, словно кот, готовившийся к прыжку на охоте. Затишье ширилось, как молоко, которое вливают в воду, заволакивало всё вокруг, и вот Перун где-то щёлкнул своим кнутом, и могучий его конь Ветер рванулся и понёс, терзая деревья и прижимая траву до земли.

– Вот и славно, – сказал Вежда и подпёр приготовленной палкой дверь в баню, чтобы не захлопнулась.

Вернувшись в предбанник, он прихватил свои седые космы тесьмой вокруг головы и помог Илье вернее улечься на лавке. Потом сказал:

– Можно, конечно, было по-иному тебя на ноги поставить – не так долго да трудно – но это, парень, для твоей же потребы. И так выйдет, что ты сам себя исцелишь, а я лишь подправлю, где надо… Ну, дыши давай. Остальное твоё тело само знает, – и улёгся сверху, как и обещал: спина к спине, затылок к затылку, и ладонями крепко взял запястья Ильи.

Сначала Илья ничего не заметил, кроме веса старика. Сам он был парнем крупным, и это далось ему без труда, разве что дышать было не очень удобно. Он старательно качал воздух, и ему представлялось, что он раздувает меха горна у сельского кузнеца Борыни в его кузне. И, совсем как в кузне, ему становилось жарко. «Настой Веждин, верно, по жилам бродит», – решил Илья, но скоро понял, что дело не только в настое. Старик лежал сверху тихо, не шевелясь, только было слышно его дыхание, не по-стариковски мерное да мощное. «Старик-то, верно, волшбой промышляет», – успел подумать Илья, и тут его окатило настоящим жаром. Он сбил дыхание, но Вежда, который и уснул будто, сейчас же негромко, но твёрдо напомнил:

– А ну дыши!

Первая волна жара немного ослабла, но Илья понимал, что это ненадолго, и продолжал старательно вдыхать свежий предгрозовой воздух и ещё подумал, какой Вежда молодец, что догадался выставить окна и оставил открытой дверь, иначе здесь было бы совсем нечем дышать. Но скоро от этих мыслей не осталось и следа: Илья почувствовал себя в кольце огня. Он ощущал его повсюду, и ему даже показалось, что баня по-настоящему загорелась и пора спасаться, а не творить колдовство дальше.

– А ну не шебуршись! – долетел до него натужный голос Вежды. – Путём всё. Знай дыши!

Но жар не отступал. Илья хватал ртом воздух, и ему нестерпимо хотелось поджать руки, до которых добирался бушующий кольцом огонь. Он не мог даже посмотреть на сторону, чтобы удостовериться, что огня нет – лицо было втиснуто в дыру на лавке. И от этого ему казалось, что обманывает его Вежда, и что баня занялась на самом деле. Тут он услышал совсем близкий удар грома и решил, что молния ещё раньше угодила прямо в баню, и дела действительно пло́хи. Сосредоточенно дыша, он скоро потерял счёт времени, и ему уже казалось, что он на самом деле в Борыниной кузне раздвигает могучие меха, и сам кузнец Борыня орёт ему от горна, что, мол, давай веселей, не спи, мол! И он, обжигаясь, всё ворочал меха, и ему становилось всё жарче, и пот уже заливал глаза, и хотелось пить, а ещё пуще – бежать из кузни, бежать прочь, к ледяной реке, под струи бушующего за стенами ливня. Но он не мог, ведь кузнец на него надеялся, кузнец ковал что-то очень необходимое, нужное, горячо ожидаемое им, необходимое прежде всего самому Илье. Ведь это он кузнеца попросил об этом, в его помощи он так нуждался. И поэтому Илья старательно терпел невыносимую жару и качал рукоятку мехов, качал, качал…

И вот уже исчезли стены Борыниной кузни, снесло их, но не бушующим ливнем, а гигантским кольцом огня, по сравнению с которым огонь в кузнечном горне был слабым лепестком. И понял Илья, что настала пора ему спасаться, что ждёт его погибель, да только не мог он двинуться с места, потому что не было у него ног. И вспомнил Илья, что он калека и в самом деле не может никуда идти, а ещё он посмотрел вниз, но даже и ног своих немощных не увидел – не было их у него. Лежал он беспомощный на полу в кольце огня, и не было ему спасения. Он хотел было кричать, но и для крика не осталось у него ни сил, ни даже воздуха. Сгорел весь воздух, лишь тонкая его струйка ещё добиралась до Ильи неведомо откуда, только ею одной был он ещё жив.

А кольцо огня всё сжималось, подбиралось всё ближе, вот уже Илья весь был в его власти и хотел только одного: чтобы сознание вовсе покинуло его и он не чувствовал этого жара. Но мысли всё метались в голове, как выводок мышей, застигнутый на гумне котом, всё доносили до Ильи страшные ощущения, будто неумолимый огонь уже добрался до него самого, и уже не только ног не чуял Илья, но и руки будто превратились в пепел, и жёг огонь его спину, проникал в самый хребет, и не кровь теперь текла в лоскутах его жил, а пламя. И грозно и оглушительно гремел огонь, хохотал, пожирая Илью.

…Удар чего-то плотного, но невероятно приятного вернул его из жуткого забытья. Илья вдруг вспомнил, что ему нужно дышать ровно и глубоко, и втянул в себя воздух. И сейчас же закашлялся. И открыл глаза.

В предбаннике было темно, а снаружи бушевал страшенный ливень, и не огонь вовсе хохотал там, а сам Перун рвал густые чёрные тучи, полосуя их истошными сполохами своих молний.

Рядом с Ильёй, лежащим уже почему-то на спине, стоял мокрый лоснящийся Вежда в одних портах и с бадьёй в руках.

– Очухался, что ли? – спросил он, глядя на Илью. – Или ещё окатить?

Илья с натугой дышал, стараясь не закашляться снова. Тело болело всё, будто его отколотили со всех сторон сразу.

– Кожа цела? – еле слышно спросил он, с трудом разлепив спёкшиеся губы.

– Чего? – наклонился над ним Вежда.

– Кожа… Горело же всё…

Вежда в ответ расхохотался, и ему тотчас ответил близкий удар грома. Илья попытался пошевелить рукой, и это ему, к его удивлению, удалось. Страшно хотелось пить, и нестерпимо чесались ступни обеих ног. Илья поморщился, и вдруг его обожгла догадка, удивительно совпав с вспышкой молнии за выставленными окнами – ноги! Он ЧУВСТВОВАЛ свои ноги!

Дрожа от волнения, он приподнял голову и попытался вглядеться туда, где зудели его ступни. Ещё одна молния милосердно подсветила ему, и он увидел свои ноги в мокрых портках.

– Ну, чуешь? – спросил Вежда, присев сбоку, и пощекотал подошвы Ильи. Тот ошарашенно кивнул и… заплакал.

Старик сидел возле него на корточках и улыбался. Илья нащупал в полутьме его ладонь и попытался поцеловать. Вежда не дал, выпростав руку, и погладил его по мокрым волосам:

– Не надо, сынок. Побереги нежность-то. Для подходящих дел побереги. Не надо.

Илья беззвучно ревел и шептал, не переставая:

– Спаси тебя боги, дедушка… Триглав Вседержитель… Спаси бог…

2

Сказывать о свершившемся «чуде» селянам Вежда счастливым родителям отсоветовал:

– Ну, растреплете, народ понабежит, а увидит что? Илюшка ходить-то разучился, его ещё этому заново учить надо. Переполох только устроите. Обождите пока.

Но не утерпела Слава, разболтала-таки соседке. И пошло. На двор Чёботов народ стал стекаться, чтобы самолично убедиться в «чуде». Однако, как и предупредил Вежда, ничего особливого не находил. Илья по-прежнему лежал на лавке, а «святой старец», как прозвали было Вежду в селе, продолжал возиться с какими-то отварами то в доме, то на заднем дворе и внимания на ходоков не обращал. Слава расплачивалась за невоздержанность в языке сама: селяне решили, будто «тронулась баба умом с горя» и перестали наведываться.

Вежда тем временем клал Илью на лавку – то ничком, то на спину – и тщательно разминал мышцы своими сухими крепкими руками. Потом начинал чудить: доставал из своего мешка ворох тоненьких иголок и бесстрашно ввинчивал их в какие-то тайные, лишь ему ведомые места на теле Ильи. Лежал он в этих иглах, словно ёж, однако не то что не страдал от боли, но даже улыбался приходившим подивиться на этакую затею Вежды родителям. Старик строго велел Илье «не валять дурака», и тот тотчас переставал их замечать и лежал на лавке смирно, как покойник.

Сколь ни были странными дела Вежды, ни Чёбот, ни тем более Слава в его пользе для сына не сомневались. Мало того, считали его чародеем, посланным для них богами. Лишь только они узнали, что Илья снова «чует свои ноженьки», как бухнулись перед Веждой на колени да ну реветь на радостях. «Святой старец» в сердцах чуть не плюнул, велел сейчас же подыматься и впредь наказал перед ним «шапки не ломать» и за святого и чародея не держать.

– Поклонились да будет, – сердито сказал он. – Я вам не истукан и не жрец, жертвы да почёт мне от вас ни к чему.

Несколько дней Вежда удерживал Илью от рьяных попыток подняться.

– Рано ещё, не́слух! Два года с лишком сиднем сидел, а за один день встать порешил? Так быстро ходить не выучишься. Научись-ка сперва терпению.

Через одну седмицу, показавшуюся Илье необыкновенно долгой, Вежда помог ему впервые встать с лавки. Для начала, крепко держась за старика, Илья простоял всего ничего. Но и этого ему хватило, чтобы понять самому – не то что ходить, но и стоять теперь предстояло учиться заново.

Дни тянулись хоть и медленно, но уж теперь гораздо бойчей, чем всего лишь месяц назад. Вежда продолжал разминать отучившиеся от движения ноги Ильи, так же втыкал в него чудны́е иглы и без устали потчевал своими загадочными настоями да отварами. Кроме всего прочего, он заставлял его совершать руками особые движения и учил правильно дышать.

– Да ты смеёшься, что ли, Вежда? Что же я, дышать, по-твоему, не умею?

– Не умеешь, – кивал Вежда. – Да и мало кто умеет.

И он объяснял да показывал ошалевшему от его слов Илье, как надо.

– Не грудью да плечами, чуди́ло, а животом надо, – говорил старик и, задирая белую рубаху, показывал свой живот – без лишних складок, маленький и аккуратный, словно у юноши. Илья дивился и старательно повторял.

– А зачем это – дышать «правильно»? – спросил он как-то Вежду. Старик приподнял седые брови и ответил:

– Да чтоб болеть меньше. Да жить полной чашей. Ты вот матушкину кашу ешь, а зачем, сказать можешь?

– Да как же? – удивился Илья. – Без каши-то я ноги протяну.

– Вот и воздух – та же каша.

– Но и так ведь дышат все! Чего ещё-то?

– А то, что кашу эту невидимую вы не полными ложками в себя запихиваете! Едите-то вроде едите, да по полмиски, почитай, оставляете нетронутым. Матушке Славе такое понравилось бы с её кашей?

Илья покрутил головой.

– То-то же! Так что ешь да помалкивай. Глубже ешь! – улыбнулся Вежда.

Медленно да помалу, но Илья уже ходил по двору сам, вставив под мышки пару ловко сработанных Веждой подпорок. И вот теперь уже сам собой облетел село слух о подвиге перехожего старца, получившего временный приют у Чёбота со Славой. Стали приходить не столько удостовериться в том, что покалеченный два лета тому назад Чёботов парень поднялся на ноги, сколько подивиться на старого чудодея. Заходили в избу, робели, если Вежда был там, да мялись у порога, пялясь на него во все глаза. Вежда лишь здоровался с ними и более не обращал на вошедших никакого внимания. Но тут всегда выручал либо Чёбот, либо Слава, без устали делившиеся своей радостью с гостями.

В доме, где долгое время царила скорбная тишина, напитанная слезами, теперь было совсем по-иному. Чёбот со Славой не то чтобы стали прежними, какими были до того бедственного набега печенегов, они будто вовсе стали моложе на десяток лет. Если Чёбот и вообще-то был мужиком немногословным да не слишком улыбчивым, то теперь его было не узнать – то с соседом на улице остановится побалакать о том о сём, то Славу озорно шлёпнет пониже спины, покуда никто не видит. Да, кстати, и было отчего – Слава похорошела, исчезли куда-то морщинки, появившиеся было у переносья, походка стала легче, будто у девки незамужней да ещё не рожавшей. Словом, вернулось в дом простое людское счастье.

Илья скоро стал ходить без Веждиных подпорок, но ноги были ещё слабыми: после особенно усердных хождений по двору, а то и по улице – уставали. Переждав ставшие ему теперь привычными иголки, он торопился скорей подняться, но Вежда удерживал, велел ещё полежать да «себя послушать». Как-то старик, давая понять, что уже можно подыматься, насмешливо спросил Илью:

– Ну, и что «наслушал»?

– Силушку чую богатырскую, – в тон ему огрызнулся Илья, и они оба захохотали.

Селяне тем временем осмелели да стали ходить на поклон к Вежде за подмогой от недугов. Слава богам, в селе особенным ничем не маялись, калек боле не было, не считая одноногого мастера плести лапти да сухорукого деда, что уже давно насушил дровишек для своего последнего костерка. Чаще всего Вежда и не ходил никуда, просто спрашивая занедужившего о его хвори, но вовсе даже, как казалось тому же Илье, не слушавшего ответ, но смотревшего куда-то сквозь человека странными пустыми глазами. И не успевал очередной, животом скорбный проситель закончить своё унылое повествование, как Вежда перебивал его, говоря прийти назавтра, а то и сразу приносил из своего уголка нужное снадобье.

Случилось Вежде вместе со здешней бабой-повитухой и дитя принять. Послали за ним ночью, а уже утром он вернулся и, улыбаясь, поведал домашним:

– Двойня. Ну и тесно им там было, одна деваха пуповиной так и обвилась. Да обошлось: и матушка здорова, и девоньки.

А однажды пришла к Вежде молодуха со своей бедой: жили они с мужем вместе уже третий год, но деток так и не было. Уж чего только не пробовали, всё впустую. Вежда посмотрел в печальные, мокрые глазищи красы-девки, улыбнулся да и погрузился, как и всегда, внутрь страдалицы своим пустым взглядом. Нахмурился, головой покачал да и велел ей позвать мужа. Молодому детинушке, нескладно разглаживающего непослушные вихры, Вежда, лишь увидев его на пороге, сейчас же сказал:

– Вот, стало быть, в чём загвоздка.