Импровиз. Магия менестреля

— Браккарскому королевству, которое утратила талантливого живописца.

— По-вашему, лучше Аркайл остался бы без музыканта?

— По-моему, лучше, если бы дело решилось миром, — вздохнула браккарка. — Но, похоже, для пранов честь превыше гласа рассудка. Так вы сойдёте на берег?

— Сойду. Вам слово дворянина давать сейчас?

— А вы обещаете не сбежать?

— Ну, а куда мне деваться? Очень хочу повидать старого друга. Обещаю вам вернуться на корабль, как бы мне не препятствовали.

— А что, могут? Вы и на Кринте врагов нажили, пран Ланс?

— Хуже, верного друга. Боюсь, что, узнав о моём путешествии на Браккарские острова, он будет сильно против.

— Захочет удержать вас силой?

— Он может, — Ланс помимо воли улыбнулся. — Но он также знает, какой я упрямый.

— Полагаю, вам предстоит весёлый вечер.

— Думаю, да.

Менестрель хлопнул ладонью по релингу. Несмотря ни на что, предстоящая прогулка его очень радовала. С Кухалом Дорн-Куах он не виделся лет семь, а то и восемь. Конечно, с кринтийцем не связывала столько крепкая и давняя дружба, как в Коэлом или Регнаром, но, тем не менее, им было легко хоть за одним столом, хоть в бою против общего противника. И, коль представилась такая возможность, встретиться нужно обязательно. Пускай для этого придётся дать тысячу обещаний и все их выполнить.

[1] Левентик — положение судна относительно ветра, когда он дует практически навстречу. При этом движение судна возможно только по инерции.

[2] Браччо — мера длины в Кевинале и Трагере, 0,55 — 0,6 м. В Аркайле и Унсале назывался локтем.

Глава 2, ч. 1

«Лунный гонщик» кинул плавучий якорь на рейде Кранг-Дху. Неподалеку болтались два пузатых унсальских «купца». На таких обычно возили зерно. Тут же скакали на мелких волнах три фелуки с Айа-Багаана и одно военное судно — мельче каракки, с низкой баковой надстройкой и тремя мачтами с косыми парусами. Последнее время княгиня Зохра, опасаясь пиратов, не позволял торговцам выходить в открытое море без сопровождения вооружённых пушками кораблей. Дальше Ланс разглядел флаги Трагеры и Тер-Веризы. Много было местных, кринтийских судов — от купеческих парусников до боевых галер.

Еще больше мачт со свёрнутыми парусами торчало у причалов. Там шла погрузка и выгрузка. Кринт славился залежами соли. Такой чистой не было больше ни в одной державе. Вдобавок, месторождения разрабатывали уже триста лет, а всё ещё казалось, что рудокопы царапают поверхность огромного пирога. Так же добывали здесь каменный уголь, который плавильщики и кузнецы предпочитали древесному. Горит дольше и жар сильнее. Кроме того, им достались восточные отроги Красногорья, которое много веков кормило Тер-Веризу. Оловянный колчедан и пирит, малахит, лазурит, яшма, самоцветы — турмалины, гранаты, топазы и сапфиры. Вот с железной рудой было плохо. Потому её ввозили в достаточном количестве из Лодда и Трагеры. Но, в целом, держава не бедствовала.

Правил на Кринте Совет из глав Кланов. Пятьдесят старейшин каждые три месяца выбирали старшего — вождя вождей. Так эта должность называлась по старинной традиции. Он и брал на себя те дела, которыми в большинстве держав известного Лансу мира занимались короли, герцоги и князья. На случай войны могли избрать военного вождя или даже нескольких. А вообще, каждый кринтиец считал себя воином. Юноши старались записаться в один из отрядов, нанимавшихся на службу за морем. Во-первых, чтобы скопить денег для свадьбы, а во-вторых, чтобы заслужить уважение стариков и женщин. Были известны случаи, когда парню, не захотевшему или побоявшемуся отправиться на войну, отказывали одна невеста за другой.

А так, уроженцы полуострова ничем не отличались от жителей остальных держав. Любили музыку, песни и танцы. Не чурались хорошей пьянки, могли повздорить из-за пустяка и тут же помириться. Среди них Ланс ощущал себя как дома.

Он высадился на берег в первом же яле. С Дар-Виллой тер Неризой и шкипером Тер-Ганом. Оставшиеся на борту моряки ждали своей очереди, но вряд ли могли рассчитывать увидеть берег раньше, чем завтра наутро. Браккарцев здесь не слишком любили, поэтому шкипер и сухопутный капитан хотели для начала поговорить с капитаном порта, получить письменное разрешение для выхода в город моряков и договориться о пополнении запасов воды.

— Надеюсь на ваше благоразумие, пран Ланс. — Шпионка окинула его внимательным взглядом с ног до головы. Менестрель по случаю выхода в город потребовал вернуть его аркайлскую одежду — белую рубашку, чёрный камзол и такого же цвета шоссы, а вот сапоги оставил те, что дали ему браккарцы, они оказались на удивление мягкими и удобными. Даже лучше, чем его старые. — Очень надеюсь.

— Не переживайте так, я слово, раз данное, не нарушаю.

— Я не об этом, — покачала головой Дар-Вилла. — С вашим-то умением нарываться на неприятности… Будьте благоразумны, не задирайте никого и не давайте мне повода сожалеть, что я позволила вам навестить старого друга.

Ланс погладил рукоять абордажной сабли, висевшей у него на поясе. Кстати, за левым голенищем ощущалась приятная тяжесть ножа. Он не настаивал, баккарка сама предложила ему оружие. Сказала, что не считает правильным отпускать в город благородного прана с голыми руками. Во-первых, это просто некрасиво — без клинка ходит лишь чернь, даже мещанам в большинстве из двенадцати держав позволялось носить длинный кинжал или тесак. Во-вторых, в толпе очень легко нарваться на карманников или грабителей, а на поясе у менестреля висел кошелёк с десятком мелких серебряных монет — браккарские «крабы» ходили по всему свету, этих выходцев с островов, в отличие от людей, любили все.

— Не волнуйтесь, я буду осторожен, как вирулиец на конной распродаже, и вежлив, как лоддер, посещающий духовника. Обещаю вернуться живым. Но не обещаю, что трезвым.

— Этого я тоже боюсь. Наслышана о ваших похождениях. Особенно этой зимой в Аркайле.

— Не лезьте мне в душу, — нахмурился Ланс. — Этой зимой я пил не от великого счастья.

— Обычно, это говорят все пьянчуги, — прищурилась браккарка. — Или все мужчины, если подумать. Они всегда пьют либо от великого горя, либо от великого счастья.

Альт Грегор гордо промолчал. Не хватало ещё вступать в перепалку под насмешливыми взглядами шкипера и пятерых моряков-островитян. Спорить с женщиной о том, имеешь ты право выпить кружку доброго вина или нет… Только этого не хватало! Он же не краснодеревщик, вернувшийся домой после шумной попойки с друзьями в припортовой таверне! А Дар-Вилла не жена этого самого ремесленника!

Менестрель изящно, как только мог, поклонился. Развернулся на пятках и зашагал прочь. В голове билась одна мысль. Неужели все женщины рано или поздно начинают воспринимать мужчин, как свою собственность? Даже если ты не давал ни малейшего повода! Ну, жили в одной каюте месяц, болтали о том, о сём… Но Лан же ни разу не взглянул на браккарку, как на женщину. Хотя при других обстоятельствах…

Нет! Он тряхнул головой, заставляя себя отвлечься и глядеть по сторонам.

Кранг-Дху не изменился с той поры, когда Ланс был здесь последний раз. Высоченные стены из серого известняка — крепкого и гладкого, в отличие от того рыхлого ракушняка, из которого строили дома на юге его родного материка и на Айа-Багаане — вздымались на добрых два десятка локтей. Крепость вросла в склон горы с плоской вершиной. Два мощных бастиона прикрывали гавань справа и слева. Между зубцами выглядывали зеленоватые жерла пушек. Калибр — куда там трагерским. Эта артиллерия уж точно не даст приблизиться вражеским судам на расстояние прицельного выстрела. А даже если корабли прорвутся и высадят десант, он попадёт под перекрестный огонь у самых причалов и будет вынужден подниматься по крутому склону к воротам, которые защищал извилистый барбакан. Таран через него не протащить. Ну, по крайней мере, такой, чтобы мог разбить окованные бронзой ворота. Со стороны суши Кранг-Дху тоже имел укрепления, умело вписанные зодчими в неровности гористой местности — двойное кольцо стен, кое-где подтёсанные до неприступной крутизны скалы, трое ворот и три подъёмных моста, подходы к которым отлично простреливались.

На Кринте имелись ещё несколько портов, но из-за прибрежных скал и постоянного сильного прибоя там могли причаливать по большей части рыбацкие лодки. Ну, кроме них, пожалуй, айа-багаанские фелуки. Кранг-Дху был морскими воротами державы. Прямо от него шла широкая дорога на Кранал, а по ней одна за другой тянулись гружёные подводы. Как в одну, так и в другую сторону. Очень часто маршировали отряды наёмников, готовых продать свою боевую выучку и отвагу любому заказчику. Лишь бы хватило звонкой монеты.

Менестрель шакал вверх по дороге от причалов. Её вырубили прямо в скале зигзагами, на первый взгляд бессмысленными, но при ближайшем рассмотрении совершенно необходимыми. Без них подъём был бы слишком крутым и его не осилили бы тянущие тяжёлые телеги быки, а люди на спине много груза не перетаскают. Хотя семенящие длинной вереницей рыбаки, сгибаясь под тяжестью заплечных корзин, сплетенных из красноватой лозы, словно пытались опровергнуть это утверждение.

Солнце приближалось к зениту, знаменуя полдень, и местные жители, закончив выбирать поставленные с вечера сети и перемёты, возвращались с добычей. Пятнистые каменные окуни и головастые бычки, полосатая ставрида и скособоченная камбала, размером с хорошую сковородку. На Кринте испокон веков не хватало пахотной земли и выпасов, поэтому рыбный промысел давал возможность не умереть с голода большей части населения. А вот зерно здесь стоило очень дорого, говядина и свинина считались пищей знати и воинов. Зато козий сыр ценился по всему миру.

Скучавшие на воротах стражники (почему в любой державе охрана города считается нудным и неблагородным занятием?) окинули Ланса цепкими взглядами из-под полуопущенных век. Наверняка они не обошли вниманием приход браккарского корабля, но благородный пран с северного материка подозрений не вызвал. Последний раз, когда менестрель посещал Кринт, его сопровождали Бато и Бето, братья-близнецы, тащившие короба с музыкальными инструментами, а сам он выглядел важным, словно великий герцог, путешествующий инкогнито. Сейчас же мимо стражников в кожаных нагрудниках с бронзовыми бляхами и зелёных юбках до колена прошагал почти бродяга. Нет, благородное происхождение, конечно, не спрячешь, но высокие браккарские сапоги и тесак на поясе не вязались с русыми аркайлскими волосами, да и чёрный камзол после приключения в карете пришлось кое-где зашить — спасибо юнге. Скорее всего, кринтийцы решили, что видят разорившегося дворянина, скитающегося по миру в поисках удачи. Иной раз находились отчаянные головы, которые являлись на полуостров и изъявляли желание вступить в один из отрядов. Большинство из них отсеивались после первого же испытания. Остальные не выдерживали железной дисциплины и покидали наёмников чуть позже.

За воротами город шумел и бурлил, ничем не отличаясь от большинства виденных Лансом портов. Те же узкие извилистые улочки кварталов, населённых беднотой, приземистые склады, визгливые крики разносчиков воды, пирожков, орешков, к которым на Кринте добавлялись продавцы резанных в длинную, тонкую «соломку», сильно засоленных кальмаров и осьминогов. Звон молотков, скрип рубанков, хрипы пил в ремесленных кварталах. Колокольный звон над высокими островерхими храмами — несмотря на заверения многих путешественников, религия здесь ничем не отличалась от исповедуемой на северном материке. Кринтийцы так же ставили свечи Вседержителю и святым. Но молитвы читали на старокринтийском и монахи немного по-другому пробривали тонзуры. Так же неторопливо, как в любом другом городе прохаживались дворяне, толпу рассекали воины, здесь их называли «тренами». Ланс вообще не видел особой разницы — что пран, что трен, как ни скажи, а смысл один. Только пранами рождались, а треном мог стать любой простолюдин, показавший воинское мастерство, отвагу и верность предводителям. Мелькали уличные музыканты и жонглёры, священники и шлюхи. Всё как в любом другом городе. Единственное, к чему альт Грегор привыкал долго, так это к мужчинам в юбках.

Он уверенно прошагал по главной улице, название которой успел позабыть. И распахнул двери харчевни «Секира святого Эодха». Каждый раз, заходя сюда, менестрель не уставал удивляться — в древности пастыри на Кринте были такими же воинственными, как и их паства. Несмотря на раннее время, зал не пустовал. Нельзя сказать, что битком набитый, но больше половины мест за длинными столами занято. Ланс запоздало подумал, что Кухал может быть где-то на выезде вместе со своим отрядом. Мало ли где понадобились его клинки? Кринтийцы собирались в большие отряды лишь в том случае, если их приглашали повоевать в серьёзной войне — между державами или внутри какой-нибудь из земель за престол. Но команда от полусотни до сотни клинков могла понадобиться в любое время. Например, защитить купеческий караван в Тер-Веризе, наказать обнаглевших кочевников, разграбивших факторию где-нибудь на восточном побережье Райхема, усмирить крестьянский бунт или поставить на место зарвавшегося прана, ершившего оттяпать кусок жирной землицы у соседа. Иногда они сопровождали суда с богатым товаром и даже самые отчаянные браккарские пираты опасались нападать на таких купцов, если не были уверены в численном превосходстве хотя бы три к одному.

В зале царили галдёж и кутерьма. Коптили потолок светильники из ворвани, но благодаря открытым ставням вонь почти не ощущалась. Зато приятно пахло жареным мясом — не иначе на вертел насадили барана, а то и двух. К запаху жаркого добавлялся аромат свежевыпеченного хлеба и незнакомых Лансу специй. А может, и знакомых, но только позабытых. На невысоком дощатом помосте сидели два скрипача и волынщик. Лилась обычная для Кринта мелодия — весёлая, ритмичная, изобилующая ускорениями и повторами.

Двух молодых парней, управлявших при помощи магии с примой и секундой менестрель не знал. Скорее всего, в его прошлый приезд они были ещё мальчишками, которым позволялось только натирать воском инструменты. А вот краснолицего волынщика, вспотевшего так, будто он не мех раздувал и полудюжиной дудок управлял, а ворочал мешки с мукой по десять стоунов[1] каждый, он узнал. Известный на весь Кранг-Дху… Да и на весь Кринт, пожалуй, тоже, музыкант Диглан Дорн-Дав. Виртуоз, несмотря на то, что ни в каких академиях никогда не обучался. Большую часть дня Диглан ходил наполовину пьяным. Впрочем, не только ходил, но и ел, пил, поддерживал беседы, играл, придумывал собственные мелодии — такого понятия, как менестрель на Кринте не знали, но людей, сочиняющих музыку, весьма уважали. Оставшееся время он бывал очень, можно сказать, мертвецки пьян. Друзья и поклонники определяли степень его опьянения по очень простой примете — напившись вдрызг, он не мог ни разговаривать, ни играть. Но человек хороший и музыкант отличный. Маг не слишком сильный, оттачивавший мастерство годами.

Скрипачи трудились, закрыв глаза. Очень старались угодить мастеру, который вёл главную партию. Диглан тоже самозабвенно отдался течению музыки. На его лбу выступили бисеринки пота. Седые бакенбарды топорщились в такт причудливой мелодии.

Увидев Ланса, волынщик сделал круглые глаза. Узнал.

Альт Грегор с улыбкой поклонился.

Диглан скосил глаза влево. Слегка кивнул. Менестрель повернулся в указанном направлении и увидел Кухала Дорн-Куах, выбирающегося из-за стола.

Говорят, в горах Карроса водятся огромные мохнатые чёрные медведи. Они почти в полтора раза больше и вдвое тяжелее обычных бурых, убивают ударом лапы зубра… Хотя где им встретить зубра? Разве что в предгорьях. Вот и приходится им довольствоваться муфлонами и горными козлами. Именно поэтому чёрные медведи кроме ужасной силищи обладают ещё ловкостью, быстротой и недюжинным умом. Местные жители на них не охотятся — это приравнивается к самоубийству. Если ты встретил в горах чёрного медведя, спасения нет. От него не убежать, не скрыться на скале, его длинные лапы выколупывают добычу из самых узких и глубоких расселин. Лишь изредка горцы находят мёртвых медведей. Звери попадают под лавину или обвал, порой дерутся между собой не на жизнь, а на смерть. Тогда они с великим благоговением вырезают когти и клыки, используя их как амулеты, притягивающие удачу. Только самые сильные и уважаемые вожди могут позволить себе вырезать кусок шкуры, но размером не больше, чем пядь на пядь. Существует поверье, что если взять больше, братья погибшего медведя могут посчитать тебя убийцей своего родича и придут отомстить. Этот лоскут горцы носят поверх одежды, которую надевают по самым торжественным случаям, и хранят в особом месте, отдельно от остальной пушнины.

Вот Кухал Дорн-Куах как раз напоминал такого медведя.

Огромного роста, выше Ланса больше, чем на голову. Широкоплечий. Руки толщиной в ногу менестреля. Предплечья кринтийца, выглядывавшие из коротковатых рукавов чёрной туники, поросли густыми волосами. Впрочем, как и кулаки, и даже пальцы. Буйную гриву волос цвета воронова крыла без единого седого волоска слегка придерживал плетёный ремешок. На щеке синела татуировка — кукушка. Ведь слово «куах» именно так и переводилось со старокринтийского. В отличие от большинства соплеменников Кухал уродился черноглазым. Так его и звали за спиной, иначе можно было и по лбу огромным кулаком получить. Сталь Дорн-Куах обнажал редко, и только тогда, когда намеревался убивать.

Всякий раз, когда кринтиец обнимал его, альт Грегор внутренне напрягался. А ну как прижмёт чуть-чуть сильнее чем следует? Сломанные рёбра будут самой малой малостью, которой можно отделаться в том случае.

— Ланс! — взревел Кухал, обхватывая менестреля и приподнимая его. — Какими судьбами? Благословен будет сегодняшний день! Теперь ежегодно я буду праздновать его и внукам заповедаю!

— Ты успел детьми обзавестись, раз о внуках заговорил? — Мягко, но настойчиво высвободился Ланс.

— Ещё чего! Не нашлось ещё той красотки, чтобы могла надеть на меня узду! А ничего! Старым стану, введу в род парочку бастардов из тех, кто покажет себя посмышлённее и позадиристей.

— А разве это сочетается? — удивился менестрель, увлекаемый другом к столу, словно утлая рыбацкая лодчонка необоримым пассатом над ширью южного моря.

— Вот потому до сих пор никого и не выбрал. Постой! А где твоя шпага? — Кринтиец прищурился. Хмель от двух-трёх кружек вина, опрокинутых ми с утра пораньше, выветрился мгновенно. Взгляд стал цепким и внимательным, как во время сражения. — Где перстень? Что это за дурацкая браккарская игрушка у тебя на боку? И вообще, Ланс! Ты какой-то не такой. Как будто юбка, крашенная черникой, после десятой стирки. Не узнаю тебя.

— Я сам себя не узнаю, Кухал, — вздохнул альт Грегор. — Боюсь, нам есть о чём поговорить. Только не знаю, выдержишь ли ты мою исповедь?

Могучий кринтиец покосился на сотрапезников и полдюжины суровых воинов выбрались из-за стола не проронив ни звука. Ланс и Кухал остались одни. Дорн-Куах подвинул к менестрелю глубокую миску с бараньими рёбрышками, обжаренными до хрустящей корочки. Плошку с кислым соусом, плошку с горьким соусом, плошку со сладким ягодным соусом. Всё так же молча налил две глиняных кружки.

— За тебя!

— За тебя!

Они выпили. Зажевали крепкое вино, макая рёбрышки в соус.

— Ну, что там у тебя? — спросил кринтиец негромко.

Волынка и скрипки громко вели весёлую плясовую мелодию. Можно было разговаривать, не опасаясь, что кто-то тебя подслушает. И Ланс начал исповедь. От самого начала. Рассказал об осеннем балу у герцога Лазаля и зелёных глазах Реналлы. О дуэли и бегстве, о душевных муках, которые он претерпел в Кевинале. О возвращении, о тюрьме и обвинении в убийстве Гворра, о казни и чудесном спасении, о нападении загадочных убийц и побеге. О путешествии на браккарском корабле и недомогании, впившемся корявыми пальцами в сердце менестреля. С Кухалом он мог себе позволить быть предельно откровенным. Несмотря на полную противоположность в большинстве пристрастий — они любили разную кухню, разную выпивку, им нравились разные типы женщин, не говоря уже об отношении к религии, оружию, родной державе — Ланс и Кухал понимали друг друга с полуслова. Иной раз альт Грегору казалось, что кринтиец улавливает его терзания и сомнения, осознаёт их и находит выход раньше, чем он сам. В музыке есть такое понятие — звучать в унисон. Так вот их души звучали в унисон. Раньше Лансу казалось, что он может то же самое сказать об их дружбе с Коэлом и Регнаром, но время показало, что он ошибался. Попытки им манипулировать, пусть и во благо, менестрель не прощал. Сам готов был сражаться и умереть за идеалы друга, даже не разделяя этих идеалов. В Кухале он ощущал тот же посыл.

— И вот я попал на Кринт…

— Не на Кринт, а в Кринт, — привычно поправил Дорн-Куах. Вялотекущие споры об употребелнии «на» или «в» продолжались между ними уже много лет. — Что дальше думаешь делать?

— А что делать? Поплыву на Браккару. Или «в Браккару»?

— Браккара — острова, значит, «на». А Кринт государство.

— Как скажешь.

— Что ты забыл на Браккаре? Соскучился по садку с миногами?

— Спаси и сохрани Вседержитель! Но я дал слово, что вернусь на корабль.

— Понимаю. А если я тебя свяжу? Посидишь у меня в доме, пока браккарцы не уплывут. Кто тебя обвинит?

— Да все! Через месяц все двенадцать держав будут бурлить историями о том, как Ланс альт Грегор нарушил слово. Ты думаешь, после этого кто-то будет считать меня человеком чести?

— Довод весомый, — хмыкнул Кухал. — Я не могу тебя заставлять. Особенно в таких щепетильных вопросах, как вопросы чести. Каждый выбирает для себя.

— Только не говори, что ты на моём месте поступил бы по-другому.

— Не буду. Признаюсь честно, я поступил точно так же. Но клянусь дедовским клинком, ты, будучи на моём месте, тоже попытался бы вмешаться.

— Попытался бы, — вздохнул альт Грегор.

— Ну, значит, так тому и быть. Выпьем?

— Выпьем.

Они подняли кружки.

— Насколько я тебя понял, — проговорил Кухал, обгладывая баранье рёбрышко, — ты никак не можешь забыть эту девочку?

— Не могу. Но я стараюсь. Честно! Правда, ничего не выходит. Может, прошло ещё слишком мало времени? Время лечит…

— А надо? Любовь, она окрыляет. Ты музыку сочинять продолжаешь?

— Было немного. Только мало совсем. В Кевинале скрывался… А в Аркайле в тюрьму угодил. Окарина — не тот инструмент, на котором музыку альт Грегора исполнять можно.

— Ну, так попробуй сейчас.

— Не хочу. Пусть Диглан людей развлекает. Я тут чужой…

— В «Секире святого Эодха» Ланс альт Грегор всегда свой! — Кухал несильно пристукнул кулаком по столу. — Но если не хочешь, значит, не надо. Музыка насилия не терпит. Слушай, Ланс! А хочешь, мы для тебя эту девочку украдём?

— Ты с ума сошёл?

— Да ничуть! Я пока без дела маюсь. Соберу команду — человек десять. До Аркайла чуть меньше месяца на корабле. Обратно — чуть больше. А ты пока разбирайся с миногами и добро пожаловать в Кринт.

— Заманчиво, — усмехнулся Ланс. — Возвращаюсь я на Кринт…

— В Кринт.

— Ну, хорошо, в Кринт. Возвращаюсь я в Кринт, а меня ждёт Реналла. Остаётся выяснить, а нужен ли я ей? Старый, больной, без гроша в кармане. Тогда как дома у неё молодой муж, гвардеец, не из бедного Дома.

— Ты же лучший менестрель во всех двенадцати державах.

— От этого монет у меня не прибавляется. Я же не создаю музыку ради денег.

— Все продают свой талант за деньги. Хотя нам приятнее думать, что мы работаем из любви к искусству. — Кухал похлопал по рукоятке меча, прислонённого к столу. — Ты меня удивляешь, Ланс. С каких пор ты стал так пренебрежительно к себе относиться.

— Может быть, с тех самых пор, когда увидел рядом с собой это юное и прекрасное создание и осознал всю бездну своей ничтожности?

— Нет такого юного и прекрасного создания, которое не захотело бы погреться в лучах славы великого менестреля.

— А это способно принести ей счастье?

— Почему бы и нет? На какое-то время точно, я думаю.

— А потом?

— Ланс! — Теперь кринтиец стукнул кулаком гораздо сильнее. — Прекращай! Я не могу тебя видеть таким! Ты стал похож на монаха-отшельника с Голлоана! Где прежний Ланс? Где задира и ухажёр? Где весельчак и гуляка?

— Разве я был таким? — Альт Грегор понимал, что выглядит по-дурацки, ведь некогда он, в самом деле, был именно таким, как сказал Кухал, жил беззаботно и не задумываясь о завтрашнем дне, творил до изнеможения, отдыхал потом до бесчувствия, ввязывался в драки и влюблялся в первую попавшуюся на глаза красотку. Что же с ним сталось?

— Нет, это невозможно! Ты пробовал на войну уходить?