Спартак

— Останавливай легион! — выпалил я вместо приветствия.

За моей спиной послышались удивленные, взволнованные голоса повстанцев. Многие, завидев меня, в растерянности опускали щиты и мечи.

— Спартак вернулся!

— Это Спартак!

К нам, спотыкаясь, бежал Икрий, самовольно уведший легион от первого корпуса. Лицо грека было перепачкано в крови врага, я видел в его глазах смятение.

— Спартак? — он удивленно смотрел на меня.

— Сейчас же поверните назад! — прокричал я.

Я видел, как вздрогнул Тарк от этих слов, лицо берберийца осунулось. Икрий выслушал мои слова холодно. Смятение, которое я разглядел в его глазах сперва, теперь растворилось. На смену пришел холодный ничего не выражающий взгляд.

— Поворачивайте! — твердо повторил я, обращаясь к центурионам, располагавшимся на правом фланге центурий, манипул и когорт. — Поворачивайте, безумцы!

Мне приходилось пятиться на своем скакуне, так как легион Тарка продолжал идти вперед.

— Если бы ты, мёоезиец возглавил наше наступление сегодня, мы поставили бы жирную точку в этой войне, — вдруг выпалил Тарк, его глаза зловеще блеснули. — Я не могу знать, как закончится сегодняшний бой, но знаю, что война не может продолжаться.

— У нас нет сил, брат, — Икрий гулко выдохнул. — Уступи дорогу или присоединись к нам в этом бою!

Когорты напирали, я отступал, понимая, что никакие убеждения и слова не остановят это безумие. Однако следовало задержать их, Рут выступит с минуты на минуту!

— Наша война — война свободы. Если мы проиграем сегодня, то сотни тысяч человек по всей Италии останутся в цепях рабства! Вы хотите этого? — напирал я.

— Все кончено, — покачал головой Тарк. — То, о чем мы мечтали в Капуи[2], так и останется мечтой!

— Отойди с дороги, мёоези…

В глазах полководцев блеснуло отражение первых ярких вспышек пламени. Из-за моей спины раздались крики и брань. Ветер принес дым и отчетливый запах гари. Кавалеристы вплотную приблизились к земляному валу и принялись метать зажженные пилумы в стену римских фортифицированных укреплений. Огонь нехотя, медленно, даже брезгливо, не желая браться за влажное дерево, перекидывался на стену. Жуткий ветер, бушевавший всю сегодняшнюю ночь напролет, выступил в роли кузнечного горна, раздувая пламя из малейшей искры. Загорелась первая вышка. Ветер разносил пламя и очень скоро вспыхнули палатки легионеров. По ту сторону стены поднялись столпы черного дыма. Воздух наполнился копотью. Горела кожа и шерсть.

Сквозь язычки бушующего в лагере пламени я увидел войско римлян. Солдаты из пожарной когорты бросились тушить пожар. За сплошной пеленой дыма и огня, я не видел сколько солдат врага собралось в лагере. Пламя предоставляло нам шанс избежать боя. Горящая стена обдавала жаром, огонь сдерживал любой порыв.

— Спартак… — Тарк попытался что-то сказать, но я резко пресек его.

— Поворачивайте, — теряя терпение, повторил я.

В глазах берберийца застыл вопрос, который остался не задан — я схватился за рукоять меча. Послышались крики центурионов, недовольный ропот гладиаторов, но шеренги и когорты начали перестроение. Тарк бросил последний взгляд на пылающий римский лагерь и вместе со своим легионом зашагал прочь, подгоняя центурионов отборной бранью. Начал отступление Икрий. Грек с опаской косился в спины легионеров Ганника. Недовольно загудела когорта галлов, их поддержали кельты и германцы. Однако остальные легионеры принялись бить мечами о щиты, высказывая одобрение. [3]

В четверти лиге от римского лагеря отступали гражданские, бежавшие из капкана Красса. Женщины, дети и старики, число которых по ходу восстания постоянно росло и вскоре приблизилось к отметке в несколько тысяч человек. Они тащили с собой фашины[4], которыми следовало забросать ров.

Наконец остановил свой легион Ганник. Гладиаторы резервных когорт озадаченно наблюдали за отступлением легионов Икрия и Тарка. Послышался ропот в рядах солдат. Ганник бледный как полотно стоял в двух перчах[5] от пылающей пламенем стены, но не решался подойти ближе, чувствуя жар огня, пожирающего древесину. Рукоять меча убийственно медленно легла в ладонь кельта. Пальцы сжались, рука побелела. Он проводил взглядом Рута, который вместе со своими кавалеристами удалялся от стены прочь. Дело гопломаха сделано. Он выполнил приказ «от» и «до». Губы Ганника скривились, он выдавил ругательство на кельтском, а в следующий миг я поймал его взгляд на себе. Тяжелый, томный, но все же удивленный.

— Это твоих рук дело, Спартак? — проскрежетал он, вздрогнув от неожиданности при моем виде.

Я не ответил. Передо мной стоял ослушавшийся приказ полководец. Неважно какие цели преследовал этот человек. Я понимал, что нам предстоит серьезный разговор. Но разговор следовало начинать не здесь и не сейчас. Интересно понимал ли свою вину Ганник? Или жажда мести настолько заполонила его разум, что он не отдавал отчет своим поступкам? Кельт долго, с вызовом смотрел на меня, его ладонь так и осталась лежать на рукояти гладиуса. Дым от пепелища больно резал мои глаза, но несмотря ни на что, я не отводил взгляд и принял вызов.

— Отступай, Ганник, — скомандовал я. Несмотря на холод, моя ладонь, на рукояти гладиуса взмокла. Заходили желваки, я сказал: — Ты разочаровал меня.

Ганник молча проглотил эти слова. Медленно потянул рукоять гладиуса на себя, обнажил лезвие на целый пальм[6], а потом резко разжал руку. Меч нырнул обратно в ножны. Гладиатор вытер вражескую кровь со лба и смачно высморкался себе под ноги.

Развернулся и отдал громкий приказ стоящим чуть в стороне центурионам.

— Поворачиваем!

Я остался сидеть верхом на своем жеребце. Затем, когда гладиатор придет в себя у нас состоится разговор. Крови на сегодня достаточно. Я заставил себя убрать руку с гладиуса. Несколько раз сжал и разжал кулак. Поскакал прочь.

В голове застряла новая мысль — как только римляне потушат пожар, Красс отправит в погоню за восставшими свои легионы. Повстанцы, среди которых раненные, женщины, дети и старики, вымотаны и истощены. Римляне, преодолевавшие до шестнадцати лиг[7] за один дневной переход форсированным маршем, настигнут нас в один бросок.

Записки Марка Лициния Красса

Спартаку и его рабам удалось бежать из-под самого моего носа. Рабы поэтому называются рабами, и то их отличает от настоящих мужчин, что они боятся принять битву и умереть, как подобает истинному воину. Единственное, чего они добились — избежали полного разгрома уже на Регии. Увы, есть и обратная сторона того, что тот же Публий Лонг[8] оценочно называет неудачей — я не успею допить чашу вина до дна, как в Риме станет известно о прорыве Спартака из оцепления. И в чем-то мой легат прав, у завистников найдется лишний повод отказать мне в триумфе, а если пойдут дальше, то в сенате будет рассмотрен вопрос о моей способности раздавить рабов без помощи Лукулла и Помпея. Но я хочу доказать, что мне не зря выдали чрезвычайный империй! И пусть закроют рты те завистники, которые указывают на мою преторскую роль, ставя меня, Марка Красса, в один ряд с недоумком Муммием[9]. Пусть свою пасть закроют Публий Корнелий Лентул[10] Сура и Гней Ауфидий Арест[11], по моему разумению, недостойные консульских полномочий!

Я приказал пустить в ход фаски[12] и хорошенько проучить юношу, принесшего дурную весть. Остальным бездарям я раздал приказы. Первое, что необходимо сделать сейчас — перехватить письмо трибунов, которое они послали в Рим. Если такое письмо отправлено на самом деле, это приведет к некоторым неприятным последствиям для меня, Марка Красса. Некоторые из трибунов славятся своими связями в аристократической сенатской верхушке и вполне могут настроить сенат против меня, Марка Красса, в мое отсутствие в Риме. Ну а я пошлю в сенат свое письмо, в котором приведу искрометные доводы о том, что справлюсь с восставшими собственноручно. Мое письмо должно попасть в руки сенаторов до того, как слухи о прорыве Спартака на Регийском полуострове доберутся в Рим. Если все сложится, остается шанс, что сенат проголосует против привлечения Лукулла и Помпея к подавлению восстания. А у меня в таком случае останется шанс занять кресло консула на следующий год.

Пока же следует догнать восставших, выскользнувших из моих, Марка Красса, рук. Пора стереть с лица земли недоразумение, которое называется Спартак на манер жалкого смердящего пса[13]. Победителей не судят. Рабов ждет немедленная кара.

[1] Турма (лат. turma) — конный отряд из 30–32 человек, 1/10 (алы) в армии Древнего Рима. В Римской республике конница набиралась из римлян или их союзников и входила в состав легиона

[2] Именно в этом городе началось восстание Спартака в 74 г. до н. э.

[3] Цезарь: все множество [воинов] кричит и по своему обычаю гремит оружием, что они обыкновенно делают в честь того, чью речь одобряют» (De bell. gall., VII, 21, 1).

[4] Фашина — перевязанный пучок прутьев, обычно цилиндрической формы. Использовалась в том числе в фортификации для укрепления стенок фортификационных сооружений.

[5] Перч в Риме был равен 10 футам (3,0 м)

[6] Название римской меры длиныпальма происходит от греческого слова ладонь и равняется 22,18 см.

[7] Лига использовалась в ДревнемРиме и определялась как 1+1⁄2 римские мили (7 500 римских футов, современные 2,2 км или 1,4 мили).

[8] Легат в армии Марка Красса.

[9] Легат армии Марка Красса. Разгромно проиграл Спартаку, когда был послан с двумя легионами следить за войском восставших, но имел приказ не вступать в бой. Приказ ослушался, в бой вступил, потерял знамя и чудом не попал в плен. Отличался ненавистью к рабам. Именно после разгрома Муммия Марк Красс провел децимации в своем войске и показал Спартаку и всему Риму, что Марк Красс не остановится ни перед чем.

[10] Римский военный и политический деятель, член знатного рода патрициев Корнелиев — консул 71 г. до н. э. вместе с плебеем Гнеем Ауфидием Орестом, наместник Сицилии, обвиняется в поддержке Сергия Катилины

[11] Конслу 71 г. до н. э. вместе с Публием Корнелием Лентулом Сурой, выходец из плебейского рода.

[12] Фасции (лат. fasces) иначе фаски, фасцы, также ликторские пучки — пучки вязовых или берёзовых прутьев, перетянутые красным шнуром или связанные ремнями.

[13] Спарт или Спартак звали одну из трех собак, растерзавших своего хозяина — превращенного Артемидой в оленя Актеона

5

Ночь выдалась жуткой. Мы то и дело останавливались и прерывали свой марш. Не выдерживали тяжелый переход старики, умирали раненные и пленные. Восстание теряло людей и оставляло за собой след из тел несчастных повстанцев и захваченных при прорыве пленных римлян. Я отдал приказ закапывать тела в снег, силясь спасти моих людей от надругательств римлян и хищников. Почти каждая смерть сопровождалась рыданиями, мольбами и криками. Однако после событий, случившихся на полуострове, в лагере появились те, кто молча провожал людей в последний путь. На их лицах я видел облегчение. Многие не находили в себе сил досматривать раненных.

Ужас вызывало осознание наших потерь. Безумный прорыв ударил по армии восставших сильнее всякой чумы. Смерть в одночасье забрала в свои цепкие лапы тысячи жизней повстанцев, которые полегли у римских фортифицированных стен. Чего стоил легион Висбальда, от которого осталась лишь несколько неполных центурий! Отныне третий корпус некогда прославленного Арторикса перестал существовать.

Нервозности добавляли нависшие на линии горизонта островки вражеских костров, которые римляне палили всю минувшую ночь, напоминая нам о своем присутствии. Однако с каждой пройденной лигой, римский лагерь отдалялся от нас, растворялся в ночи. К рассвету свет костров исчез вовсе. В моем лагере поползли первые слухи, что римляне дадут нам уйти и мы сможем прикрыться пленными, как живым щитом… Но я в отличии от своих людей понимал, что Красс скомандует наступление на рассвете, дав легионам ночной передых. Свежие хорошо обученные к марш-броскам легионы нагонят нас к завтрашнему утру. Красс не станет жалеть римлян, попавших в плен.

Шли тяжело. Снег местами доходил до колена. Приходилось останавливаться, чтобы убрать бурелом после вьюги. Я понимал, что римляне, которые выдвинуться следом получат преимущество в скорости и пойдут по расчищенной дороги. Наткнувшись на бурелом в очередной раз, принял решение свернуть с дороги и идти по холмистым полям, чтобы остановиться там на перевал. Сквозь растущие небольшими островками чащи деревьев мы свернули на северо-запад, вышли в поля. Я пытался схитрить и оставил в месте нашего схода три центурии, велев им взрыхлить снег и забросать участок ветками. Вряд ли это собьет римлян со следа, но запутает, что даст нам драгоценные минуты.

В поле войско замедлилось, но сильные порыва ветра поднимали с земли снег. Следы они не заметали, но хорошенечко запорашивали проложенный войском повстанцев проход. Это затруднит легионерам Красса переход, верил я.

Солнце медленно вскарабкивалось на небосвод. Мы покинули полуостров в спешке. В лагере остались палатки, провиант, часть арсенала и доспех, потому что весь мирняк нес фашины, чтобы забросать ими ров линии Красса. Изредка слышались стоны раненных, но теперь никто не останавливался и даже не поворачивал головы, когда раненные падали наземь не в силах продолжить путь. Шлейфом за нами тянулись всхлипы измученных женщин, потерявших на поле боя своих мужей. Туманными, ничего не видящими глазами, люди бросали на меня взгляды вскользь. Шли дальше, искали себе место, где бы мы могли расположиться на перевал. Из всей многотысячной толпы только один мальчишка лет десяти вдруг остановился, внимательно посмотрел на меня, его взгляд прояснился. Он вскинул руку в знак приветствия, пока его не одернула мать, ищущая место для перевала. Я тяжело вздохнул, чувствуя, как ходят желваки на моих скулах.

Я объявил перевал. Обессиленные люди садились на холодный снег, многие сразу засыпали, кутаясь в затертые до дыр плащи, снятые с тел римских солдат или плеча доминуса[1]. Размещались солдаты, снимали с шестов-фурков[2] последние запасы продовольствия и делились ими с женщинами, детьми и стариками. Вяленое мясо, черствые черные сухари, остатки начавшей цвести воды. Гладиаторы охотно отдавали последнее слабой части моего лагеря, во многом потому, что среди этих людей были их дети, жены и родители.

Я ловил завистливые взгляды пехотинцев, которые те бросали на кавалеристов, преодолевших мучительный переход верхом. Никто не высказывал своего возмущения вслух, понимая какую роль играет конница в нашей войне. Впрочем, я понимал, что вскоре мне придется пустить лошадей под нож. Это только вопрос времени, когда мы перейдем на конину.

— Ты в порядке, мёоезиец? — Рут поглядывал на меня, когда я не без труда спешился с коня.

— Порядок.

Рут был обязан жизнью тому, прежнему Спартаку и поклялся, что будет защищать его до конца своих дней. Гопломах был со мной везде и повсюду. Именно Руту пришла в голову мысль окружить ликторами прежнего Спартака из числа военных офицеров.

— Я отведу Фунтика! — он погладил бок моего нумидийского коня, которому я успел дать имя и придерживая рукой овечью шкуру, выполнявшую роль седла, повел лошадь к дереву на привязь.

Чтобы прийти в себя я умыл снегом лицо, взбодрился. На руках остались кроваво-черные разводы, следы копоти погоревшего римского лагеря и крови врага… Мое войско, раздираемое противоречиями, напоминало ладонь с растопыренными пальцами, где каждый отдельно взятый палец представлял легион. Непослушный, своевольный. Ударь открытой пятерней, и я услышу хруст ломаемых пальцев, разобщенные легионы будут разбиты. Чтобы победить Красса я должен сжать ладонь в кулак, после ударить.

Перед привалом я назначил экстренный военный совет, куда пригласил своих офицеров. Позиции Спартака в войске подорвались, мне следовало их восстановить. Мне было что сказать, я все для себя решил. Вопрос следовало ставить иначе — найдется ли что сказать моим офицерам? Я хотел посмотреть каждому из них в глаза.

Военный совет должен был начаться с минуту на минуту. Местом встречи с полководцами я выбрал небольшую опушку, что скрывалась за чащей в реденькой роще сразу за холмом, где мы остановились на перевал. Могло случиться всякое, и мне следовало позаботиться о том, чтобы встречу с полководцами видело как можно меньше посторонних глаз.

— Идут, — пропыхтел Рут.

Германец привязал лошадей, присел на корточки и растирал снегом измазанные грязью ладони. Я оперся о валун и смотрел на приближающиеся силуэты военачальников, четыре фигуры гладиаторов, первым среди которых шел македоняни Эростен. Пятой фигуры все еще не было видно и, поначалу, я насторожился, опасаясь, что Ганник проигнорировал приглашение. Однако вскоре увидел одинокий силуэт кельта, нарисовавшийся за спинами остальных военачальников. Каждый из гладиаторов приветственно вскинул руку, но я остался недвижим. Обвел полководцев тяжелым взглядом красноречивее любых слов. Надо признать ни один из этих мужественных людей не опустил своего взгляда, никто не дрогнул.

Повисло молчание.

Ничего не сказал Ганник, вставший по левую руку Тарка и скрестивший руки на груди. Выглядел он отвратительно. Лицо осунулось, ничего не выражало, под запавшими глазами набухли мешки. На руках запеклась вражеская кровь, которую он и не думал смывать. На шее виднелась свежая рана, только-только затянувшаяся кровавой корочкой, не глубокая, но болезненная.

Я обнажил свой гладиус, небрежно положил его на валун, затем встал по одну сторону камня, по другую сторону остались стоять мои полководцы. Военачальники переглядывались, не понимая, что я задумал.

— Тот, кто из вас больше не хочет видеть меня своим вождем, возьмет этот меч себе и станет вождем, — мои глаза вспыхнули озорным блеском. — Для чего ему придется убить меня!

Трудно представить, как проводил советы прежний Спартак, как мёоезиец справлялся с неповиновением, но для себя я твердо решил, что выберу собственный путь. Я предлагал сразиться со мной на равных в честном бою и оспорить мое право называться вождем. Почувствовал приятный жар, растекшийся по всему телу. Моя жизнь повисла на волоске, но я был готов дорого заплатить за то, чтобы посмотреть в глаза предателю, как несомненно стоило называть человека, пустившего слух о моей измене.

Предстоял узнать, кто из этих людей все еще оставался на моей стороне, а кто нет. Зная какой огонь горит в сердце каждого из гладиаторов, не приходилось сомневаться в храбрости моих военачальников. Тот из них, кто больше не считает меня вождем, подойдет к валуну, возьмет меч в руки и сразится насмерть.

Мои глаза сузились и не видели никого кроме застывшего будто статуя Ганника, которому, по сути, предназначался мой вызов. Гладиатор взглянул на меч на валуне, перевел взгляд на меня. В его совершенно безжизненных глазах что-то блеснуло. Каждая мышца на моем теле напряглась, в струну вытянулись сухожилия, глазами я измерил расстояние, отделяющее нас, прикинул время, которое понадобится Ганнику, чтобы меч оказался в его руках и попытался просчитать возможные варианты развития событий. Но вместо того, чтобы сделать шаг вперед, Ганник сказал.

— Начинай совет, мёоезиец, предатель мертв! — проскрежетал он.

Оживились полководцы, все как один уставились на Ганника.

— Я говорю о Висбальде, командире третьего корпуса и одиннадцатого легиона… — с пренебрежением в словах сказал гладиатор.

— Ты обвиняешь покойника, подумай, прежде чем скажешь что-то еще, — твердо сказал я.

— Ты хотел знать, кто ослушался приказ? Я назвал имя! — уверенный в своих словах, но уже раздраженный, продолжил Ганник. — Висбальд бил первым! Он должен был пошатнуть римский строй, после отступить, чтобы ударил Икрий и Каст! Мы намеревались измотать врага непрерывными атаками. Каст увидел, что Висбальд не отступает, начал бить дезертиров… — Ганник не договорил и отчаянно махнул рукой.

Я перевел взгляд на Икрия, бывшего в подчинении Каста, если кто-то и видел то о чем говорил Ганник, то это грек.

— Висбальд должен был отступить, а я ударить по флангам, чтобы поддержать кавалерию до того, как с тылу римлян зайдет корпус Ганника! — пожал плечами Тарк.

— Задача моего седьмого легиона заключалась в том, чтобы задержать легионы Красса у стены! — заверил Ганник. — После провала наступления, мне на помощь выдвинулись Икрий и Тарк. Но именно Висбальд разворошил улей, зная, что Рим — это красная тряпка, да кому я говорю, мёоезийский вождь! Мы вышли на поле боя умирать, но не проигрывать, Висбальд же превратил сражение в рубку и обрек нас на поражение! Впрочем… — кельт запыхался, поэтому ненадолго прервался. — Впрочем, о покойнике говорят хорошее, либо не говорят никак!

Ганник замолчал. Я переваривал сказанное полководцем. Гладиатор открыл для меня картину минувших событий с нового ракурса. Однако сказанное не отменяло того, что полководцы ослушались мой приказ.

— Почему вы не отступили, когда я отдал приказ! — спросил я.

— Коли я виноват в чем-то, то готов понести наказание, — это были слова Икрия, давнего сторонника Спартака, командира пятого легиона из первого корпуса Каста, на поле боя лишившего поддержки третий легион. Икрий вместе с Тарком присоединился к восстанию у Везувия и достойно показал себя в бою с отрядом римской милиции Глабра[3]. — Но ради всех богов, ради чего стоило отступать? На наших глазах гибли наши соратники! Римляне забрали жизни целого легиона! Нас было тридцать тысяч, когда их было всего шесть! Что нас ждет в этой войне дальше?

— Из-за тебя погибли Каст и Висбальд! — прорычал я.

— О нет, Спартак, Каст перед началом наступления сказал, что каждый сам за себя! Хочешь знать, почему я пошел за Ганником, Спартак? Да потому что вернуть долг грязным римлянам за отобранную свободу для меня важнее мнимой новой жизни! — вскричал с волнением Икрий.

— То что вы называете свободой, я называю лошадиным дерьмом! — прошипел Ганник, не скрывая свое пренебрежение. — В Тибр такую свободу, вот что! Нам не вернуть то, что у нас отняли римляне! Признайся, что мы проиграли эту войну. Так почему не остановится и как подобает настоящим войнам принять свое последнее сражение…

— Как фракийцы, вырезавшие марианцев в Пренесте, могут говорить о чем-то человеческом и свободе![4], и нет дела до наших чаяний! — взъярился Эростен, сплевывая себе под ноги.

Я помнил, что командир десятого легиона второго корпуса Гая Ганника остался сражаться с личным легионом Красса и прикрыл Каста и Висбальда.

Ганник зашипел, давясь от ярости и поспешил выхватить свой клинок. Рут и Эростен схватились за свои мечи. За рукояти гладиусов схватились Икрий и Тарк.

— Отставить! — я сделал шаг вперед.

Ганник и Рут замерли. Отступили схватившиеся за мечи Икрий и Тарк. Остановился Эростен. Рут с физиономией, перекошенной от гнева убрал свой меч. Для меня стало откровением, что внутри моих полководцев существуют жесткие противоречия.

— Говори, Гай Ганник! Каждый имеет права говорить то, что посчитает нужным, мы свободные люди! — отрезал я. — Вот только теперь, мне кажется, что дело вовсе не в Висбальде, кельт! Кто пустил в лагере слухи о моих переговорах с Крассом?

— Ты искал перемирия, Спартак и сам начал разговоры несколько недель назад… — его взгляд скользнул по гладиусу оставленному на валуне. Он продолжил. — У нас изначально не было шанса в войне, мы прогнулись от одного доминуса к другому, купились на лестные речи и поддержку! Ты знаешь, что я против этого, мёоезиец! Нам не вернуть себе семьи, убитые подлым римлянином, не вернуть земли, родину, а значит счастье! Римляне играют нами, а ты, Спартак, веришь каждому их слову словно малое дитя! Ну уж нет! Я и мои люди разорвем оковы и станем по-настоящему свободными! Шанс покарать поработителей… — Ганник поднял руку, сжал кулак настолько сильно, что хрустнули его костяшки. Лицо кельта исказилось в гримасе отвращения. — У меня не может отнять никто, даже ты.

Прежняя память Спартака смутно подсказывала, что еще в Капуи, когда восстание только набирало ход, среди повстанцев были широко распространены слухи о связях прежнего Спартака с марианцами, якобы оказавшими рабам всяческую помощь. Силами рабов, сторонники Мария с одной стороны хотели вернуть себе политическую инициативу в республике, с другой жаждали расквитаться с обидчиками сулланцами[5]. Спартак же искал возможности достичь цели, не брезгуя любыми средствами и готов был получать помощь отовсюду.

Повисло молчание.

Мы смотрели друг другу в глаза, не моргая. Мне казалось, что я чувствую исходящую от Гая Ганника энергию, способную разрушить любое препятствие на пути.

— У тебя будет шанс поквитаться со свиньями, если ты не сойдешь на полпути! — прохрипел я.

Слова повисли в воздухе. Ганник презрительно пнул меч, лежавший у валуна, к моим ногам. Ни говоря больше ни слова, он выхватил свой клинок и обрушил на меня яростную атаку. Я кувыркнулся, схватил свой гладиус и с трудом ушел от выпада кельта. Гладиатор целил мне в шею. Следующий его удар пришелся по дуге и вскользь коснулся моего плеча. На коже остался порез. Однако, теперь я уже твердо стоял на ногах. Наши мечи встретились в воздухе, раздался противный скрежет, в воздух взлетели искры. Ганник отступил и тут же пропустил от меня удар прямой ногой в область коленной чашечки. Он вскрикнул, захромал на одну ногу, но нанес прямой удар мне в лицо. Я уклонился, поймал его запястье и ударил по локтю. На этот раз с губ кельта сорвался приглушенный стон. Рука разжалась, меч выпал. Я потянул обезоруженного Ганника за руку на себя и подсек опорную ногу. Гладиатор грузно завалился наземь и уткнулся лицом в снег. Добивать его я не стал, поэтому убрал свой меч, присел рядом с Ганником на корточки и взял в руки холодный рыхлый снег.

— Я разобью римлян! А твои клятвы стоят ровно столько же, сколько этот снег, — я сжал кулак, снег в ладони расстаял и закапал талой водой. — Будь ты предан нашему делу, то спрашивал бы о наших планах, а не рассказывал о том, что я проиграл войну и отошел от идеалов! У тебя будет шанс проявить себя и вернуть доверие в том случае, если ты засунешь в задницу свои амбиции, — я говорил быстро, с трудом справляясь с злостью. — Но если ты, Икрий или Тарк, считаете, что наша борьба проиграна, убирайтесь. Выбор за вами! — холодно прошипел я.