Помоги проекту - поделись книгой:
Однако на башне стоял только один человек. Похоже, Красс решил собрать людей из караула и усилить войско в канун решительной атаки по нашему лагерю. Я отдал короткий приказ.
— Начинаем!
Свистнула тетива. Послышался глухой хлопок, затем еще один. В первый пролет V-образного рва упало тело легионера с первой башни, из его горла торчала стрела. Второму легионеру стрела попала в глаз — он сделал несколько неуверенных шагов и вывалился с дозорной башни. Я почувствовал прилив адреналина — необходимо перебраться через вал до того, как дозорные с соседних башен обнаружат прорыв.
— Рут!
Германец метнул в башню тяжелый пилум[5], обвязанный крепкой веревкой на деревянном древке. Острый наконечник с зазубринами вонзился в щель между сколоченных досок, словно влитой. Я схватился за веревку, дернул, проверяя насколько крепко застрял наконечник в дереве. Намертво.
Я оказался у башни, проворно вскарабкался по достаточно высокой стене укрепления в будку дозорного. Гладиус плавно выскользнул из моих ножен. Снег усилился, способствуя тому делу, которое мы затеяли. Вокруг не оказалось ни души, и я бросил веревку Руту. Через несколько минут на башне стояли остальные члены моей группы.
Крат внимательно всмотрелся в темноту вдоль линии укреплений. Рука парфянца потянулась к колчану, он вытащил стрелу и полез через оградку башни, когда я положил руку на его плечо.
— Что ты задумал?
— Подстрелю еще одного, только подойду поближе, — проскрежетал он.
— В темноте, сквозь снег не видно соседней башни, а значит дозорный не видит нас. Мы потеряем время.
— На то чтобы убить свинью, заслуживающую смерти, у меня время найдется, — на лице парфянца застыла усмешка.
Крат снова полез через оградку, но я выхватил стрелу из его рук и выкинул в ров.
— Отставить! — лезвие моего пугио[6] коснулось шеи Крата. — Ты погубишь план.
Парфянец замер поднял руки, а я убрал кинжал. Рут схватил Крата за шкирку и хорошенько встряхнул своего бойца, что-то разъясняя тому на смеси германского и латинского. Я не понял ни единого слова, но парфянец покорно склонил голову. Он побледнел, посмотрел на меня с недоумением, поправил колчан и ничего не сказал, но затаил обиду. Стрелок не понял, почему нельзя расправиться с римлянином, когда выпадает возможность подкрасться к нему незамеченным. А ведь я объяснял чего делать категорически нельзя. Но сложно объяснить человеку, почему он не имеет права мстить ублюдку, сделавшему его рабом. Ненависть к римлянам сидела глубоко в крови многих племен. Мне следовало с этим считаться и вносить в действия группы корректировки.
С башни отчетливо, как на ладони, виднелся вражеский лагерь. Он выполнял функцию «волнореза» и защищал базировавшиеся немного выше легионы на случай нашей внезапной атаки. К лагерю подводила главная улица, на вскидку не меньше семи перчев[7] в ширину, которая тянулась через весь лагерь. Главная улица пересекалась рядами прямых улиц, тянущихся поперек стены, вдоль которых стояли небольшие палатки легионеров тентории[8], искусно сделанные из телячьих шкур на деревянном остове, высотой с человеческий рост. Как и во всем у римлян, в расстановке палаток прослеживалась планировка, что гарантировало маневренность при обороне на случай внезапного нападения. Среди палаток мелькали силуэты легионеров.
Каждому из нас следовало уяснить — чтобы пробраться к шатру Красса[9], спрятанному в самом сердце римского лагеря, нам придется совершить подвиг…
С минуты на минуту две пары гладиаторов из моей группы должны вступить в дело. Чувствовалось приятное напряжение, растекающееся по всему телу. Наконец, сначала слева, а мгновение спустя справа от нашей башни, раздались приглушенные крики. Небо озарили вспышки полыхающей ярким пламенем стены. Поступил наш сигнал к действию. Две пары гладиаторов подожгли башни и часть стены. Римляне из числа тех, кто остался в лагере, все как один бросились к полыхавшим пламенем башням. Слышались сбивчивые команды, топот ног, брань и скрежет доставаемого из ножен оружия.
— Все за мной!
Я спрыгнул с дозорной башни, выхватил меч и бегом пересек первую улицу, когда передо мной появились двое караульных. Совсем молодые, еще юноши, которых крики тессерария[10] застали в палатке за уединением друг с другом. Один не сразу понял, что происходит или сделал вид, что не понимает ничего. Попытался заговорить.
— Как ты сюда попал? — нахмурился караульный с непритворным удивлением.
Второй оказался менее разговорчив и потянулся к мечу. Я ударил наотмашь, угодив круглой рукояткой гладиуса в мясистый нос караульного и превратив его носовую перегородку в кашицу. Юноша со стоном опустился на колени. Я докончил дело точным ударом рукояти в подбородок. Второй караульный попятился, косясь то на меня, то на своего лежащего в отключке товарища. Скривились его губы, он собрался звать на помощь, но издал булькающий звук — в горло караульного вонзился метательный нож Галанта. Бездыханное тело сползло в сугроб. Рут коротким ударом в грудь добил первого караульного. Галант вытащил из горла второго свой метательный нож. Крат заволок тела в палатку. Снег заметал следы борьбы…
Мы двинулись дальше. Передвигались короткими перебежками и очень скоро оказались на главной улице, где затаились. Я смотрел на небольшую квадратную площадку в самом центре римского лагеря. На претории[11] расположились жертвенники, трибуна для обращения к солдатам и палатки высшего офицерского звена. Большая палатка, в которой с легкостью поместилась бы целая центурия принадлежала Марку Крассу. По правую сторону от нее стояла палатка квестора[12] немногим меньших размеров. Слева расположилась более скромная, нежели первые две, но не менее помпезная, палатка трибуна латиклавия. Палатки военных трибунов ангустиклавиев[13] соседствовали с палатками латиклавия и квестора, расположившись по обеим сторонам от них.
План сработал, а внезапный вывод римского войска из лагеря, сыграл нам на руку. Единственная палатка, в которой горели факелы, была палатка самого Марка Красса. Офицеры уже отбыли к войску. Оставалось поставить точку — мы выдвинулись к палатке Красса.
[1]Аквилифер (лат. aquilifer — «несущий орла») — почётная должность в армии Древнего Рима, знаменосец, нёсший легионного орла.
[2]От лат. aquilа — орёл
[3]Центурион (лат.
[4]Опцион (от лат. Optio — свободный выбор) в Древнем Риме являлся помощником центуриона и даже, в случае ранения последнего, его заместителем
[5]Пилум — метательное длинное железное копьё, с крючкообразным концом, для бросания с близкого расстояния, состоявшее на вооружении легионов Древнего Рима
[6]Пугио (лат.
(солдат вспомогательных частей) и младшего командного состава римской армии (центурионов, опционов, знаменосцев).
[7]Единица длины, альтернативное название рода (rod). 1 перч = 16,5 футов или 5,0292 м
[8]Тенторий (лат. tentorium) — походная палатка в армии Древнего Рима. Предполагается, что палатки шились из ткани или кожи, крепясь веревками железными или деревянным кольями к земле. В каждой палатке помещалось 8-10 человек (контуберния), а их надзиратель назывался деканом
[9] Палатки офицеров были больших размеров, поскольку в них проводились военные собрания. Личную палатку имели военные офицеры, начиная с центуриона. Чем выше должность, тем больше палатка.
[10]Tesserarius (Тессерарий) Помощник опция. В его обязанности входили организация караулов и передача паролей часовым
[11]Преторий или Преториум — место размещения палаток высшего офицерского звена в лагере римской армии
[12] Квестор (лат.
[13]Трибу́н ангустикла́вий (лат.
2
Энергичный мужчина меривший шагами палатку сразу привлек мое внимание. Судя по интонации, с которой он вел разговор с окружающими его людьми, он был крайне раздражен и едва сдерживался. Я несколько раз слышал его имя — Гай Тевтоний. Мы застали его за выступлением перед внимательно слушавшими его военными трибунами, о должностях которых узнали из слов Гая. Речь его сопровождалась обильной жестикуляцией. Трибуны слушали этого человека с открытыми ртами, по чему можно судить, что Тевтоний занимал в легионе особое положение.
Именно занимал…
Я смотрел в помутневшие, исказившиеся от боли глаза умирающего Гая Тевтония. В ответ на мой вопрос «где Красс?», он схватился за острие моего гладиуса и наделся на него, словно на шампур. Поступок следовало назвать достойным настоящего мужчины, чего нельзя сказать об остальных собравшихся тут. Несмотря на то, что нас в палатке было двое — я и Рут, а их шестеро, трибуны не захотели принять бой. Они подскочили со своих мест, попятились к другому выходу, смекнув, что охрана палатки, мертва, а те, кто сумел проникнуть в хорошо охраняемый римский лагерь, умеют держать оружие в руках. Вот только с другого выхода их уже поджидали Крат и Галант.
Началась драка. Я перехватил гладиус и бросился на застывшего у стены латиклавия, который в отличии от Гая Тевтония, разгуливавшего по палатке в тоге[1] успел облачиться в полное военное обмундирование. Голову его защищал шлем монтефортино[2], на тело был одет мускльная лорика[3], левую ногу защищал единственный понож[4], на поясе висел ремень-балтеус[5] с бронзовой накладкой. В руках трибун держал пугио. Он быстро смекнул, что на кону стоит его собственная жизнь и с трудом, но отразил мой первый выпад, нацеленный ему в горло. Следующим ударом свободной руки я врезал ему в пах. Он загнулся и жалобно застонал. Я приготовился добить поверженного врага, но боковым зрением увидел летящий в мою голову табурет, прикрылся локтем. Трибун, с которого слетел шлем, бросился к столу, на котором лежал легкий пилум[6] и запустил им в меня. Наконечник просвистел в двух пальцах от моего плеча и пилум безучастно повис в шкуре палатки. Я заметил, что трибун смотрит мне за спину.
— Прикончи его! — заверещал он.
Сзади меня вырос горе-воин, кидавший табурет, вооруженный гладиусом. Вдвоем, они попытались оттеснить меня к краю палатки, лишить маневра. Отступая, я перевернул стол, используя столешницу в качестве оборонительного заграждения. В разные стороны полетели чашки, свечи с подставками, тарелки, по полу разлилось недопитое вино. Надо признаться, эти двое знали с какой стороны держаться за меч и ничуть не порочили свои сословия всадников[7]. Единственное, о чем я сожалел сейчас, что вместо привычного боевого ножа в моих руках оказался гладиус, имевший совсем другой центр тяжести, иначе лежавший в руке, по-другому реагировавший на движения. К новому клинку следовало привыкнуть, а навыки Спартака распространялись на мышечную память со скрипом. Но где еще, как не в бою следовало приобретать новый опыт? Видя, как замешкались оба мои визави, я уперся в перевернутый стол и резко ударил по столешнице ногой, вместе со столом оттолкнув от себя одного из нападавших. Он отшатнулся, не устоял на ногах, завалился на пол, придавленный увесистым столом.
Второй по инерции отскочил ко входу. Окажись нападавший самую малость расторопнее, он бы получил шанс бежать, вызвать в палатку подмогу или, по крайней мер, сохранить себе жизнь. Однако я одним прыжком оказался у выхода и пригвоздил врага лезвием гладиуса к земле. Лорика, одетая на бедолагу на поверку оказалась совсем непрочной.
Рут точным ударом пилума раз и навсегда пресек попытки выбраться из-под стола незадачливого противника. Гопломах, разобравшийся с остальными офицерами, выпрямился и с высоко поднятым подбородком смотрел на меня, а затем провел кончиком гладиуса по своему языку. По губам, вниз к подбородку гладиатора заструилась кровь. Я знал, что последует за этим и не хотел смотреть на жестокий обычай племени, из которого был родом Рут, поэтому отвернулся.
Галант и Крат притащили корну[8], найденный в одной из соседних палаток. Я смотрел на странный изогнутый русской буквой «С» инструмент, чувствуя, что дело, ради которого мы пришли, сделано только наполовину. Со старшими офицерами личного легиона Марка Красса было покончено. Мертвы примипил Гай Тевтоний и все шесть трибунов, оказавшиеся в большинстве своем последними трусами. Но среди них не оказалось того человека, чья голова стоила дороже всех вместе взятых — Красса…
Несколько минут я стоял в замешательстве, слыша, как забавляются за моей спиной гладиаторы с отрезанной головой одного из трибунов. Гадать куда подевался Марк Лициний, не было времени, а рисковать и продолжать поиски я не мог. Следовало забраться на стены римских укреплений и сделать то о чем мы договорились с Ганником и Кастом — дать сигнал к наступлению войска повстанцев.
[1] Тога — верхняя одежда граждан мужского пола в Древнем Риме — кусок белой шерстяной ткани эллипсовидной формы, драпировавшийся вокруг тела.
[2] Монтефортино — римский шлем, предназначенный для защиты от ударов, направленных на верхнюю часть головы. Использовался с IV века до н. э. по 50-е годы н. э.
[3]Лорика мускулата (лат.
[4] Считается, что поножи массово производились римлянами с использованием прессов на листах металла, а затем прикрепляли подкладку, обычно кожу или ткань. Хотя принято считать, что поножи всегда носили парами, есть свидетельства того, что многие носили только один понож на левой или правой ноге. Многие скелеты найдены похороненными с одним понож, включая гладиаторов и солдат.
[5]Балтеус — военый пояс. Имел форму простого ремня, носимого на талии и украшенного серебряными или бронзовыми накладками, или двух перекрещенных ремней, связанных на бедрах
[6] hasta velitaris, — как правило, короткий метательный снаряд с укороченным наконечником и более тонким древком, длиной до 180 см. Современные реконструкции пилума весят от 1,7 кг
[7]Всадники, иногда — эквиты (лат. equites, от лат. equus, «конь») — одно из привилегированных сословий в Древнем Риме.
[8] Корну (лат.
3
— Эй, Спартак! Смотри! Смотри, кому говорю! — истошно верещал Рут.
Гопломах схватил меня за плечо и тряс так, что я чуть не упал с земляного вала. Показывал Рут на римский легион у линии укреплений. Я нахмурился, опустил корну, потому что в следующий миг до моих ушей донесся лязг металла.
— Наши! — охрипшим голосом вскричал Крат.
Несмотря на плохую видимость, мне удалось разглядеть, как одна из когорт повстанцев стремглав врезалась в оборонительные редуты римлян, застав легионеров врасплох. На землю упали пилумы, послышался хруст ломаемых скутумов[1]. Раздались стоны и крики римских солдат, дрогнула одна из когорт вражеского легиона. Лопнули шеренги, нарушился строй первой центурии. Часть легионеров бросилась врассыпную, в сторону высоких стен собственного лагеря, казавшихся им непреступными, готовыми укрыть дезертиров.
Что творили мои полководцы?
В полной тьме, не дождавшись сигнала корну, повстанческая армия совершила марш-бросок и нанесла сокрушительный удар по легионерам Красса у стен вражеского лагеря. Атака произошла в тот миг, когда лучший легион Марка Лициния лишился «головы» в виде офицерского состава, а многочисленные центурионы не решались брать полноту ответственности за принятые решения в свои руки… Неужели они ослушались мой приказ…
За отсутствием примипила, остальные центурионы всерьез перепугались за аквила легиона и пытались на ходу перестроить трещавшую по швам когорту.
Все встало на свои места, стоило мне взглянуть на горизонт. Я видел стягивающиеся вдоль горизонта основные легионы Марка Красса. Вот почему Красс вывел личный легион за стены укреплений и одновременно не спешил начинать наступление. Римский полководец готовил единую масштабную атаку всем фронтом. Выходит поступок Каста, ослушавшегося моего прямого приказа, позволил восставшим выиграть драгоценные минуты, до того как случилось объединение легионов врага.
— За мной! — бросил я.
Я устремился к полю боя. Ноги проваливались в сугробы, стопы, стертые в кровь от непривычной обуви, обжигало, но усилием воли я заставил себя ускорить свой бег, потому что не имел права опоздать. Я с ужасом осознал, что подступающие силы римлян, превосходящие нас умением и числом, намереваются взять армию восставших в котел. Используя свои знаменитые метательные машины и конницу, легионы врага сомнут обескровленное войско повстанцев и сварят в образующемся котле. Я знал, что Спартак вложил много сил в подготовку солдат в своем лагере, будучи запертым на полуострове, но понимал, что мое войско по большей части — дилетанты, недавно взявшие в руки меч.
От мыслей меня отвлек римский дезертир, капитулировавший с поля боя, который при виде меня замедлился, а потом и вовсе попятился. Выглядел легионер паршиво. Скутум остался на поле боя, куда-то подевался кулус[2], а из раны на голове сочилась кровь. Лорика хамата[3] у правого бедра оказалась порвана и окрашена в красный цвет. Он выставил перед собой гладиус, за который схватился обеими руками и совершенно безумным взглядом уставился на меня.
— Назовись? Кто такой? Ты римлянин? — затараторил он вибрирующим от страха голосом.
Я одним прыжком сблизился с бедолагой, обезоружил его. Марать руки о человека, показавшего спину на поле боя, я не стал, поэтому ударил точно в висок дезертиру, лезвием плашмя. Таким ударом можно оглушить человека, но я не рассчитал силы — у римлянина из ушей пошла кровь, тело свело судорогой. Оказавшийся рядом Рут, особо не церемонясь, вонзил свой меч в его грудь и провернул лезвие. Мы двинулись дальше.
Впереди показались знамена римских манипул[4]. Вскоре перед глазами возникло поле боя и спины римлян. Полководцам, управляющим уцелевшими легионами повстанцев, удалось окончательно внести суматоху в первую линию римских когорт из трех. В оборонительных редутах появилась брешь, куда, сминая вражеский легион яростным напором, ударили силы одного из моих лучших полководцев — Висбальда[5]. Понимая, что здесь и сейчас силы рабов превосходят по численности силы римлян, центурионы командовали отступление, опасаясь, что противник зайдет с флангов или ударит в тыл. Личный легион Красса, собранный из лучших римских солдат, поплыл, отступая под невероятным натиском всех моих трех корпусов. Совсем немного не хватило для того, чтобы отступление римлян обернулось поголовным бегством. Сразу пять шеренг первой линии четырех когорт лопнули, как грецкий орех. Я лично видел, как распалось несколько манипул, началась давка. Восставшие с неведомой доселе яростью заставили легионеров Красса показать спины. Несколько сот человек бросилось в беспорядочное бегство, сбивая друг друга с ног, моля о пощаде и падая на колени, будучи готовыми сдаться в плен тем, кого презирали и над кем чувствовали свое превосходство. Земля усеялась трупами, а центурионы зря кричали Percute[6].
В этот момент нагнавший меня Рут, схватился руками за голову и завопил.
— Что ты творишь, Нарок? Я тебе бороду оторву!
Седовласый Нарок, замещавший Рута во главе кавалерии на время отсутствия гопломаха, совершал непростительную для полководца ошибку. Вместо того, чтобы довершить разгром когорт первой линии фланговым ударом, кавалеристы бросились в погоню за дезертирами. Вслед за всадниками теряли самообладание многие пехотинцы. Одурманенные успехом, они покидали строй, бросались вслед за дезертирами, дабы не позволить уйти тем, кто показал спину. Я видел в их глазах лишь одно желание — не сражаться, а убивать.
Римляне сумели выдержать чудовищную атаку Висбальда и приступили к перестроению, несмотря ни на что командованию врага удалось сохранить свои головы холодными. Были слышны яростные выкрики центурионов, зычные команды опциев:
— Vos servate[7].
— Movete[8].
— Redi[9]!
И вот уже очередная атака рабов, сделавшаяся в одночасье беспорядочной, разбилась о римские щиты второй линии когорт. Будто из-под земли, с флангов выросли резервные когорты врага из третьей линии, стремительно зашедшие с тыла легионов Ганника и Каста.
— Pila tollite! Pila jactate[10]!
Римляне беспрепятственно расстреляли спины гладиаторов пилумами. Выверено, четко, как фигуры на шахматной доске. Практически не встречая сопротивления со стороны восставших, когорты соединились с центром личного легиона Красса. Удар фланговых когорт посеял панику в рядах повстанцев. В отличии от римлян, атаки восставших казались все менее осознанными и более сумбурными. Боевой порядок моего войска затрещал по швам, к нулю близилась маневренность, росла разобщенность.
Римляне, несмотря на то, что они значительно уступали восставшим в численности, крепко забрали инициативу в свои руки, работая как единый слаженный механизм, перемалывающий в своих жерлах повстанцев. Понимая, что никак не смогу повлиять на ход битвы, если останусь стоять в стороне, я бросился в самую гущу сражения. Рядом со мной пробежал один из гладиаторов, командующих центурией повстанцев, в составе вновь сформированной когорты рабов, присоединившихся к движению Спартака в Бруттии[11]. Вся центурия бросилась в погоню за показавшими спину легионерами, которых насчитывалось всего-то дюжина человек.
— Мидий!
Грек, заслышав свое имя обернулся, но лишь на миг, даже не поняв, кому принадлежит голос, позвавший его. На его лице застыла гримаса ненависти, в глазах читалось предвкушение. Он был перепачкан в крови римских дезертиров и казалось не видел ничего вокруг себя. Я стиснул кулаки, понимая, что ничего не смогу поделать с глупостью центуриона, отводившего своих людей оттуда, где они действительно нужны. Рут, увидев мой яростный взгляд, бросился вслед за греком, но я остановил гопломаха.
— Оставь его!
— Сверну ему шею! — прорычал германец и в сердцах сплюнул себе под ноги.
Мое внимание переключилось на линию горизонта. Свет факелов, по которому можно было различить приближение легионов Красса, стал отчетливым, ярким. Котел закрывался, времени оставалось в обрез.
Первым из своих полководцев, я увидел Висбальда, который плечом к плечу с солдатами вверенного ему легиона, яростно сражался с римлянами из шестой когорты. Перепачканный в крови врага, нумидиец выкрикивал в небо ругательства на своем родном языке, звучащем в этот миг особенно зловеще. Он скинул с себя шлем, выбросил на землю щит и дрался с одним из легионеров, решившим принять неравный бой. Вскоре я увидел еще одного полководца — македоняниа Эростена[12], собравшего вокруг себя сразу троих легионеров и с отчаянием, присущим загнанному к самому краю гладиатору, дрался с одним кинжалом в руках. Напрочь позабыв о командовании легионами, эти двое сводили счеты с римлянами. Сражение превратилось в кровавую резню, опьяненные отчаянием, злостью, большинство восставших хотели расправы над римлянами любой ценой.
Наше наступление окончательно захлебнулось. Римский легион перегруппировался и стойко сдерживал все удары восставших. Легионеры забирали жизни повстанцев с поразительной легкостью, делая короткие, жалящие, смертельные выпады. Тысячи копий римлян из-за стены щитов единым механизмом разили восставших. Земля впитывала горячую кровь.
Я с ходу оседлал брошенного на поле боя жеребца, и чтобы не упасть прижался всем телом к шее лошади. Конь встал на дыбы, заржал, попытался сбросить меня на землю, но быстро успокоился, почувствовав, что я не собираюсь отступать.
На моих глазах префект эвокатов[13] выхватил из рук аквилифера аквил и что было сил запустил знамя легиона в самую гущу восставших[14], заорав.
— Ad arma[15]!
Центр личного легиона Красса, который включал центурии эвокатов, отреагировал незамедлительно. Ветераны перешли в ожесточенное наступление, сминая бойцов Висбальда. Вместо того, чтобы попытаться взять строй, совершить маневр, нумидиец с горсткой солдат перегородил ветеранам Суллы[16] путь, пытаясь своей отвагой и мужеством дать остальным восставшим личный пример. Однако умелые ветераны, участвовавшие не в одном десятке битв и считавшие ниже своего достоинства показать спину, успешно отбили атаку повстанцев, забрали инициативу и принялись вытеснять Висбальда с его головорезами. Сражавшийся в первых рядах префект подгонял эвокатов, напоминая, что на кону стоит честь легиона и достоинство ветеранов.
Отчаянная попытка Висбальда с треском провалилась, несмотря на то, что гладиаторы ничем не уступали в боевых навыках прославленным эвокатам, а многие в схватке один на один и вовсе превосходили их. Префект, надрываясь, перекрикивая, умело перестраивал свои ряды.
— Selerate! Gradum servate![17]
Маневренность ветеранов не оставляла Висбальду и его людям ни единого шанса. При виде брошенного в стан врага серебряного орла, в наступление двинулись остальные когорты личного легиона Красса. Я понимал, что центр легиона, который до сих пор не удалось сдвинуть моему войску ни на фут, мог стать тем камнем преткновения, который сыграет с нами злую шутку. Ветеранов нельзя взять одним навалом, здесь требовались маневр и выучка. Увы, Висбальд, слывший отличным гладиатором и безупречным воином, все же не видел дальше своего носа, когда дело касалось тактики. Я не знал, чем руководствовался прежний Спартак, когда ставил такого человека сначала во главу целого легиона, а потом во главу третьего корпуса взамен павшего Арторикс[18] а. Однако ничего подобного нельзя было сказать о Ганнике и Касте, впитавших в себя много римского и не считавших зазорным перенимать республиканские секреты военного ремесла. Но куда сейчас делись те, кому я поручил командование армией восставших, кто допустил царивший на поле боя бардак!
Мои полководцы, занялись травлей дезертиров. Войско оказалось брошено на произвол! Один легион Красса сражался на равных с тридцатитысячным войском рабов, рассеянным по полю боя и не имеющим единой цели!
Что-то прокричал Рут, но я не разобрал слов. Гопломах последовав моему примеру оседлал коня. Германец, показывая мне какие-то непонятные жесты ускакал прочь. Думать о том, что это могло значить, не было времени.
В этот момент я услышал, как на горизонте, вдоль линии фортифицированных укреплений затрубили наступлении горнисты римлян. Легионы Марка Красса приближались на поле брани. Ганник, Икрий[19] и Тарк[20] прямо на моих глазах начали перестроение и двинулись в сторону вала и рва, напрочь разрушая привычны порядок действия корпусов. Эти сумасшедшие собирались принимать бой у наступавших римских легионов!
Я поскакал во весь опор к Висбальду, сцепившемуся с ветеранами, чувствуя, как приятно отяжеляет гладиус мою руку.
Поделиться книгой: