Помоги проекту - поделись книгой:
6.7.46 г. 4-го и 5-го числа работали на дровах. Пришлось потрудиться. Громадные березовые чурбаны весом, примерно, пудов 10–12 приходилось кантовать за 10–15 метров. Громадное физическое напряжение вчера не помешало вечером пойти на пруд. Хорошо покупались и отдохнули и снова стали людьми…
В этом году удивительно много кедровых шишек. Если удастся – обязательно побью орех…
7.7.46 г. Сегодня по старинному русскому обычаю на улице смех, крики, плеск годы, визг. Иван Купала. Я уже принял на себя ведра три, думаю, что достанется еще.
…Мне задали вопрос: «В чем ты чувствуешь свое призвание и нравится ли тебе приобретенная квалификация?» Я затруднился сначала ответить на первую половину вопроса, но потом, подумав и вспомнив, что прочие отвечали с полной откровенностью, сказал, что я желал бы посвятить свою жизнь служению искусству, хотел бы стать хорошим писателем-реалистом, хотел бы писать так, чтобы это трогало людей, чтобы в моих произведениях была бы правда, справедливость, человечность. Я не говорил последующего, но надо добавить, что это – мечта, несколько, правда, подкрепленная стремлением. Нужно много и усиленно учиться, нужно – много работать. О систематической учебе я пока не могу мечтать, так далека и несбыточна эта мечта. Надо обладать талантом. Его у меня нет. В сущности, я – бездарен. Может быть, есть где-нибудь задатки, но их надо развивать; да заполнять усиленной работой, тренировкой. Мне 18 лет. Такая маловнушительная цифра ободряет меня, вдохновляет на работу, творчество…
Где-то есть неизвестный мне Анатолий Чивилихин, какой-то дальний родственник – поэт. У меня есть сборник его стихов… Во время поездки в Москву думаю навести о нем справки, и, если он жив, постараюсь наладить переписку на правах родственника и читателя.
11.7.46 г. Итак, до свидания, Сибирь! Страна холода, лесов, сказочных богатств и будущего! Здесь прошла моя юность, мое детство, мои первые радости и несчастья. Много прекрасных мест есть в Союзе, но это место, родина, которую я покидаю, будет, конечно, тянуть к себе невидимым магнитом. Сколько связано воспоминаний с этими местами. Сколько было случаев, захватывающих душу радостью и счастьем и в спазмах сжимающих горло. Впереди жизнь! Пусть то, что останется за этой июльской ночью, будет светить на моей дороге облагораживающим светилом. Да будет так! Живи, Владимир Алексеевич, борись и учись, учись, учись! Да будут благосклонны к тебе силы небесные и в неменьшей степени – земные!..
14.7.46 г. Итак, я на пути в Москву. 12-го утром сел на крышу 5-го скорого поезда и, доехав до Новосибирска, встретил 2 студентиков; нам было по пути. На этом поезде, на различных крышах, мы проехали почти всю Сибирь. Однообразный зеленый пейзаж, в Барабе озера, плохая погода (нас все время мочило) – отражалось все это на нас, но мы были веселы. В Кургане – отстали и, переночевав, сейчас дожидаемся поезда Омск – Москва. На крыше ездить можно. Этому способу передвижения присущи свои недостатки и достоинства. Плохо ночью. Вертишься вокруг вентиляторной трубы, как вошь на гребешке (наиболее сильное и правильное сравнение). Передо мной дилемма: или ехать назад после Чернигова и Киева, или остаться на Юго-Западной? Постепенно все выяснится. Ближайшая задача – сесть на 75-й во что бы то ни стало.
17.7.46 г. И пошло. Крыша, фартуки, подножки, тамбура. По дороге был ограблен. Подробнее опишу позднее. Сегодня утром я приехал в Москву. Городок что надо!
19.7.46 г. В Москве пробыл два дня. Родственников оказалось много… Везде в Москве был принят неплохо. Ел хорошо, а это почти главное, т. к. прохарчаться в Москве нужно иметь большой карман или даже большой рюкзак…
Украина – бедствует. Засуха, грозящий голод и гонит людей к нам, в Сибирь. Невероятно! Продукты дороги. Сейчас я задумался о своем будущем. Что выбрать? Что делать? Надолго ли хватит моих смотрительных органов? Все это волнует, хочется многого, даже немногого – учиться, но пока это невозможно…
8.8.46 г…Домой (в Сибирь. –
16.8.46 г. Много дней ничего не делал. Болтался по Тайге почти без цели. Может быть, живя на Урале, я буду тревожить себя этими воспоминаниями, может быть, для этого и ходил…
4.9.46 г…19 августа я уехал из Тайги… До Свердловска ехали трое суток… Из Свердловска мы поехали на Челябинск, куда и были командированы. Мы везли с Гошей (Тонких, друг. –
В правлении, с нашего согласия, конечно, получили назначение в депо Троицк… Сначала не было квартиры. Долго бегали по поселку, и, наконец, благодаря судьбе, переменчивой, посчастливилось найти комнату прямо около депо, недалеко от клуба, парка, вокзала, магазина, «балочки». Хозяйка как будто хорошая. Наше дело – достать топливо. В депо нет спецодежды; все равно, сколько ни жди, придется выходить на работу в своем. Потом будем жать. Ходили по базару, городу, станции. Троицк. Город находится на 120 км южнее Челябинска, расположен в котле – старом русле Уи и Вилюйки – рек, здесь протекающих. Город, который еще в начале этого века соперничал с Челябой, является типично купеческим. Это видно по архитектуре домов, надстроек, количеству церквей и самому достоверному – рассказам троян (буду называть этим древним именем жителей теперь моего городка). Имеется в городе один институт(!!!), два техникума, несколько библиотек, театр и 6 церквей. Город самобытной провинциальной жизни и провинциального невежества…
На рынке мы с Гошей купили картошки, масла, луку, крупы, искупили 100 рублей. Не знаю, как будем жить. Придется выкручиваться. Ну, удачи желаю тебе, Владимир Алексеев сын.
12.9.46 г. Итак, я начал работать. Хожу в депо уже четыре дня. В работе много халтуры. Избежать ее почти нет никакой возможности. Будем работать…
17.9.46 г. Прошло 3 недели, как я здесь, написал десятка полтора писем, и ответ пришел пока только от родной матушки… Письмо из дому дохнуло на меня таким страхом и беспомощностью перед надвигающейся нуждой, что я много времени ходил, ни о чем другом не думая, кроме их, моих родных. Вообще настроение не из хороших. А тут еще проблема пит.(ания). Грошей 150 р. на двоих. До получки – долго. И что всего хуже – постановление о повышении цен на продукты. Сегодня с Гошей пообедали в столовой, заплатили 25 рублей. Мы, когда голодные, находим время позлиться сами на себя, наплевательски махнув рукой на окружающее, и утешать друг друга с натянутыми улыбочками: «Ничего, Гоша», «Конечно, заживем, Володя!» Торопливо справляясь о ценах, вытаскиваем деньгу и покупаем картошки, да почтут память ее потомки наши снятием уборов головных (если таковые будут в то время – «головы и уборы»). Маньяками ходим за Воропаевым, добиваясь обмундирования. Кажется, что-то начало получаться. Сегодня мы с унылым видом посмотрели на нашу бутыль с остатками масла, посмотрели друг на друга и молча представили многое. Эх, что говорить.
25.9.46 г. Прошло много времени, прежде чем я снова сел за дневник. Работа успела надоесть и уже не имеет такого интереса, как в первые дни. По моей вине уже был большой брак. Только что паровоз (ФД-1412) вышел из-под депо – порвался маятник. Зазор был между втулкой золотниковой и опорными пальцами 0,25, тогда как полагается не менее 1 мм. Ну, это уже пошли цифры. Вообще я не был научен промерять размер сей. Поставленные перед перспективой голодовки, мы пошли на мясокомбинат – работать. Работали самую черную работу. Возили субпродукты, головы, грузили мясо в вагоны. Заработали по 25 кг грудинки. Еще не всю вынесли. Прохладно в громадных узких галереях. Стручками перца висят бычьи туши. Мы – три техника: котельщик, промывки и нормировщик – одеваем запятнанные кровью халаты и начинаем перегонять по монорельсу эти останки некогда могучих лобастых животных. Забегавшись до одури, идем обедать, т. е. уничтожать мясо или что иное подобное в вареном виде. Жир – противен, потому что безо всяких скрашивающих вкусовых ощущений. Затем опять беспрестанная ходьба. Или – мы берем скользкие, тяжелые головы сегодняшнего боя, с ободранной шкурой, бросаем их в тележку и, наполнив ее доверху, везем за 800–400 метров с заворотами и постоянным усилием. Эх! Жистянка!
Большая удача. Нам выдали форменное обмундирование – костюм, шинели. Есть в чем выйти. Правда, не такое хорошее, но ничего.
У меня потерялись галоши. Хорошие, почти новые. Эти галоши были привезены мной из Москвы и тут пропали. Не знаю, на кого и думать. Со всех сторон к нам несутся вопли о том, что напрасно разъезжались от домов. Прислали Володя Кривошеин, Борис Черников. «Братцы». Везде стоны. Я тоже начал стонать. Все же тяжело. Все бы ничего, если бы не беспокоил дом, мать, Иван, Маруся! Все такие родные, такие близкие люди. Чувствую, что начинаю тупеть. Раньше я писал и думал как-то лучше, острее воспринимая, анализировал. Теперь начинаю охладевать ко многому. Так-то. А это – жутко…
4.10.46 г. Как надоедают все-таки эти ежедневные заботы о куске, эти усилия при мытье рук после работы. Я сейчас только понял, что надо было последовать совету начальника: идти работать в Новосибирский П.Р.З. Там было бы ближе к дому, например, белье стирать я бы возил домой, а не протирал суставы пальцев в бане. Во-вторых, я каждое воскресенье ездил бы домой, возил бы с собой некоторые предметы, которые можно было бы продать выгодно. В-третьих, у меня в Новосибирске брат двоюродный – член облкома. В-четвертых, я в заводе получил бы более высокую должность. В-пятых и т. д. Но я дал себе слово никогда, ни при каких обстоятельствах не жалеть о прошедшем, когда нельзя исправить содеянное. У меня поэтому постепенно вызревает мечта учиться и учиться и обязательно в юридическом институте. Все было бы хорошо, но материальное состояние моей матери – плачевно. Может быть, придется покинуть эту мысль. Будем жить со всем народом.
Прислал письмо Борис Найденов. Острит, подбадривает, чувствуется, что наша дружба стала крепче, чем прежде…
Сейчас я работаю над критическими статьями Горького. Это поразительно правильные и полезные вещи. Просто находка…
13.10.46 г. Сегодня – рабочий день. Мы работали в тех-бюро. Больше разговаривали на высокие материи. Шагаева (старший инженер. –
1. Под ударами жизни человек, повзрослев, перестает смотреть серьезно на свои «творения», поймет, как тернист путь в знаменитости, поймет, сколько нужно труда, чтобы написать пару хороших строк и оттиснуть их. Иногда получается так, что он, затертый в круговороте необходимых мелочей, окружает себя пошлой мещанской обстановкой и тогда он пленен будет ею до конца.
2. Упорно веривший в свою избранность, но не делающий никаких попыток к учебе и работе, продолжает марать бумагу пустыми, бездарными стишками, обижаясь смертельно в своей мнительности, на людей, прямо высказавших ему свой взгляд. Этот теряет себя в какой-либо другой профессии, не понимая, что путь в литературу ему закрыт.
3. Последняя категория обладает, конечно, способностями и трудоспособностью в большей степени, нежели представители первых двух. Из этой категории – людей способных, упорных и выковываются люди литературы. Это семя человеческой породы. Отсеются тысячи – останутся единицы, единицы самого здорового, крепкого зерна. В число этих единиц попасть хочу и я, но пока еще молодой, неопытный – не буду утруждать себя и навязывать своей совести никогда не выполнимые обязательства, а пока есть возможность наблюдать, пробовать, работать…
15.10.46 г. 13-го были с Гошей у Лизы Шагаевой. Мы зашли в маленькую, белую комнатку с небольшим окошком, с видом на стадион, белоснежной кроватью – ложе невинности, стопкой книг на столике и маленькими набивными ковриками по стенам. Хозяйка была одета в легкое, летнее платье и вся такая чистая, как будто после бани. Усадила. Я взял сборник произведений русских поэтов – прекрасное старинное издание, и стал просматривать. Каким сокровищем владеет эта особа! Пушкин, Лермонтов, Некрасов Фет, Тютчев, Апухтин, Надсон и многое другое. Много стихотворений – неизвестных мне поэтов. Она прочла очень хорошо несколько стихотворений, в том числе «Сумасшедший» Апухтина. Восхитительно! Я просмотрел весь сборник. Чудесная вещь! Просматривал и разговаривал, делился своими знаниями с инженером и Гошей, курил. Разговаривали обо всем. Вообще, хорошо провели вечер.
Два дня, как провожу читки-беседы с рабочими своего цеха. Идет хорошо, только надо готовиться; за обедом просмотр газет (я их беру в парткоме), составление небольшого плана, и спешу на перерыв обеденный в цех. 40 минут моих. Продолжать в том же духе!
20.10.46 г… Мы получили получку– по 169 рублей. Это – аванс. Что делать? Только обедал. Неприятное ощущение – голод. Сосущее, гнетущее чувство.
Хочется еще отметить нечто успокаивающее. Я – агитатор на промывке. Читаю, рассказываю. Сначала не было никого, а последние дни – стало тесно и жарко в конторке. Интересуются. Я говорю, а кругом тихо, только тяжелый, синий дым движется над головами: медленно, нехотя, слоистыми, кривыми рядами…
Сегодня напишу домой. Как живет моя старушка, старая, сгорбленная, с кривыми, утолщенными в суставах, пальцами и ласкающими глазами? Бедная мать! Какая боль охватывает меня при воспоминании о ней – этом святом, безгрешном существе, которая в заботе о нас почти потеряла свое я. Самое плохое то, что ничем не могу помочь. Проклятие!
24.10.46 г…Положение становится невыносимым. На завтра осталось 22 рубля, а до праздника – 2 недели. Едим с Гошей 2 раза в день, иногда раз. Это – противно. Пять лет кланялся желудку и приходится еще. Надо предпринимать что-то. Надо работать и работать так, чтобы не било в голову: «Что я буду есть вечером?»
Как неприятно видеть, что ты что-то теряешь в глазах людей оттого, что голоден и беден, и как все-таки хорошо видеть простое, искреннее участие в глазах измученного, промазученного до мозга костей рабочего, который, не умея сказать ясно, сочувствует в душе и благодарит за оказанное ему простое внимание. В большинстве рабочий – малограмотный, забитый нуждой человек, который живет воспоминаниями о довоенных годах и надеждой на будущее, хотя из простых разговоров можно заметить, что будущего он боится, будущее для него – потемки… Атом… Атом…
Прочел альманах челябинских писателей и «Избранное» Матэ Залка. Какие бледные вещи пишут эти уральцы! Особенно разителен контраст их с Горьким, публицистические статьи которого я сейчас читаю. Алексей Максимович – поддерживает.
27.10.46 г. Вчера работали в ночь на мясокомбинате. Доходно. Пришли в 3 ночи разбитые телом, но бодрые духом и мертвецки свалились до сегодняшнего полудня. Ходили на базар – я продавал брюки-галифе. Не продал. На сегодняшнее число имеем на двоих… 8 рублей. Хорошо!
…Как вертишься в кругу этих мелочей! Неужели я застряну в Троицке? Неужели я не «выбьюсь в люди». Страдалица-мать! Как все это забивает голову! Сплошные восклицания. Чувствую, что тупею, а это – жутко. Есть сильная вещь Куприна: «Мелюзга» – чрезвычайно ярко показано постепенное опускание на дно двоих. Страшно. Вовка, бороться! Сегодня на 6 часов Москвы у меня осталось 6 рублей.
10.11.46 г. В предпраздничные дни я съездил в Тамерлан и продал брюки, 6-го числа съездил на подсобное хозяйство и привез 200 кг картошки. В тот же день выкупили колбасу, заработанную на мясокомбинате и по 9 кг отвезли в Челябинск. Там ее продали, выгодали по 300 рублей. С пассажирским поездом – в Кустанай, купили по 150 стаканов семечек подсолнуха и назад в Челябинск – продали. Выгодали рублей по 500. Готовясь к дальнейшему, купили 12 кусков мыла – повезу в Кустанай. Приехал 9-го ночью – разбитый, грязный, но веселый. Я решил пойти на это, решил пойти на сделку с совестью – иначе – голодная зима, упадок духа и бог знает что… К нам с Гошей (Георгий Тонких – будущий председатель горисполкома г. Тайга. –
18.11.46 г. Перешли в общежитие. Это – большая перемена в жизни. Теперь мы располагаем хорошей, чистой постелью, теплом – печь всегда топится, можно варить, общество себе подобных и т. д…Дали поручение люди из парткабинета – прочитать лекцию в цеху о послевоенном развитии ж.д. транспорта. До лекции осталось 2 вечера – я ничего не делал. Некогда, и на сон клонит. Надо сделать обязательно. Общественная работа может оторвать все свободное время, потому придется что-то предпринимать. Я издергаюсь, знаний пополнять не буду…
23.11.46 г…О беседе. Провел не так, как хотелось. Хотел сказать много и хорошо – вышло скомканно и несколько напыщенно, а это плохо; на читках я говорю спокойнее и правильнее.
2.12.46 г…С 25-го по 1-е у меня обмер бандажей…Наступило время, когда рельсы стали покрываться инеем и машинист уже стесняется высунуть нос на жуткий мороз, отсиживаясь в будке – вмятины на блестящей поверхности стали чудовищно быстро углубляться. Пять дней проходят у меня в каком-то лихорадочном стремлении подхватить паровоз, отцепившийся от поезда, и замерить его больное место. По морозу, когда пальцы мертвой хваткой стягиваются вокруг стальной фигурной пластины, когда ноги под тонкой кожей ботинка перестают быть принадлежащими мне, когда глаза ничего не видят через запотевшие стекла, если влезешь, дрожа, на паровоз – отогреваться – иронически и горько вспоминаешь слова песни неизвестной: «И будешь ты стальным шаблоном весь век прокаты измерять»…
Позавчера начальник сказал: «Ты, оказывается, литератор здоровый!» Я фыркнул: «Здоровый литератор». Мне, говорит, читали по телефону твой фельетон. Я: «Ага!» – ответил. Побежал в партком, взял газетку и, – о, ужас – не узнаю свое творение, так его редактор испакостил. Самые мои красивые фразы убрал, некоторые мысли перефразировал – получилось хуже, а может быть, лучше? Не знаю. Секретарю парторганизации понравилось.
7.12.46 г. За мной неожиданно утвердилась репутация «здорового литератора», по меткому слову Воропаева, хотя ничем особым это не доказано. На днях Воропаев предложил мне нечто неожиданное, сначала даже ошеломившее. Кругом сидели мастера, приемщики. Он откинулся в тяжелом раздумье от стола и сказал, смотря на меня неуверенными глазами: «Иди, Чивилихин, на теплую промывку». Спрашиваю: «В роли кого?» «В роли заведующего теплой промывки», – ответил и на мой отказ стал уговаривать, рассказал вкратце работу, рассказывал, как рос он сам, воодушевлял. Потом спросил: «Спасовал, говоришь?» «Выходит, так» – ответил я и стал приводить десятки аргументов, почему я не могу взять на себя ответственность за котлы всего паровозного парка депо. Это очень хорошо показывает его отношение ко мне, его уважение, можно сказать, но я не оправдал его да и не мог оправдать. В работе я еще не проверен. Меряю – едва справляюсь, а здесь такая ответственность за «сердце» паровозов и за коллектив в несколько десятков человек. Пока это для меня много. Решил так: с начала 47-го поработать бригадиром заготовиловки, и если смогу на этой работе показать себя – можно будет думать дальше. Знаменателен тот факт, что мне уже доверяют. Провернуть будет можно.
19.12.46 г…Отпечатан приказ по депо о назначении меня бригадиром в заготовительный цех. Немного страшновато, но почему-то уверен, что сработаю…
24.12.46 г. За последние два дня пережито очень много. Во-первых, получил письмо от Бориса Найденова. Письмо посвящено одному – моему брату Ивану. Он – нашелся…
Вечером, в субботу, я, переваривая весть о брате, поехал на некую маленькую станцию в Казахстане, с каким-то казахским названием, в Джаркуль. Я вез с собой 300 р. денег и 6 кусков мыла. Не могу без ужаса вспоминать этот день… На пронизывающем ветру бегал с мешком в руках, в мазутной, блестящей одежде и ботинках на портянку – долговязый очкастый субъект, проклиная вся и все. Наконец, я купил 20 кг рыбы, сменял мыло и, замучившись, пробился к какой-то бедной хохлацкой хатенке, дождался до вечера и поехал в Челябинск. Дорогой со страхом вспоминал и с еще большим страхом ожидал будущего. Мороз покрепчал, и я, задыхаясь, бежал к базару, неся эту рыбу на плечах. Нет нужды описывать время на базаре, никакими словами не передать ломи во всех костях конечностей и совершенное отсутствие ступней. Выручил от поездки очень мало – сотни полторы. Побежал к вокзалу. Забежав в стрелочную будку и разувшись, почти равнодушно посмотрел на свои белые застывшие пальцы и подошву. Кипятковое настроение, поддерживаемое ломотой в ногах, вылилось через слезы наружу. Я вытер их, ну 2–3 капли, потом с полчаса тужился и не мог никак заплакать. Назад ехал все время на ногах, разутый, корчащийся. Разбитый вконец, приехал, купил на 30 р. бутербродов, пришел, напился чаю и так пролежал долго, не в силах заснуть от надоедливой боли в ногах. Ногу раздуло. Пальцы почернели. Вода налила ступню. Сегодня вызвал врача; пришла, требует в больницу. Должно быть, придется ложиться. Эх, жистянка, философ.
27.12.46 г. Третий день я лежу в больнице. Вот и сейчас лежу в груде белоснежных простыней, одеял и пишу. Кормежка плохая. Потихоньку буду доходить. Сейчас, когда у меня есть время все передумать, вспоминаю всю мою короткую жизнь, которая была сплошным несчастьем. Как начал помнить себя, я никогда не спал на чистой, просторной кровати. Сейчас с ужасом вспоминаю свое «прокрустово» ложе – железная ржавая сетка, продавленная в середине, с ворохом тряпья на ней. Грязь, до жути замасленная подушка, клопы, вши, борьба за кусок – все это наложило соответствующий отпечаток на мой характер. И за этим – продолжение мучений; полуголодное существование, тоска – о, как я благодарен своей матери – этому кроткому, трудолюбивому существу, за то, что научила меня мучиться. Когда читаешь хорошие, правдивые книги, когда наблюдаешь за жизнью, когда слушаешь рассказы людей, бывших за границей, – мне становится жалко свою великую родину, свой русский народ. Я комсомолец – и моя задача – бороться за счастье своего народа, бороться за цели, предначертанные Лениным, но иногда мелькнет такая «фашистская» мыслиха – и мне стыдно самого себя.
Послал письмо Б.Н., поделился своими впечатлениями в связи с вестью о брате. Навел критику на его стихи – хорошо, понравилось самому. С Борисом дружбы не терять – вывод. Живем с Гошей, хотя сейчас его не вижу. Он – тихий, скромный паренек.
8 часов. Пришел Гоша. Два голодных гастролера посидели, поговорили. Уходя, Гошка сделал уморительный жест: оттянул нижнюю челюсть, а по верхним зубам простучал ногтями руки, т. е. в Новый год, Володя, играем на «зубариках». Скучно, смешно, печально, жутко. Писем нет.
Вчера вышел из больницы. Пролежал 5 дней…
1947 г.
9.1.47 г…Вот уже почти неделю работаю бригадиром. Постепенно мой совещательный тон начинает приобретать больше уверенности, постепенно вникаю в эту работу, которая труднее, ответственнее и неизмеримо приятнее той бумажной скуки, про которую я теперь только с улыбкой вспоминаю… Из дому пишут, и Маруся пишет, что надо переезжать к ней, в Чернигов. Посмотрим.
Сейчас передо мной лежит задача восстановления так называемого «семейного очага», т. е. создать матери и сестре безголодное существование. Это большая задача, с которой, возможно, и не справиться мне. Если мне удастся отсюда уехать – мы все вместе поедем в Чернигов, где много, много работы, мало пищи, умеренный климат и чужой народ…
19.2.47 г. Давно, очень давно не писал сюда. Иногда вспомню про дневник и не хочется брать его в руки совсем. За это время ничего почти не изменилось. Только усиленная работа и не менее усиленный отдых. Расти нельзя при таких условиях. Самое главное событие за это время – это оформление отпуска. С большой неохотой Воропаев подписал заявление. Я почему-то твердо убежден, что обратно я сюда не приеду. Одно из двух: или останусь в Тайге, или в Чернигове. Итак, с 1-го числа иду в отпуск. Дней десяток хочется поделать деньги, чтобы приехать домой в сапогах (какие скромные желания) и прокормить до отъезда семью. (Ведь мне пишут, что одна только постная картошка.)
11.4.47 г. 18-го числа я был дома, что и следовало ожидать, у нас – голодовка. Ну, начали продаваться, продали дом, оказалось, что ехать нельзя… Продали дом один, купили другой и теперь вот в долгах сидим по уши, есть нечего, садить нечего, меня провожать не с чем…
16.4.47 г…Смотрел первую в своей жизни оперу Гуно «Фауст». Хорошо!.. В Округ путь держу.
29.4.47 г. Был в Округе, был в управлении, сейчас в Троицке. Попробовал уволиться – Воропаев отпускает, управление – нет. Думы мучительные и изнуряющие не дают покоя. Здесь оставался без гроша, голодал. Потом выгрузили втроем вагон угля – заработали на Гошку, Володю и меня 25 кг жмыху соевого и 1 литр масла – продали на 300 рублей. Поделили братски, и тягучая, большая скука снова обуяла. Сегодняшний день – что-то давит мне на сердце и тяжелой пеленой голову закрывает; почти в бреду варю чугунок сои и поедаю ее; поминутно сворачиваю цигарки и курю, а думы о матери, несчастной труженице, об Иване, также несчастном, всего себя отдавшем на служение стране…, о Марусе с ее коротким счастьем и бесконечной вереницей страданий… и я сам… который сам себя теряет в такой адской обстановке.
Будет ли праздник на моей улице? И какой период в своей жизни я назову: «Это – мой праздник!»?
С завистью смотрю на бездумное, легкое житье многих, для которых работа, «антирес», стопка и т. п. – превыше всего. Завтра в 3 ч утра – я уже буду ровно 10 лет без отца; он уже почти вытерся из памяти: мой далекий и родной, хочется поплакать сейчас звериным плачем, с внутренним страшным ревом и грызней до костей своих рук. О, – какие нелепые слова, но сколько тут бессонных ночей и тоскливых часов!
Сегодня внезапно показалось мне, что я схожу с ума. Мыслишка Шопенгауэра в голове засела, и казалось, что нет большей правды, чем она – ведь все сумасшедшие глубоко уверены в своей правоте, принимая за непреложную истину и закон больные измышления своего воспаленного мозга.
Некий грек говорил, что «увидел ты свет, поспеши обратной стезей скорей в покои небытия». Факт самоубийства – плод, конечно, долгих размышлений, и я понимаю их: Горького у рва в Новгороде, Есенина в «Англетере», Маяковского в своем рабочем кабинете!
Пусть это все хреновина, пусть это я сожгу, пусть прочитаю еще раз и засмеюсь, пусть это все забудется потом – бред, бред…
Завтра получаю карточки и пускаюсь в путь опять. Поеду на Запад, через Москву на Украину. Искать сестру, детей ее, счастье своего и материного.
14.5.47 г. Какие скачки! Сколько глупостей я сделал за эти 3 месяца. Вот уже 3 дня – я в Чернигове. В Москве пожил 3 дня. Что ж – мои родственники живут, не скучают. Подъехал к Москве – было 30 рублей денег. Сходил в Третьяковку, в кино Метрополь, попил сельтерской, и нет денег. Ну, хоть подкормился немного. Как больно слышать неуверенное приглашение к обеду с тайной надеждой, что я откажусь, как стыдно чайку стакан попросить. Бродил по Москве вечерами, смотрел на москвичей, видел салют 9 мая; но шаткость моего положения – не давала покоя. Эх – эти соболезнующие вздохи! Встретился с Петром Морозовым. Он какой-то начальник в комитете по делам колхозов при Совете Министров. Ругал меня, что я не заехал после техникума в Новосибирск – он бы устроил меня и с работой, и с квартирой, и с питанием – все было ему это легко сделать. Дал мне на дорогу малость хлеба, сала, масла, сахару – и это было очень действенно. Уезжаю из Москвы – у меня не было ни копейки денег. Эх, Вовка!
Приехал в Чернигов… Ходил в депо, в отделение, в Ж.У[4]. – работы нет нигде. Устроился бы в отделение диспетчером – нет права управления. Пойду еще к директору Ж.У – может быть, мастером определюсь с 1 июня. Я сейчас вне закона – меня найдут – будут судить. И все это так сложилось, что ничего нельзя было поделать. Я начинаю терять голову. Как там мать? Что она кушает? Опять, думает, бросил… Разве можно так жить?
Что теперь думает Воропаев – этот замечательный человек и руководитель. Как он воспитывал меня, как поддерживал дух! Если бы не был я нищий – остался бы там навсегда – помогать ему работать… Сады цветут на Украине – прелесть. Яблони, груши, вишни, но любоваться ими нет охоты, так пасмурно на душе.
20.5.47 г. Неужели не сумею я стать в ряд средних? К черту громкие слова. За ними сразу встает простое скорбное лицо матери с ее грустными, выплаканными досуха глазами и скрюченными коричневыми пальцами. Вечная труженица! Не оправдался твой безмерный труд, не помогают тебе дети.
21.5.47 г. Был вчера в библиотеке Короленко. В журнале «Вокруг света» за 47 год, №, кажется, 2-й, прочел очерк Кожевникова «Красноярские столбы». Я знаком с этими Столбами, лазал сам по всем местам, по «катушкам», «колоколу» и т. д. И мечтал не раз написать очерк или рассказ на эту тему. Прочитав очерк, мне почему-то показалось, что это не так трудно было и написать так, по крайней мере, мог бы. Слишком близкая мне тема, надо было тогда заметки делать, писать. Будучи в Троицке – мечтал посетить башни Тамерлана, недалеко от станции Тамерлан по пути на Курталы. Стоило съездить туда, посмотреть своими глазами, пособирать рассказы местного населения – обработать в красивую легенду, познакомиться в хорошей библиотеке с историческим материалом, постараться сделать несколько фотоснимков, посидеть десяток вечеров и этот труд окупился бы первым напечатанием пусть в этом же журнале. Как все сейчас кажется просто. А!
24.5.47 г…Сегодня последний день есть что кушать. Продавать уже нечего. Мэки, мэки. Муки голода, муки курильщика и традиционные муки юности – обманутых иллюзий и рухнувших надежд. Ни от кого нет писем. Я читаю, читаю и читаю; беспорядочно, бессистемно. Это для того, чтобы не думать, потому что думать ни о чем другом не могу, кроме будущего, бутерброда, папиросы и т. д.
Проклятая бедность! Ты давишь, убиваешь, притесняешь, насилуешь. Сколько мучительных минут пережил я из-за тебя, сколько бессильных жестов и слов было за эти годы безысходной нужды.
Вспоминаю, однажды, он зашел, постучавшись в дверь, сказал «Здравствуйте» и недоуменно оглянулся: – пустые, пожелтевшие в углах стены, засиженная мухами электрическая лампочка над столом, мыльные пятна на грязном корявом полу и маленькая, согбенная фигура моей матери, с красными распухшими руками, нечеловечески безобразными от вековой, безмерной работы, растерянно стоявшей у корыта, от которого валил влажный пар. Все это неприятно удивило его, и что он, однако, старался не показать, но глаза матери говорили ему о тщетности его стараний и, извиняясь, униженно молили своим бездонным, печальным светом. «Проходи, проходи!» – закричал я из комнаты, притворно радостным и вместе с тем с едва уловимой угрюмой ноткой, которую слышишь в голосе оскорбленного и униженного, но гордого дурашливым упрямством или даже незначительным, но осязаемым превосходством. Он прошел и сел на подставленный мною стул, пищавший и трещавший в суставах. Это был мой товарищ по группе, аккуратный, вежливый, прилично одетый. Он зашел ко мне по пути, пригласить на консультацию по сопромату – была весна – мы сдавали зачеты. Он начал увлеченно рассказывать о вчерашней вылазке в лес с приятной компанией сверстников, а я…я лежал на кровати, накрывшись моей старой шинелью. Я не встал ему навстречу, и он не спросил меня, почему я лежу.
«Что читаешь?» – спросил он и внимательно нагнулся к книге, которую я держал в руках. Это был Ласкер. «Учебник шахматной игры». Притворяясь, что очень заинтересован книгой, было видно, что он думает обо мне, моей бедности и об этом неудобном положении, в которое он попал, не подозревая, что я нахожусь в более неудобном положении, хотя и лежал на кровати. Потом он положил книгу и глянул на меня. Я сказал ему глазами «уходи, видишь, я лежу голый в постели, потому что моя верхняя одежда в стирке, видишь, вон сохнет в окне. Он также глазами: «Я ухожу и уношу ледок, который теперь не может не быть в наших отношениях. Я теперь немного знаю, как ты живешь. Сочувствию и жалею всей душой». Он внезапно заторопился: «Ну, уже, наверное, 8-й час, опоздаю на консультацию». «Посиди, посиди» – говорил я радушно, на правах хозяина, – «Да, должно быть, семь-то уже есть». Ходики отчетливо тикали в этой паузе. Было четверть седьмого. «Ну, я пойду. Пока», – говорил он, пробираясь через кучи грязного белья к двери. «Да посиди, фу-ты какой! Ну, забегай!» – крикнул я ему, когда он был уже у двери. «Зайду», – хлопнул он дверью, и только тут я покраснел ото лба до шеи и заскрежетав зубами, вцепился в волосы так крепко, что онемели пальцы.
28.5.47 г…Нигде не могу устроиться на работу. Так-то. Сделаю глупость и каюсь. Сейчас остаюсь без карточки еще на месяц. Что же, допрыгался! Надо приготовиться к большому жизненному удару. Все это благодаря глупости, а, главное, – бедности. Эх, делец. Сегодня еду в Конотоп. Если не устроюсь там – планирую ехать в Москву. Голод. Голод и глупые поступки. Надо раздеваться (продавать шинель). Такие-то дела.
30.5.47 г. Вчера утром приехал в Конотоп. Такой красивый, зеленый городишко. Целый день на заводе не было начальника) по кадрам. Бродил, как выпивши, по конторе, по станции, по базару. Сестра дала на дорогу 30 р. денег. Поел малость в столовке, потом пошел на базар (хотел купить табачку), в карман – а денег там не оказалось. Где-то выронил 20 рублей. Но мне во что бы то ни стало нужно было попасть к начальнику по кадрам. И я решил остаться ночевать. С собой были 2 тома «Истории дипломатии». 1-й продал завкому за 25 рублей, 2-й – у подъезда за 10 – это когда подступит голод, отдашь за полцены. Бродил опять голодный и продал. Ночь провел в вокзале – кошмарную ночь, – кусали блохи и хуже блох – поганенькие думки. Почти 2 суток не спал. Ответ начальства, как и следовало ожидать, был вопрос: «А вдруг вы дезертир?» И я ушел с завода, голодный как собака. Вот уже 3 часа дня, а одесского поезда нет – опаздывает. Под каштанами у вокзала собралась «балочка». Я сел поодаль и свесил голову. Меня начал беспокоить беспрестанный нудный вой. Присмотревшись, я увидел комок тряпья, серый, шевелящийся. Это была старая женщина, которая обхватила руками каштан и выла, выла… Это был ее метод просить милостинку. Торговки, чтобы избавиться, дали ей по рублику – она не отходила, а только громче плакала, иногда стоная утробно, по-звериному. Это был крик бессилия и нищеты, больная совесть виновных в этом людей. Потом пришли два оборванца, которым, видимо, было года 22, и, подхватив ее, бессильную, подтащили к канаве и толкнули туда. Ей подавали кирпич, говоря, что это хлеб, она поднимала голову, слезящимися глазами смотрела на него, дрожащей рукой брала и бросала в сторону.
Нищих на Украине много, хотя эти 2 города не представляют собой наиболее голодные места.
31.5.47 г. Около суток не ел. Ехал в «пятьсот веселом». Немилосердно трясло, и колеса дразнили: «де-зер-тир, де-зер-тир, де-зер-тир», сопровождая стук и потряхивание короткими уколами в желудке. Приехал, поел сырой фасоли (М.(ария) получила на паек), и сразу затошнило. В животе что-то весело булькало, угрюмо урчало и т. д. и т. п. Вот тебе и «сберечь», вот тебе и «извлечь».
2.6.47 г. Глубокое раскаяние. Там я имел заработок 700 рублей. Первый месяц было что есть, были уже связи, знакомые. Тут все надо начинать сначала. Оформляют техником, оклад 475 р., когда пуд картошки стоит 250 р. Вот спекульнул рабсилой. Да еще и это нетвердо, и вообще-то мое положение сейчас, да и в течение ближайших пяти лет – семи лет – нетвердо. Но ничего не поделаешь. Надо начинать сначала. Живу нахлебником, на сиротских крошках скоро месяц. Ходил на луг, за Десну. Мария шла впереди меня. Она быстро шла, помахивая корзинкой из ивовых прутьев. Ее босые ноги, сухие и мосластые, бороздили серый прибрежный песок. Мы переехали Десну на лодке и пошли на луг. Идти, собственно, было некуда, т. к. луг начинался сразу же за водой. Она обрадованно закричала: «Вова, вот цыбуля, рви», и принялась рвать эту дикую траву и складывать в корзину. Я последовал ее примеру; иногда присаживаясь под кустик, я сдирал шкурку с сочного белого стебелька и с аппетитом жевал, окуная измочаленную на зубах и смоченную слюной траву в крупную серую соль, которую я предусмотрительно захватил в бумажонке. Походив часа два, мы с сестрой переехали Десну назад и с полными корзинами этой травы шли домой. Она шла усталая, но довольная тем, что вечером, когда затопит печь, в чугунок, кроме воды, она положит еще эту покрошенную цыбулю, для того, чтобы обмануть на эту ночь желудки своих детей, которые будут сидеть вокруг стола и нетерпеливо крутить ложки, сосредотачивая внимание на этом маленьком, дымящемся чугунке. Какой добровольный постник, какой отшельник начала христианства так постничал и воздерживался, как это делает сейчас сестра, ее дети, я, наша соседка с семьей, семья напротив дома в сарае и еще многие семьи?
7.6.47 г. Боюсь сглазить, но мне кажется, что на работу устроюсь. В депо, техником, 450 рублей. Бузово, но что поделать в моем положении?
Пришло письмо из Сибири. Надежда пишет, что живут плохо, продали последнюю мало-мальски стоящую вещь – ее пальто и съели почти всю картошку, которую купили на проданные деньги. Пишет, что у нее больные легкие – надо питание, а его нет. Как и все бедные – думают, что где-нибудь – лучше. Но ведь там хорошо, где нас нет, – и придумана эта самая правда задолго до нас.
У меня неприятности с квартирой, не прописывают в Марусиной, а поэтому невозможно получить карточку. От Ивана ни мне, ни домой ничего нет.
9.6.47 г. Проклятое волокитство – не могу прописаться. Как надоело быть в зависимости от всех этих чинуш, что куда ни сунься – творят задержку; и боже мой! какая дешевизна: достаточно дать на поллитра и все пойдет, как по маслу.
С кровью сердца отдал за 15 рублей томик Есенина и тут же проел. Эх, ты, «желтый парус». Вспоминаю Горького: «26 и одна». Он пишет о каторжном труде этих хлебопеков. Черт побери! 150 миллионов сейчас пошли бы на эту работу, где утром пекарь печет всем крендели из муки лучшего сорта и, разумеется, вволю.
У сестры, у Маруси – пухнут ноги. Она мне показала вчера – такая небольшая опухоль с противным цветом по всей ноге. Нажмешь пальцем – ямочка долго не выравнивается – жутко, и вместе с тем она уже равнодушно на это смотрит. Сегодня, радостно блестя глазами, нашими – черными и живыми, говорит: «Смотри – сегодня опало!» Маленькая, маленькая радость.
12.6.47 г…Вчера продал мою шинель за 300 рублей. Пуд картошки стоит 225 рублей. Еще кое-что, и нет шинели.
Сколько трудов мне стоило прописаться, наконец сделано и это. Сколько треволнений было за этот месяц, и вот я завтра выхожу на работу. Карточки не получил и едва ли получу за этот месяц, но все ведь проходит, пройдет и это, пройдет и молодая, лучшая пора, о которой мне жалеть и жалеть придется. Как буду работать не евши, еще не знаю, но, наверное буду, потому что это сейчас – единственный выход из создавшегося положения.
13.6.47 г…Первый день работы в новом городе (Чернигов. – Е.Ч.), в новом депо, среди новых людей.
Работать буду техником, и работы, мне кажется, не особенно много, но одно, что денег мало, – плохо. Я не ищу легкого хлеба, а попросту сейчас наказан за глупость – совершенную 3 мая, т. е. сел на товарный поезд и, простившись с Гошкой по-братски, – поехал искать лучшей доли, а возможно, что найду крепче дом.
19.6.47 г. Получил карточки, стал входить в колею. Очень тяжело… Работы, вопреки моим расчетам – все прибывает и будет много-много больше, чем технику промывки депо Троицк…
22.6.47 г. Сегодня 6 лет со дня нападения Германии на нашу страну, со дня начала всех бед и несчастий нашего народа, нашей страны, начала бесчисленных жертв.
24.6.47 г. Полный томленья и скуки прошел еще один день. В депо паровозов нет, и целый день слоняешься по депо… Придя пораньше с работы, я отправился в магазин для инвалидов, где, по слухам, давали муку по коммерческим ценам. Громадная толпа калек, старух, женщин, стариков с гамом топтались на месте, повернув лица в одну сторону – к маленькому оконцу, где творилось вообще что-то невообразимое. Красные, потные лица, косматые головы, яростные глаза и сжатые кулаки. Иногда из этой толпы вылезала какая-нибудь развалина и крестясь и бормоча проклятия костенеющим языком, уходила за калитку, прижимая к груди маленький мешочек с овсяной мукой. Чаще вырывался «инвалид» и мчался с этой мукой на базар, где продавал ее и брал 200 грамм водки; то же самое делали «блюстители порядка», вызывая справедливый гнев окружающих. Я попробовал помочь установить очередь – часа два проорал безрезультатно. «Брать пришел – бери – кончается», – сказали мне. Я получил кило муки и, торжествующий, пошел домой торопить Марусю с галушками.
Такова «допомога голодуючим».
26.6.47 г…Какая неинтересная работа, и сколько времени пропадает напрасно! Как мечтаю я теперь о Ж.У, о должности преподавателя. Как мог бы я учить и учиться сам! Пусть сдавал бы карточку, вошел бы в эту колею, питался бы нормально, да и денег же много, черт побери! Мне кажется, что 4 года пропали напрасно, и с горечью сам себе сознаюсь, что обманул, обманул мать, которой так много обещал после окончания техникума. Вот что значит без поддержки начинать!
…Дочитал с послесловием «Войну и мир» Л.Н.Толстого и сел писать малость. Иногда, в разговоре мне стыдно было признаться, что я еще не читал «В(ойну) и М(ир)». Все мечтал когда-нибудь нормально прочесть ее, всю сразу. И теперь у меня двоякое чувство. Одно – хорошо, что я ее раньше не проглотил, ее лучше читать попозднее. Другое – плохо, что не прочел ее раньше, т. к. все равно бы, читая сейчас, имел бы не меньше удовольствия, чем в первый. Чувствую, что даст господь, через несколько лет, читая эту же восхитительную вещь, буду так же переживать и восхищаться некоторыми местами (может быть, другими или теми же, но совершенно по-другому), только знаю, что всегда буду благоговеть перед этим всеобъемлющим талантом, видеть идеал в этом языке и построении и т. д. и т. д., хотя люди, не чета мне, это сказали раньше меня и миллионы людей еще скажут это за сотни, тысячи лет, захлопывая эту книгу…
1.7.47 г. Начнем новую тетрадь. 3 тетрадки оставил дома, одну повез, исписал, и вот эта – пятая. Какая цель в ведении дневников. Во-первых – это вошло в привычку, так, что даже затрудняюсь объяснить, зачем я пишу дневник. Кстати, сегодня такое настроение, что объяснить это нет никакой охоты. Утром побежал с обходной, обегал с различными волнениями и, получив на руки справку об увольнении, расчет (подразумеваю под этим деньги), я поспешил в Ж.У Долго ждал, пока освободится директор. Наконец был позван к нему в кабинет, и после длинного-длинного разговора, в котором он убеждал меня в том, что у него работы нет, выяснилось, что таковой нет на самом деле. Как я ни старался его убедить в противном и как ни старался это сделать завуч – ничего не получилось. Мастером поставить меня нельзя, т. к. мало производственного стажа, преподавательской работы никакой нет, инженер-технолог уже оформляется, а посему я побрел домой, как оплеванный, и, как оплеванный, сел за стол.
Что же получилось из всего этого (я говорю вообще обо всем том, что уже 4 месяца у меня не лезет из головы).
Я потерял работу, спокойствие, хлеб и многое, многое другое. Мать потеряла спокойствие, хлеб, может быть даже, в скобках сказать, – второго сына.
Сестра Мария потеряла здоровье, большой кусок, хлеба большой кусок, громадный моток нервов и все радужные надежды.
Больше всего я потерял в глазах родственников, от самых дальних до единоутробных, и все-таки больше всего в своих собственных глазах. Возможно, что потеряю единственное, что имею – свободу. Вот уж о чем не хочется думать, но это самые главные думы мои! Кто виноват? Только я. Что делать? Все дороги ведут в Москву… Как Марусе об этом сообщить? А? Где ты, совесть моя?
5.7.47 г. Вчера утром поехал в село. Повез Алику (сын Марии. –
6.7.47 г…К кому прикоснуться в Москве и кто меня подопрет вначале, когда мне будет невыносимо тяжело? Пошел я сегодня в читальный зал областной библиотеки, взял томик «Большой энциклопедии» с «Москвою», посмотрел на нее, матушку, места, где был, посмотрел, и явстенно видно стало мне, что делать больше нечего и надо ехать скорей. Нашел Крюково, отмеченное зеленым кружком, силикатная промышленность, и стал с надеждой думать о дяде Алексее (он живет там, хотя смутно представляю себе это место и совсем не представляю его – не видел ни разу). Лучезарные пахучие грезы завитали в моей голове: он поможет, он подкормит, он сам в одиночку скитался. Главное то, что у меня это временно. Стану на довольствие, буду опять бороться с голодом, холодом, вообще с нуждой, а сейчас пока желудок переваривает собственные соки и, сердясь сам не зная на кого, сосет и гложет своего беспокойного соседа, который живет, живет, живет.
Поделиться книгой: