Собрание сочинений в 7 томах. Том 4. Тетрадь Вероники

Геннадий Айги

Собрание сочинений в 7 томах (2009)

Том 4. Тетрадь Вероники

Выражаем искреннюю благодарность Германскому ПЕН-Центру, Творческой программе ДААД (Германия), Шведской Королевской Академии и всем, кто принял участие в финансировании настоящего издания

Составление Галины Айги и Александра Макарова-Кроткова

Художник Андрей Бондаренко

На фронтисписе — портрет Геннадия Айги работы Николая Дронникова

© Галина Айги, 2009

© Вступительная статья. Владимир Новиков, 2009

© Графика. Николай Дронников, 2009

© Оформление. Андрей Бондаренко, 2009

* * *

тетрадь вероники

1957–1988

от автора

Впервые эта книга была опубликована в 1984 году: двуязычное ее издание (на французском в переводе Леона Робеля и на русском) появилось в парижском издательстве «Нуво Коммерс» с цветными рисунками Владимира Яковлева.

Подробнее о «Тетради» я написал в предисловии к английскому изданию. Книгу продолжают переводить в европейских странах (есть и повторные издания — в Германии и Польше), отдельные стихотворения появились на иврите, японском и персидском.

В России «Тетрадь Вероники» публикуется впервые, к тому же это — наиболее полное из всех изданий.

|14 января 1996|

г. а.

к англоязычному читателю

Он не мог видеть ее личико

затуманенным.

Ч. Д.

Моя дочь сейчас в деревне. Я пишу — и слышу ее далекий, давний голос (ночь, мы едем в поезде, дочери не спится, ей уже четыре года, глядя в окно, она тихо напевает импровизированную песенку: «Луна — моя мама, я лечу на небо, она меня накормит»).

И странно говорить мне сейчас не о ней, а «по ее поводу». Странно переключиться «в писательство», я делаю это, постепенно настраиваясь — прежде всего — на читателей страны, давшей человечеству, любовью Диккенса, целый «дочерний» мир.

Я всегда хотел иметь дочь. «Она, будущая», мерещилась мне даже в юном возрасте. Думаю, что это лишь отчасти объясняется бессознательным бунтом против «культа сыновей» в народе, в котором я вырос, — с детства отталкивало меня мужланство (скажем, хемингуэйистского типа) и тянула к себе неопределимо-«священная» женственность… — может быть, это и было моим первым восприятием некой «природной поэзии».

Мое поколение выросло без отцов. Достаточно сказать, что в деревне, в которой я рос, было 200 дворов, а с войны не вернулось более двухсот мужчин (часть вернувшихся стала ядром, — я это свидетельствую, — колхозной и сельсоветовской мафии, — их насилие и жестокость совершались именно по отношению к бедной женственности, теплившейся — словно уже в далекой истории).

Появление дочери было для меня, прежде всего, обновлением женскости и женственности в моем роду (и случилось это, когда родовые корни, — словно все еще, где-то, огненно-горящие, — все более воспламенялись во мне самом).

Скажу еще более определенно. Рождение дочери я воспринял как возвращение, воскресение моей матери. Моя мать, умершая рано, до сих пор видится мне как некое святое свечение, видится в жизни, которая, страшною мощью огромного Антиподного Народоподобия, была превращена чуть ли не в «естественный» ад.

Для меня и «народ» — это просто моя мать и ее страдания. И этот «другой народ» (истинный, а не антиподный) остался, в конце концов, лишь в снах-как-в-снегах («Все дальше в снега»… — это название моей последней книги).

И еще, — я давно задумывался над тем, почему в мировом искусстве существуют даже каноны материнства, а чувство отцовства в литературе означает, как правило, лишь «отцовский инстинкт».

И в «Тетради» моей дочери я попытался утвердить принципиальное «патеринство» (есть в европейской поэзии немного произведений, где выражено «патеринское» чувство, но — увы — как посмертное оплакивание… — одно из самых ранних из них, пожалуй, — это цикл «Тренов» — «Плачей» польского поэта XVI века Яна Кохановского, посвященных памяти его дочери Урсулы).

В этой английской книге впервые публикуется небольшая группа стихотворений, не успевших войти в первое издание «Тетради».

Это — стихи о «периоде сходств». Я убежден (есть такое мое небольшое «открытие»), что дети, начиная с первых недель жизни и приблизительно до трех лет, переживают, претерпевают, переносят в себе и на себе моменты, дни и недели их сходства и сходств с «сонмом» живых и «ушедших» родственников. Младенцы (вернее, какие-то «силы» в них) как бы мучительно ищут и — в конце концов — находят именно свой «постоянный», — на будущее, — облик.

Там, где люди не уважают людей, они вполне любят детей (эти «цветы жизни», — по Максиму Горькому). Уважение же к детям, сознательное уважение к ним, обязательно требует определенного духовно-религиозного уровня (говорю это без каких-либо объяснительных оговорок).

Сознание этого я тоже хотел выразить в «Тетради Вероники». Кое-где в этой книге сказалось мое памятование об одном из «пунктов» учения Сведенборга о человеке, который сотворен «незаконченным» и «несовершенным» для того, чтобы над ним, в дальнейшем, могло работать То, о Чем лучше молчать (особенно в наше, столь разумное время).

Наблюдая детей в возрасте моей дочери из ее «Тетради», я удивляюсь теперь, как я мог увидеть столь многое за первые шесть месяцев жизни Вероники.

Однако это было. И ныне, когда существует уже десяток переводов «Тетради», я снова благодарю мою дочь за ее и «мою» книгу — самую счастливую во всей моей «творческой жизни».

|14 июля 1989|

москва

посвящение

белеют снега без меня перечти уже взрослой о ты моя айкакая (это слово твое в твоем доме второе) тьмой головы ныне ширится тьма без умов нашей бедной Земли книжечку эту и снова белеют снега

|14 ноября 1983|

вместо предисловия

[дочери]

Ты еще не говоришь словами. Ты выражаешься — лицом, улыбкой, лепетом, «новорождающимися» (еще не заученными) движениями, — и это часто напоминает предрабочее состояние в занятиях поэзией (многим известна эта «содержащая нечто» тишина и некий «гул», их неоформленность в интонации и собственная ищущая сила; пробелы в ритме и напряженность пауз, более содержательных, чем некоторый «смысл»), — словом, ты — творишь, не «договаривая»… — и я, по мере возможности, старался записать из этого «недоговоренного» кое-что, подсказанное, в сущности, тобой.

И книжечка эта сознательно посвящена твоему «бессловесному» (но — творящему, — как я уже сказал) периоду.

Потом — поговорим словами (но это уже будет иное).

Тебе — дарят. Любовь. Игрушки. Мою любовь — ты знаешь. «Игрушки»? В их качестве, включаю в твою книжечку несколько давних моих багателей.

Иногда я пою тебе (плохо). Как спели бы тебе твои прабабки и прадеды с отцовской стороны. Пусть дойдут до тебя некоторые из их песен — в вариациях твоего отца. Включаю в книжечку и две мои юношеские сказки. Мог ли я тогда вообразить, что, через четверть века, у меня родится — такая дочь.

|14 июля 1983|

два эпиграфа

Вероника, ты обязательна… Леонид Лавров …И Волосы Вероники, даже здесь — я заплетал, расплетал, я заплетаю, расплетаю, я заплетаю. Пауль Целан

пролог: пение-патерия

Если мы это нарушим, пусть

в Волге утонет хмель,

а железо всплывет.

Из булгаро-русского договора 985 года если пройду для тебя то хмель потонет в-любви-как-в-море (ай-ийя-юр) когда же пройдешь без меня железо всплывет из-пенья-как-моря (ай-ийя-юр)

|1983–1984|

Москва — Каунас

в день первой встречи

благоговения облако это замедленное смотренье мое… — и какое самоузнавание мира другого близко — кружится?.. — не взгляд — а нетронутое Слово-Лицо: о недолгое равенство: Одно — не сказать! ибо равное Смотрится равным молчанием (Одно — как лицо — Одному)

|18 января 1983|

первая неделя дочери

тишина где ребенок — неровная будто в пределах — из ломкости светотеней: пустота! — ибо мир Возрастает в нем — чтобы Слушать Себя Полнотой

|22 января 1983|

небо-проигрыватель

с полей продолжаясь из боли скоро дитя мое будет и шуберт-тебе Всегда-Unvollendete где-то над болью чтоб не завершаться с полей

|1983, февраль|

или — кто же мне любит

чем же люблю? или — кто же мне любит? не знаю ибо — при всем непотребстве так часто ныне к младенцу как будто — собой не меняясь — я свято-боляще (кру́гом мне кружится) чист

|4 марта 1983|

появление в улыбке

а раскрылся цветок — на лице улыбаться: обновленная (столь в одиночестве) вздрогнула мама обратная: о этот круг! закружи меня так: не придти ни в себя ни в виденья: слава Пощаде как Богу — за странно-единственный раз: сузился — и промелькнул! ни конца ни начала не знаю: лишь световорот! (и так странно включая — меня)

|4 марта 1983|

в дни болезни

1.

болезнь младенца беспокойство деревьев

2.

в бархате цветов засыпаю ворочаясь щеками ворочаясь средь крупных: как сон из кругов неуклюжих: слез запоздало-ненужных: будто — для матери… а для кого же? ясно — тем более в месиве — ясно: уж — не для Господа

3.

и были однажды деревья как братья в тумане: в их бедность Бог средь сугробов Входил (Продолжая молчанье мое как работу: тоской — средь деревьев)

4.

о Боже вздрог ребенка

|11–12 марта 1983|

начало «периода сходств»

а силы встревожены рода — и веют и кружат как ветер-и-свет — проводя по лицу облако за облаком: все — выражения исчезнувших лиц — чтоб выявить чтоб утвердить — «окончательный» облик — твой: огнем — устоявшим в вихре! — (не тем же ли жаром — засматриваясь — вздрагиваю: словно — средь некого пенья? — боль — входит как ветер)

|1983, март|

и: не прикасаясь

надо бояться и пальчиков детских и листьев чутких — черемухи: ибо: страшное в мире — ничто и никто: кроме Бога (мощнее добра! — и умолкни — запомнив): и кроме: знаешь — тебя

|22 апреля 1983|

продолжение «периода сходств»

промелькивает: тень? материнская? из глуби какой: из молчания времени — клада забытого? сон и не сон: свет — доходя до лица: раскрывание кого же глубокого со вспыхнувшей связью — белеть и темнеть подымающей быть может и древнее поле и ветр? грусть ли — мерцанием — в личике блужданья-отца перво-кругом неведомым в попытках — опять обнаружиться в буре взыгравшейся рода? спишь ли… — а бдительно — ширясь усиливаясь — обще-сияние: мукой выковываясь где же таится он — твой свеже-и-перво-введенный облик — средь многих других?

|1983, апрель|

спокойствие гласного